Ты и я

      Твой мозг трудится в фоновом режиме, без твоего ведома и согласия. Он переваривает информацию, обдумывая ее со всех сторон. Я позволял рабочим задачам сутками томиться в голове, пока решение не всплывало из ниоткуда. А проблема моего брака годами тихо кипела на слабом огне где-то на задворках сознания — я закрывал на нее глаза, но никогда о ней не забывал.       С того момента, как я встретил Лендона, мой мозг не останавливался. В 3:41 утра я резко проснулся в его гостевой спальне и осознал с кристальной, черт возьми, ясностью.       Я совершенно потерял голову от Лендона Ларсена.       Я жаждал всего, что с ним связано.       И я, безусловно, проваливался в омут чувств к нему.       Какого черта? Как это произошло? Мы были друзьями, лучшими друзьями. Как я перескочил с дружбы на… что? О чем я вообще думал? Что значило, я проваливался в омут чувств? Я и так считал Лендона невероятным — идеальным отцом, замечательным человеком, одним из лучших, кого встречал. Но ведь можно думать так о ком-то и не быть влюбленным, правда? Это восхищение, не так ли? Я ценил его как друга. Обожал как личность.       Я хотел запустить пальцы ему в волосы и притянуть его к себе, так близко, как мы сидели в винном баре. Нет, еще ближе. Хотел коснуться губами его щеки, подбородка, поцеловать его закрытые, трепещущие веки. Хотел почувствовать, как его дыхание сбивается у моих губ до и после того, как мы поцелуемся, будто изголодались друг по другу, будто умрем без этого, будто он чувствовал то же, что и я.       Я перекатился на спину и яростно заморгал, глядя в потолок. В потолок Лендона. Господи, я находился в его доме. Стена за головой примыкала к его спальне. Он спал в нескольких футах от меня, а я воображал, как целую его. Хуже того — воображал, что он хотел, чтобы я его поцеловал, и что хотел поцеловать меня в ответ.       По венам потек жар, словно кровь превратилась в жидкое стекло. Нахлынули воспоминания. Все наши моменты, все время, что мы провели вместе. Ярмарка. Как мы делили еду, как касался губами его пальцев. Тоскливая пустота, начиная с вторника, когда я чувствовал себя потерянным и опустошенным без Лендона. Вторник, Боже, вторник. Наше свидание — потому что это было именно оно, я сам сделал его таким, — и как нас все ближе и ближе притягивало друг к другу. То, что я ему говорил.       Каждый момент ощущался как гвоздь в сердце.       Воспоминания внезапно перетекали в фантазии. Что, если бы я поцеловал его в щеку в винном баре? Если бы взял его за руку на ярмарке? Что, если бы поцеловал его ладонь, испачканную маршмэллоу?       Что это все значило? Меня привлекали мужчины? Я должен был знать, правда?       Разобраться в этом до сорока лет и до того, как запал на лучшего друга.       Лендон понял это, уже будучи взрослым, — шепнул внутренний голос. Он стал взрослым мужчиной, прежде чем понял. Как Лендон осознал, что он гей? Он был уклончив в деталях. Сказал только, что у него «открылись глаза». Это было что-то вроде того, что творилось со мной? Потому что мои глаза теперь широко распахнулись, и я смотрел в лицо правде, которая била наотмашь. Спросить бы Лендона, как он все это понял…       Неужели все сводилось к Лендону? Все мои мысли, кажется, начинались и заканчивались им.       И это должно было послужить знаком, явной, черт возьми, подсказкой. Если бы это было что-то другое, я бы сейчас пошел к нему. Спросил бы совета, как спрашивал, как готовить или как поступить с Эмом и…       Черт, Эммет.       Господи, Лендон — отец Боуэна. Отец лучшего друга Эммета. Как сильно человек может испортить жизнь собственному сыну? Похоже, я все еще выяснял пределы.       Я же не мог спросить Лендона прямо. Эй, кажется, я на тебя запал. Никогда не чувствовал такого к парню, но не хочешь показать мне, как это бывает? Боже, нет. Я смотрел в потолок, пытаясь совладать с роем мыслей в голове. Ничего не утихало. Хотелось кричать.       Я хотел его. Хотел, чтобы Лендон вошел в эту дверь и объяснил мне, что я чувствовал, помог разобраться.       Черт, я так сильно его жаждал. Больше того, с ним я чувствовал себя желанным. Будто я — мое существование, мои мысли, мой чудной взгляд на мир, мои надежды, мечты, желания, мое паршивое кулинарное мастерство, мои неуклюжие попытки быть отцом, мои неловкие броски мешочков мимо цели, мои странные предпочтения в вине — все, что составляло меня, было нормально для Лендона. Может, даже больше, чем нормально. Он не хотел оттеснить меня в сторону, выгнать на парковку или вырезать из этого мира, пока я не почувствую, что у меня нет выбора, кроме как исчезнуть.       Я был таким, какой есть, а он улыбался мне, будто хотел, чтобы все это присутствовало в его жизни.       Я схватил телефон с тумбочки и спрятал под одеяло. Меня, как горным течением, унесло в паранойю. Что, если Лендон проснется, встанет и увидит свет от экрана через щель под дверью? Я ловил Эммета за таким, когда тот был младше. Что, если Лендон постучит и попросится войти, а потом увидит, что я собираюсь гуглить? Что, если я увижу его, открою рот, и все вырвется наружу?       Я смотрел на страницы Google. Дрожащими пальцами набрал: Что делать, если ты осознал себя геем в зрелом возрасте?       Поисковик выдал кучу результатов. Практически все были ориентированы на подростков: как понять свои первые чувства, как говорить с родителями.       Первый подходящий результат был от AARP — про пенсионеров, которые исследуют свою сексуальность в семьдесят и восемьдесят лет. Я вспомнил свою шутку про подругу на инвалидной коляске. Мы с Лендоном тогда смеялись. Теперь я представил его в той коляске.       Я кликнул еще на один из результатов поиска — руководство, как признаться в ориентации будучи взрослым. Буквально проглотил статью. Найди свою правду, живи своей подлинной жизнью, прими того, кем хочешь быть. Такие послания перемежались историями — хорошими и плохими — о мужчинах, которые ждали до сорока или пятидесяти лет, чтобы совершить каминг-аут.       Но все эти мужчины знали, что их привлекают другие мужчины, задолго до того, как открылись. Они не сидели под одеялом посреди ночи, гугля, что значит внезапно начать фантазировать, как целуешь своего лучшего друга.       Еще одна веб-страница. Обычно есть признаки. Сигналы, которые, если оглянуться назад, могут подсказать, когда началось влечение к своему полу. Часто человек может вспомнить ранний опыт, когда впервые это почувствовал.       Было ли такое? Я отложил телефон и задумался. Влюблялся ли я когда-нибудь в другого мужчину? Голова пошла кругом. Я вспоминал лица знакомых и друзей из прошлого, вплоть до первого класса, когда Джимми Ли пнул меня по голени, а потом попросил поделиться апельсином.       Ничего. Ничего похожего на пожар, бушевавший внутри меня. Ничего похожего на то, как весь мой мир сконцентрировался вокруг Лендона.       Как я мог быть настолько слеп, что не заметил, как Лендон стал его центром?       Мысли о нем поглощали меня. Теперь, представив нас вместе, я не мог перестать об этом думать. Я хотел его поцеловать. Коснуться его. Провести ладонями по его рукам, по бицепсам, по плечам. Зарыться пальцами в волосы, притянуть его ближе, прижаться к нему всем телом. Хотел, чтобы он оказался надо мной, придавил всем весом — на этой кровати, на моей кровати, на его кровати…       Черт. Меня бросило в жар. Я даже подумал, что загорюсь. Мой член подал признаки жизни, я сердито посмотрел вниз. Серьезно? Сейчас? У меня не случалось эрекции с тех пор, как умерла Райли. Нет, даже дольше. Мы не занимались любовью годами. Кроме редких случаев в душе и одного неловкого влажного сна, моя сексуальная жизнь была пустыней. Мое либидо решило устроить триумфальное возвращение именно в доме Лендона? Нет, я не собираюсь мастурбировать в его кровати, когда он спит за стенкой. Ни за что. Заколотилось сердце, я вцепился в матрас. Болезненно твердый член натягивал ткань боксеров, одолженных Лендоном. Я не мог дышать. Не мог пошевелиться. А когда пытался, каждый раз казалось, что скольжение одеяла — это прикосновение Лендона, или движение собственной ноги — его нога, прижимающаяся ко мне. Я повернул голову и представил его губы на ключице. Сжал простыни, воображая, как переплетаю наши пальцы. Невольно дернул бедрами. Я так отчаянно хотел, чтобы он оказался рядом, отвечал на мои движения, прижимался ко мне, обнимал.       Мне не удалось сдержать стон. Я перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку Лендона. Черт, черт. Что, если он услышал? Что, если бы вошел и увидел меня таким? Потным, с эрегированным членом, почти лиловым от напряжения, задыхающегося, шепчущего его имя, пока комкал простыни на его кровати?       Ужас не смыл мое вожделение, как я надеялся. Лежа на животе, я мог по-настоящему двигаться, и с закрытыми глазами начал тереться о матрас гостевой кровати Лендона. Представляя, как мы целовались. Мы могли бы поцеловаться столько раз: на ярмарке, в баре, на моем диване. На кухне Лендона. Что, если бы я прижал его к кухонной стойке?       Что, если бы он был в этой кровати со мной? Если бы его ладони скользили по бокам, стягивая с меня футболку? Что, если бы он обхватил меня за грудь со спины и уткнулся лицом в затылок?       Я представлял, как он переворачивает меня и заключает мое лицо в ладони. Как раздвигаю ноги, а он устраивается у меня между бедрами. Я залез в одолженные боксеры, сжав основание члена. Фантазия продолжалась. Лендон лежал на мне, придавливая своим весом, упираясь локтями в матрас у моей головы, глядя мне прямо в глаза. Наши тела соединялись, он шептал мое имя между поцелуями, прежде чем толкнуться мне навстречу...       Я кончил с приглушенным криком, уткнувшись в подушку Лендона.       Господи. Черт возьми, Господи. Моя сперма растеклась по матрасу, по простыням. Простыням Лендона.       Я вскочил с кровати со всей возможной скоростью. Схватив с комода грязную футболку, я попытался все вытереть. Это была кровать Лендона, и я, блядь, не сомневался, что он прекрасно знал о происхождении подобных пятен на белье.       Я тер и тер, пока не удалил с хлопчатобумажной ткани все, что мог. То же самое сделал с боксерами Лендона, стоя без штанов, как Дональд Дак, вытирая трусы своей футболкой и сидя на краю гостевой кровати.       Черт, я только что кончил, думая о лучшем друге.       Лендон никогда не давал намека, что чувствовал ко мне что-то большее, чем дружбу. Ни слова, ни малейшего намека. То, что он гей, не значило, что он влюбляется в каждого мужчину, которого встречает.       Я, наверно, совсем не в его вкусе. Даже близко не его типаж. Я недостаточно привлекательный, недостаточно интересный для такого мужчины, как Лендон. Я нескладный, худой, весь состою из острых углов и странностей. Лендон мог заполучить кого угодно. Разве он не хотел сменить столик в винном баре? И он отшатнулся, как будто его ударило молнией, когда нас увидела Энни.       Я вел себя нелепо.       Лендон так быстро стал для меня всем. Теперь я понимал, что стремительно терял голову, но… разве любовь не начинается выше пояса? Он был великолепен, я знал это с первого взгляда, но мое сердце покорило все остальное в нем.       Это притяжение ко всему, что связано с Лендоном, убивало меня, а желание было живым, дышащим, ноющим существом внутри моего тела.       Готов ли я рискнуть потерять Лендона и все, что у нас было, если признаюсь, как много он для меня значит? Смогу ли вынести, если он отдалится? Если ему будет неловко рядом со мной? Что, если он решит прекратить нашу дружбу?       Часы на телефоне показали 4:00 утра.       Прощай, хороший сон. Если я сейчас закрою глаза, мне будет сниться только Лендон. Он и я в другой вселенной, где мы вместе, где наши сыновья не лучшие друзья. Где я красивее, интереснее, опытнее, изящнее — все качества, что Лендон мог бы желать в мужчине.       Вместо сна я сидел в кровати, бесконечно гуглил. Гей. Бисексуал. Что делать, если влюбился в мужчину. Каминг-аут в сорок. Я влюбился в лучшего друга. Как скрыть свои чувства. Как разлюбить кого-то. Просматривая результаты очередного запроса — что делать, когда кто-то значит для тебя все, а ты для него нет — я провалился в беспокойный сон и проснулся в панике. Телефон лежал экраном вниз на кровати, я сам вниз лицом. Дверь была закрыта, простыни запутались вокруг коленей, а из кухни через коридор доносились звуки смеха и шипящего бекона.       Лендон. Боуэн. Эммет. Я прижал подушку к лицу и вдохнул. Хотелось кричать. Хотелось вдыхать, пока горло не забьется пухом и я не перестану дышать.

      На кухне меня ждало все, что я хотел в своей жизни. Эммет с Боуэном сидели за стойкой, подшучивая друг над другом, перед пустыми тарелками, ожидая, пока Лендон напротив приготовит яичницу и пожарит бекон. Все были взъерошены после сна, в мятой одежде. Боуэн и Эммет где-то переоделись в пижамные штаны. Волосы у Эммета торчали в разные стороны. У Боуэна — собраны в небрежный пучок.       Лендон смеялся над чем-то, сказанным Эмметом. Рядом с ним стоял открытый контейнер яиц, справа — стакан апельсинового сока. Через окна над раковиной лился солнечный свет, подсвечивая его волосы и морщинки от смеха на лице.       Тепло, радость и семья, члены которой любят друг друга. Все, абсолютно все, чего я хотел в жизни. Я хотел пересечь эту кухню, обнять Лендона за талию, уткнуться лицом в изгиб его шеи. Улыбнуться и поцеловать его там, где соединяются ухо, шея и челюсть. Хотел почувствовать, как его ладонь находит мою и сжимает. Хотел разделить с ним его апельсиновый сок, лениво опираться на стойку, играя с краем его футболки. Хотел, чтобы он посмотрел на меня и улыбнулся, будто ждал меня, будто скучал. Будто думал обо мне всю ночь, как я о нем. Будто желал меня так же сильно, как я его.       Лендон раскладывал завтрак по тарелкам Эммета и Боуэна, затем вернул сковороду на плиту и начал разбивать яйца.       Я двигался как в тумане. Хотелось убежать. Или рухнуть на пол. Я подошел к Эммету, взъерошил ему волосы и поцеловал в затылок.       — Доброе утро, пап, — пробубнил он с набитым ртом яичницы.       — Привет, Люк, — Лендон ловко разбил яйцо в сковороду одной рукой. Улыбнулся. Сердце перевернулось в груди. Он кивком указал на край столешницы, где стояла кружка с одноразовым фильтром для кофе. — Попробовал сварить тебе кофе. Надеюсь, его можно пить.       — Ты же не пьешь кофе.       — Купил на этой неделе, на случай, если ты останешься ночевать на диване. — Еще одна улыбка. — Яичница будет готова через минуту.       Я не знал, что сказать. Все было слишком идеально, и все же — нет, потому что я скрывал эту тайну. Мой лучший друг был прекрасен, а я представлял, как он прижимает меня к своей кровати.       Дрожащими руками я снял фильтр с кружки и отложил в сторону. Кофейной гущи было многовато.       Лендон был прекрасен во многом, но навык приготовления кофе явно не входил в список его достоинств. Первый глоток обжег рот, словно расплавленный деготь. Я взглянул на Лендона через плиту. Он смотрел на меня. Проглотить? Нет, не смог. Я аккуратно выплюнул кофе обратно в кружку. Боуэн с Эмметом захихикали, как четырехлетки.       — Я все испортил, да?       Лендон продолжал улыбаться. Он взял тарелку из стопки у плиты и выложил на нее щедрую порцию яичницы. На сковороде шипел бекон. Лендон выловил два кусочка и положил их крест-накрест.       — Немного крепковато, — я показал на середину фильтра. — Может, вот столько кофе засыпать?       — В следующий раз, — Лендон протянул мне тарелку. — Голодный?       Я думал, что меня стошнит, если притронусь к еде, но взял тарелку и выдавил улыбку. Сел рядом с Эмметом и начал жевать. Черт, яичница была восхитительной. Но я заметил, как Эммет жадно смотрит на мою тарелку, и отдал ему половину.       — Надо было назвать тебя Пылесосом.       Лендон не понял шутки, а вот Эммет — да. Он фыркнул, доедая свою порцию яичницы. Лендон ел, стоя у раковины, и расспрашивал ребят о планах на озеро.       Я настоял, чтобы он сел, пока сам помою посуду. Лучше бы он остался на месте — я хотел обнять его за талию, поцеловать, сказать «доброе утро», «спасибо», «привет, красавчик», «ты невероятный, даже когда портишь кофе». Но мне было нужно, чтобы нас разделяло хотя бы пять футов. Я вытирал посуду, а он смотрел, подперев подбородок рукой. Мальчишки с топотом унеслись наверх собираться, мы слышали, как они гремели над нашими головами, будто стадо слонов.       — Удивительно, что потолок еще не рухнул, — задумчиво сказал Лендон. — Я раз десять беспокоился за этот старый дом.       Через двадцать минут Боуэн с Эмметом были готовы. Я попросил подбросить меня до дома по пути к озеру.       — Постираю твои вещи, — пробормотал я Лендону.       Я скомкал свою испачканную футболку и его боксеры, а сам был в джинсах и его ночной футболке, следуя за ребятами к машине Боуэна. Это походило на марш позора, только без приятных моментов, которые обычно тому предшествуют.       — Мы все еще идем вечером?       Черт. Я же его пригласил, да? Мог бы сослаться на срочные дела по страховке. Типа чьи-то тарифы взлетели, и мне срочно нужно пересчитать таблицы, сбалансировать риски по-новому.       Но, конечно, я не мог. Я хотел каждую минуту, каждую секунду рядом с Лендоном. Хотел быть с ним, даже если не держу его за руку, даже если мы никогда не будем вместе, потому что жизнь, в которой присутствовал он, в миллион раз лучше, чем без него.       — Да. Заеду около пяти. Пойдем в центр вместе.       — Отлично. Жду с нетерпением.

***

      Ожидание, пока наступит пять вечера, сначала казалось вечностью. А потом время пролетело слишком быстро.       Я нервничал перед прогулкой по галереям гораздо сильнее, чем перед нашим свиданием в Juice Butter. Столько переживаний из-за желания выглядеть так же утонченно, как Лендон. Я хотел, чтобы он посмотрел на меня, и ему понравилось. Это желание никуда не делось, но все, что я надевал, выглядело так, будто я слишком стараюсь.       Подошел свитер, сшитый словно на десятилетнего. Чери была права: он подчеркивал все мои достоинства. Талия казалась тоньше — она и была такой — а ткань создавала иллюзию широких плеч. Я выглядел, по крайней мере с намеком на приличную фигуру. Натянул облегающие джинсы, которые она мне подобрала, надел ботинки и почистил зубы.       «Эй, Гугл, — подумал я. — Как самому себе разбить сердце, чтобы никто другой не успел?»       Ровно в пять я позвонил в дверь Лендона. Минуту спустя мы уже шли в центр. Лендон был в темных облегающих джинсах и кремовой футболке. Так просто. Так убийственно. Тот же одеколон, что во вторник, с каждым вдохом я ощущал этот запах. Я пьянел от его аромата, от его вида. Держал руки в карманах, впиваясь пальцами в бедра, чтобы не схватить его за руку.       — Как дела? — спросил Лендон.       Я не сказал ни слова, кроме «привет», когда он открыл дверь.       — Все круто!       Я попытался улыбнуться. Наверно, выглядел как шимпанзе, скалящийся от страха. Какое там круто. Я был в ужасе. Как я вел себя до прошлой ночи? Как общался с Лендоном, когда тот был просто лучшим другом, а не тем, в кого я стремительно влюблялся? Я отчаянно притворялся, что не хотел его всем своим существом. А в итоге просто молчал и хмурился, будто превратился в Эммета.       Эта дистанция была неестественной. Сдерживаться — все равно что сдирать болячки с незаживших ран.       Мы добрались до центра, и я не выпалил свой секрет — уже победа. Лендон говорил о возрождении Старого города, показывал на отреставрированные дома или новые, построенные под старину. Я кивал, а как только мы пришли, повел его к ближайшему уличному бару.       — Два бокала вина, — сказал я, хлопнув двадцатку на стойку. — Самое крепкое, самое насыщенное.       — Есть мальбек, — ответил бармен, крепкий мужчина в джинсах, клетчатой рубашке и сером стетсоне. — Подойдет?       — Ага.       Я сдержался, чтобы не попросить двойную порцию. Или тройную. И не опрокинул бокал залпом. Чокнулся с Лендоном, мы пошли через улицу, мимо сцены, где группа еще настраивалась, к уличным галереям.       Он лип ко мне, как клей. Я обещал рассказать ему все о произведениях искусства, но еле выдавливал пару слов о каждой работе. Я потягивал вино, держа свободную руку в кармане. Чувствовал, как он задевал мое плечо или грудь, когда наклонялся, разглядывая рисунок, картину или деревянную скульптуру, у которых мы останавливались.       Его тепло пробиралось под кожу, сжигая меня изнутри. Мне нужен был воздух. Нужен был он. Нужно было дышать.       Мы взяли тако и чуррос в фудтраке в конце квартала. Ели, гуляли и вернулись на площадь, когда кавер-группа заканчивала вторую песню. Это были мужчины средних лет, городские ковбои с гитарами и микрофонами, исполняющие классику кантри. Начали с Гарта Брукса и Трейси Берда, а когда подошли мы, зазвучали первые аккорды «Achy Breaky Heart» Билли Рэя Сайруса. Толпа взревела. Женщины в коротких шортах, фланелевых рубашках и ковбойских сапогах выстроились рядом с мужчинами в джинсах Wrangler и стетсонах. Лендон положил ладонь мне на плечо.       — Пожалуйста, скажи, что ты умеешь танцевать лайн-дэнс.       — Мне было десять, и я жил в Техасе, когда вышла эта песня. Я могу станцевать его во сне.       Я остро чувствовал его прикосновение, давление его пальцев на мышцы сквозь тонкую ткань свитера. Я замер, надеясь, что он никогда не уберет руку, что мы так и останемся навсегда.       Он потянул меня к отгороженному под танцпол участку улицы. Прикосновение длилось лишь миг, секунду, но ладонь горела там, где его кожа коснулась моей. Он смеялся, выстраиваясь рядом с короткостриженой брюнеткой в джинсовой мини-юбке. Она окинула его оценивающим взглядом.       Лендон двигался в ритме: грейпвайн, пятка-носок, поворот. Хлопал в такт. Повторил. Право-лево-право. Пятка вперед, носок назад. Брюнетка споткнулась на одном из поворотов и оказалась в его руках. Захихикала, когда он помог ей выпрямиться. Он повернулся ко мне, широко открыв глаза, беззвучно произнес «упс» и засмеялся. Пятка-носок. Хлопок. Грейпвайн, скольжение.       Брюнетка с подругой последовали за нами, когда песня закончилась. Я направился прямиком к барной тележке, нуждаясь в срочном подкреплении. Девушки разглядывали Лендона, а я купил четыре пластиковых стакана вина, пока он болтал.       — В мой налейте побольше, — попросил я, сунув десятку в банку для чаевых.       Бармен наполнил мой стакан до краев, и я осушил половину одним глотком.       Брианна, брюнетка и Уитни, ее подруга, восторгались арт-прогулкой, уличной вечеринкой и кавер-группой. Они спрашивали Лендона, часто ли тот бывает в центре, и как они могли его раньше не заметить? Уитни переключила внимание на меня, когда я передал ей стакан вина, отметила, как это галантно. Я кивнул, стараясь не выдавать, что мои глаза то и дело тянулись к Лендону.       — Не хотите к нам присоединиться? — спросила Брианна. — Мы собирались взять закуски и, может, еще потанцевать.       Лендон посмотрел на меня. В его глазах читался вопрос. Решать мне. Если я захочу познакомиться с этими девушками, он проведет вечер, очаровывая их, заставляя смеяться, и, вероятно, постарается выставить меня в лучшем свете. Он был готов быть моим напарником. Но я этого совсем не хотел.       — Простите, дамы, — протянул я. — Мы с другом заскочили только за угощениями для моей собаки.       Я знал, что в паре кварталов есть бутик для животных. Я надеялся, тот оставался открыт, чтобы моя ложь выглядела правдоподобно.       Они что-то разочарованно промычали и позвали нас вернуться, как только закончим дела. Мы кивнули, улыбнулись и ретировались на другой конец площади, пока кавер-группа зажигала под «Booze Cruise» Blackjack Billy.       — У тебя нет собаки.       Лендон бросил на меня взгляд, пока мы пробирались сквозь толпу.       — Подумал, они не поверят, если скажу, что нам надо поговорить с человеком насчет лошади.       И снова его смех. Как я мог быть таким чертовски везучим? И таким чертовски проклятым?       Мы заглядывали в витрины бутиков. Лендон указывал на антикварные безделушки, техасские поделки и первые издания книг, полуистлевшие, будто оставшиеся с фургонов 19-го века. Каждый раз, когда ему что-то нравилось, он поворачивался ко мне, наклонялся, показывал. В эти моменты я чувствовал себя выигравшим в лотерею. Его взгляд задеживался на мне. Его ладонь касалась моего запястья, плеча, руки. Он наклонялся и прикасался ко мне только из-за громкой музыки, сотрясавшей воздух. Я знал это. Но не мог перестать искать смысл в каждом его движении, в каждой улыбке, в каждом легком касании его пальцев.       Я придумывал причины, выискивая скрытое желание и тайную тоску в обыденном и простом. Хватит. Он твой лучший друг. Все пустоты исчезли, тени рассеялись. Мы были в ярком, насыщенном мире — гирлянды, красный кирпич, сено, разбросанное по асфальту. Но Лендон притягивал мой взгляд и все мое внимание. Все, что я чувствовал, все, что видел, сплеталось вокруг него.       Мы вернулись на площадь, на противоположную сторону от того места, где бродили Брианна и Уитни. Улицы кишели народом, толпа ревела, пока кавер-группа наяривала «Save a Horse, Ride a Cowboy». Лендон покачивался в такт музыке, допивая остатки вина.       — Я принесу еще, — сказал я, уходя, не дав ему ответить.       Мне нужно было проветрить голову.       — Три вина, — бросил я бармену.       Первое опрокинул залпом. Не знаю, что за сорт, но точно дешевый. Жидкость обожгла, как зажженная спичка. Бармен молчал, но наполнил стаканы щедрее, чем кто-либо до него. Я сунул ему двадцатку на чай.       — Держись, приятель, — сказал он.       Я вернулся с вином к Лендону. Все секунды, что потратил, пытаясь совладать с нервами, оказались напрасными. Его улыбка захватила меня, разорвала на части. Мы соприкоснулись пальцами, когда он брал пластиковый стакан. Его руки — такие умелые, заботливые, нежные. Он приклеивал провода скотчем, кормил старшеклассников, проводил пальцем по моему тату. Каково бы это было, если бы они скользнули по моей груди?       Он что-то сказал, но я не расслышал из-за группы, игравшей «The Devil Went Down to Georgia». Вместо этого я воображал слова, которые хотел от него услышать: Я хочу тебя, Люк, поцелуй меня, я тоже о тебе мечтал.       Мы всегда были в такой идеальной гармонии. Каково бы это было в постели? Его губы на моих, наше дыхание едино, сердца бьются в унисон? Пот смешивается, пальцы сплетаются. Он прижимается ко мне — оказывается внутри меня. Он шепчет мое имя. Люк.       — Ты в порядке?       Его дыхание пощекотало мне шею и ухо.       — Много народу, — солгал я. — Обычно я не лезу в такие толпы.       Хотя нет, не солгал, но и близко не озвучил того, что меня терзало.       — Понимаю. Я тоже предпочитаю что-то более камерное. Хочешь вернемся домой?       Вернуться вместе домой. Черт, как же я хотел, чтобы это было правдой, — боль от этого желания пронзала, как нож в боку. Я кивнул.       Шум уличной вечеринки стихал, по мере того, как мы удалялись. Группа, толпа, музыка остались позади. Адреналин бурлил в венах, пропитывал мышцы. Не делай ничего. Никогда в жизни я никого так не желал, не тосковал, не мучился, как из-за Лендона. Не рискуй этим. Я схватил его за руку, останавливая на тротуаре. Он обернулся, в глазах — недоумение. Я больше не мог сопротивляться. Обхватив его лицо, я провел большим пальцем по его идеальной щеке — от виска до подбородка. Скользнул ладонью к затылку, запуская пальцы в его короткие волосы.       Рядом стоял пикап. Я вел к нему Лендона — шаг, другой, — мы двигались в унисон, будто он знал, что я сделаю, раньше меня самого.       Мы все еще держались за руки. Я все еще перебирал пальцами его волосы. Наши взгляды встретились. Мир закружился. Я был пьян — от ночи, от вина, от него. От того, что сдерживался, что влюблялся, что был так чертовски слеп ко всему, что чувствовал, пока все это не обрушилось на меня разом.       Я прошептал его имя. Наклонился, не отводя глаз, и коснулся его губ своими. У Лендона сбилось дыхание. Я снова соединил наши губы — сухое касание кожи, пропитанной вином. Закрыл глаза.       Лендон словно взорвался. Он сжал в кулаке мой свитер, развернул меня, прижал к пикапу, затем рванул на себя. Я оказался зажат между дверью пикапа и гранитом его тела. Дав мне лишь полсекунды на выдох он вновь впился мне в губы.       Ни одна моя фантазия даже не приближалась к реальности поцелуя с Лендоном. Его поцелуй поглощал меня, сжигал, как лесной пожар. Окружающий мир сузился до него, до ощущения его тела, до его губ на моих губах. Я застонал, он проглотил этот звук. Он выдохнул, а я провел языком по его нижней губе. Вобрал в себя его дыхание. Я не мог насытиться. Никогда бы не насытился.       — Нет. — Лендон отшатнулся. Отступил на несколько футов, пока не врезался в штакетник. Округлил глаза. — Нет, черт, Люк. Нет.       Я потянулся к нему. Я все еще ощущал его вкус, его самого в своих объятиях.       — Лендон…       — Мы не можем. Не можем.       — Почему?       Я не мог думать. Не мог рассуждать. Во всем мире существовал только он. Он смотрел на меня.       — Не хочу быть твоей ошибкой.       Я пытался найти слова, хоть какие-то. Шевелил губами. Но голос пропал.       — Думаю, тебе стоит вызвать такси, — прошептал Лендон. — Этого не было. Я никогда не подниму эту тему, ясно? Мы справимся. Все нормально. — Я не знал, убеждал он меня или себя. — Увидимся, Люк.       Никогда не увидимся. Он ушел, в сторону своего дома, исчезая вдали. Я смотрел ему вслед, и все краски мира потускнели.