Ты и я

      Я встретил Лендона на стадионе в пятницу днем. Он был внизу на поле — разматывал электрический кабель из туннеля.       На трибунах сидела Бетани, расслабленная и безмятежная, ее длинные волосы шевелил ветер. Становилось прохладнее, она была в джинсах и худи с лого Last Waters — на груди у нее красовался номер 16 Боуэна, он же был вышит стразами на спине. Заметив, как я спускаюсь с парковки, она помахала.       — Привет, Люк!       Ее голос заставил Лендона поднять голову. Мы посмотрели друг на друга через зачетную зону. Я слишком долго стоял как вкопанный, просто впитывая его образ. Между нами заискрило электричество — будто оголенный провод нашей связи оказался в чистом кислороде. Я сбился с шага и с широкой улыбкой побежал к нему через поле. Он бросил свои дела и наблюдал за мной.       Как ни назови происходящее между нами — химией, гормонами, сказочной влюбленностью — мы были обречены на провал, если собирались «скрывать» это вот так. Я поздоровался с Бетани, прежде чем мы с Лендоном исчезли под трибунами. А там продолжили с того места, где остановились восемнадцать часов назад. Я врезался спиной в бетонную стену туннеля. Лендон положил ладони по обе стороны от моей головы. Меньше чем через вдох наши губы уже нашли друг друга.       После восемнадцати часов разлуки его вкус ударил в мозг как разряд молнии. Он застонал мне в губы. Прошептал: «Люк», и «Ты даже не представляешь, что со мной делаешь».       Как мы могли раньше не целоваться вот так? Как умудрялись проводить вместе недели, делить крошечную кабинку в Juice & Butter, есть одно на двоих шоколадное яйцо во фритюре, лежать бок о бок на диване в два часа ночи, смотреть Netflix босиком — и устоять перед этим притяжением? Я вцепился в него, провел ладонями по спине вниз к талии. Осмелел и сжал обеими руками ягодицы.       Он прервал поцелуй ругательством — я впервые услышал подобное из его уст, — и уткнулся лицом мне в шею. Тяжело дышал прямо туда, где бился мой пульс. Его член был горячим, твердым и упирался в мой. Я улыбнулся ему в волосы и поцеловал в висок, в ухо, ощущая, как он дрожал.       — Ты даже не представляешь, — повторил он, отстраняясь и заглядывая мне в глаза. — Что со мной делаешь. Совершенно не представляешь.       Лендон вывернул меня наизнанку, полностью перекроил весь мой мир. Он заставил меня думать о завтрашнем дне, и о послезавтрашнем, и о том, сколько часов осталось до того, как я увижу его улыбку, услышу его голос и почувствую его прикосновение. Он заставил меня ощутить нечто большее, чем счастье и волнение. Вещи вроде предвкушения. Потенциала. Вечности.       Я надеялся, что он чувствовал хотя бы малую толику того, что бушевало у меня внутри. Хотя бы каплю.       Мы стояли, держась за руки, в трех дюймах друг от друга, и ждали, пока у обоих успокоится сердцебиение, болтая о том, как прошла пятница и о наших парнях. Наконец мы приобрели презентабельный вид. Прежде чем мы вышли из туннеля, я пригладил пальцами его волосы Он поцеловал меня в ладонь, и бросил на меня такой взгляд — полный тоски, обожания и радости — что я едва устоял на ногах.       На следующие два часа нас поглотила предматчевая суета. Когда приехали Эммет с Боуэном, мы махали им, прыгали и выкрикивали их имена из зачетной зоны. Случись это пару недель назад, я бы не сомневался, что Эммет отречется от меня за такую выходку, но сейчас я размахивал обеими руками над головой и орал: «Давай, 99-й!»       Боуэн победно вскинул оба кулака и широко улыбнулся. Эммет отмахнулся и покачал головой, но перед тем как скрыться в здании спорткомплекса, обернулся и помахал еще раз. Даже с расстояния в полполя я видел его улыбку. Она как солнце согрела мне лицо.       Мы отметили стартовый свисток бутылками диетического Dr Pepper, которые Энни тайком принесла из буфета на наш мостик. Я пересказал Лендону то, что Эммет говорил мне о пути команды к плей-офф и их шансах. Лендон согласился и велел мне внимательно следить за тем, как Эммет руководит защитой в этой игре, потому что победа или поражение будут зависеть от того, сможет ли он выстроить ту самую кирпичную стену, которой прославился. Если да, то у Боуэна будет пространство, чтобы разорвать защиту противника.       — Большинство людей думает, что футбол — исключительно про нападение и квотербека, но не имеет значения, насколько крут квотербек, если у него нет железобетонной защиты. Боуэн был бы никем без Эммета.       Всю первую половину игры я не сводил глаз с сына. Дышал в унисон с ним в ожидании снэпов. Переставал дышать, когда мяч приходил в движение, когда двигался он, когда он врезался в центр нападения и рушил тщательно выверенные комбинации противника. Я выуживал из каши в своей голове термины, которым меня научил Лендон: блиц, заблокированная реализация третьего дауна. Сэк.       Эммет блистал на поле, победоносный, как герой-завоеватель. Это была его игра. Боуэн трижды провел нападение через все поле: два тачдауна и филд-гол.       К перерыву мы спустились на поле. Мы шли быстрее, а команда задерживалась — на пути в раздевалку они застряли в пробке из-за марширующего оркестра. Я прошел мимо Эммета на бровке и улыбнулся ему. Он улыбнулся в ответ, окатив меня своей радостью на три идеальные секунды. Я услышал, как один из его товарищей по команде спросил: «Твой отец волонтерит?», и Эммет ответил: «Ага, чувак, он тут каждую неделю».       Разобравшись с водой, мы с Лендоном разделили порцию начос, щедро политых неоновым сыром, и украдкой скормили друг другу по одному ломтику. Я намеренно обхватил губами его пальцы, типа случайно, как тогда на ярмарке. Мы вернулись на свой пост на мостике. После этого я уже не мог сосредоточиться ни на чем, кроме рук Лендона. Мой взгляд метался от поля, где наши сыновья заколачивали гвозди в крышку гроба команды противника, к Лендону. К тому, как расслабленно он держал бутылку Dr Pepper, или как дотянулся до моего запястья и сжал предплечье, когда Боуэн бросил свой третий тачдаун-пас. Лендон был осторожен в прикосновениях, выверен в движениях, независимо от того, что делал. Передавал ли газировку парням из младшего состава или наливал мне бокал вина. Прижимал ли меня к себе или проводил пальцем по моей татуировке.       Однажды я узнаю, какие ощущения подарят эти руки, когда он будет заниматься со мной любовью.       Я заставил себя отвести взгляд и сосредоточиться на остатке игры, пока не создал себе очередную «ситуацию».       Мы выиграли, что стало очевидным уже через несколько минут после начала третьей четверти. Эммет так грамотно выстроил защиту в одном из розыгрышей, что это привело к перехвату, и один из его сэйфти пробежал с мячом через все поле, занеся тачдаун. Когда игра закончилась, игроки обнялись за плечи и запели школьный гимн. Оркестр подыгрывал им на оглушительной громкости.       — Пап! — Эммет нашел меня, когда я тащил баллоны с водой, а команда уже направлялась в туннель. — Пап, ты видел?       В своей форме, в щитках и бутсах, распираемый адреналином и накачанный победой, Эммет казался больше, чем просто человеком. С волос на лицо стекал пот. Он улыбался. Он улыбался всю четвертую четверть.       — Конечно! Персональная опека была гениальной, Эм. Ты заставил их попотеть.       По крайней мере, так сказал Лендон. В общих чертах я понял: Эммет перестроил защиту на ходу, приняв решение прямо на поле. Он захлопнул свою мышеловку на пару розыгрышей раньше, но правильно прочитал квотербека и надавил на него рашем, заставив бросить мяч раньше времени. Перехват.       Эммет засиял и сгреб меня в медвежьи объятия. Я получил порцию пота в лицо, впечатавшись щекой в жесткий пластик его наплечников.       — Я напишу тебе из Остина, — сказал он, отстраняясь. — Боуэну устраивают частную экскурсию по стадиону Техасского университета.       Меня кольнуло беспокойство. Следовало ли мне поехать с сыном посмотреть универ? Следовало ли отменить планы на уикенд с Лендоном, сесть в машину и рвануть в Остин с Эмметом?       Нет. Если бы Техасский университет присматривался к Эммету, он бы мне сказал. Я должен был в это верить. Боуэн просто берет лучшего друга в поездку. Мое время ездить по универам с Эмметом еще впереди.       Но если Боуэна и Бетани не будет в доме Лендона в этот уикенд, нужно ли Лендону вообще оставаться у меня?       Нет. Но какую отмазку мы придумаем для парней?       — Когда вы выезжаете?       Эммет уже убегал, следуя за последними игроками в туннель.       — Завтра утром! — крикнул он. — Мы идем на поздний ужин, а потом заваливаемся к Боуэну. Выедем пораньше.       Меня пронзила еще одна мысль. А где Бетани спала в доме Лендона? В его кровати, где спали мы с ним? В той, где, по его словам, простыни по-прежнему пахли мной? Или Бетани спала в той постели, где я осознал, что влюбляюсь в Лендона? Где я трахал матрас, пока не кончил прямо под себя? Хватит.       — Хорошо вам съездить! — крикнул я вслед сыну.       Он обернулся, снова подарил мне сияющую улыбку и скрылся в туннеле.

***

      Я понятия не имел, чего ожидать, когда мы с Лендоном приедем ко мне домой. Начнем ли мы целоваться, как только переступим порог? Оставим ли дорожку из одежды от входной двери до дивана или прямо до моей спальни? Я купил и вино, и лубрикант, не зная, что из этого с большей вероятностью пойдет в ход.       Пока я вел пикап от стадиона до своего таунхауса, меня накрыла незнакомая робость. Фары машины Лендона подпрыгивали в зеркале заднего вида. Руки дрожали на руле. Я проводил ладонями вверх и вниз по коже оплетки. Делал глубокие вдохи. Смотрел на силуэт Лендона на водительском сиденье позади.       Когда мы приехали, я понял, что вино — это то, в чем мы оба нуждались. Он притих, как и я, по-прежнему сжимал в руках свою спортивную сумку, занося ее на кухню. Я предложил взять ее, а потом замер, шагнув из кухни. Куда ее нести? В спальню? Оставить на диване? Услышал за спиной хлопок пробки, услышал, как вино плеснулось в бокалы. В спальню, решил я. Поближе к ванной — так я пытался рассуждать рационально.       Мы потягивали вино по разные стороны кухонного острова. Встречались взглядами и тут же отводили глаза. Воздух сгустился, стал удушливым от нашего молчания. Я в миллионный раз прокручивал в голове вечер вторника и наши безумные поцелуи на диване. Тот вечер навечно отпечатался на извилинах моего мозга.       Мы могли бы уже целоваться, утопая в моем убогом диване в пустой гостиной. Стягивать друг с друга волонтерские футболки, чтобы снова прикасаться кожей к коже.       Лендон аккуратно взял меня за руку. Я вздрогнул. Вино плеснулось в бокале. Он замер.       — Ты в порядке?       — Да. — Мой голос звучал напряженно. Лендон начал отстраняться. Я схватил его за руку, переплел наши пальцы. — Я нервничаю. Но очень хочу тебя сейчас поцеловать.       Он улыбнулся, оставил бокал на столешнице и обошел остров, остановившись передо мной. Поднял руку, провел пальцами по коротким волосам у меня на виске. Подушечками больших пальцев погладил щеку, очертил полукруги у внешних уголков глаз. Мы подались друг к другу одновременно. Наши губы встретились, он выдохнул мое имя.       Эта дрожь вспыхнула снова, в венах растеклась лава от его прикосновения. Его поцелуй, его руки. У меня закружилась голова, я вцепился в Лендона, чтобы устоять на ногах. Все барьеры этой недели рухнули. Наши ночи врозь, связанные только переписками, фотографиями и снами, все часы и минуты, которые мы отсчитывали до момента, когда снова сможем быть вместе. Даже отцовство — все отступило, пока не остались только двое мужчин, которые целовались и падали в бездну любви. Мой мир сузился до Лендона.       Мы двигались, как во сне. Пятились по коридору, целуясь на каждом шагу, потом вверх по лестнице. Я трогал его везде, забираясь под край футболки, скользя по мускулистым рукам. Успел только моргнуть — и мы уже оказались в моей спальне, а я ощущал икрами край матраса.       Я стянул с него футболку. Он медленно задрал ткань моей и провел ладонями по ребрам. Ткань закрыла мне обзор на его лицо. Номер Эммета мелькнул перед глазами и отлетел в сторону. Дыхание Лендона обжигало лицо.       Я потянулся к его ремню и ширинке джинсов. И замер, ожидая. Глаза Лендона были темными, как чернила. Он качнулся ко мне. Его приоткрытые губы мазнули по щеке.       — Боксеры, — выдохнул он. — Можем их оставить?       — Конечно. — Я сделал бы все, что он скажет.       Дрожащими руками стянул с него джинсы. Его член вырвался на свободу — твердый как камень, уже натягивал плотную атласную ткань его очень маленьких боксеров.       Затем настала моя очередь. Лендон расстегнул мой ремень, расправился с ширинкой. Я слышал, как расходится каждый зубчик молнии. Сердце бешено колотилось. Дыхание участилось. Снова вернулось головокружение. Я отключился от всего, кроме действий Лендона, кроме движения его рук по моим ногам.       Я опустился на кровать и пополз назад, опираясь на локти. Он продолжал стоять у матраса и смотреть на меня, его мускулистая грудь тяжело вздымалась, а на шее пульсировал сосуд.       Я раздвинул ноги. Мой член тоже был болезненно твердым и натягивал ткань трусов. Лендон рванул с места, как футболист после снэпа. Бросился в мои объятия, заполз между ногами. Плотно прижался бедрами, обнял за плечи. Я успел выдохнуть только первую половину его имени, прежде чем наши губы слились в поцелуе.       Все происходило в точности так, как я мечтал неделю назад в его гостевой спальне. Мы двигались в идеальной гармонии. Толкались бедрами, сжимали друг друга. Руки скользили по коже, мы целовались так, словно поддерживали друг в друге жизнь одним дыханием на двоих. Я ощущал сосками волосы на его груди и твердость его мышц. Наши члены сталкивались, обжигающий жар проникал даже через ткань боксеров.       Я уже не понимал, где заканчивался он и начинался я. Мы слились воедино. Я переплел наши пальцы, он вжал наши руки в матрас по обе стороны от моей головы, целуя меня в челюсть, закрытые глаза и пульсирующую венку на шее. Я закинул ногу ему на талию и подался навстречу, разводя бедра еще шире, раскрываясь для него. Из моего члена выделилась смазка. Из члена Лендона тоже - я почувствовал, как та, просочившись через боксеры, попала мне на бедро и ниже пупка.       Он дрожал всем телом, прижимаясь ко мне: от ног до бицепсов. Дышал прерывисто. У меня никогда не случалось такого железного стояка. Никогда я настолько не терял контроль. Если мы продолжим... если мы продолжим вот так целоваться, я кончу.       — Люк... — Лендон уткнулся лбом мне в лоб. Мы пытались отдышаться, оторвать губы от губ друг друга. Я вцепился ему в затылок, крепко держась за пряди волос. — Люк, мне нужно... Нам нужно...       Он снова толкнулся бедрами. Веки затрепетали, губы приоткрылись. Я кивнул. Его голова двигалась в такт с моей. Наступил момент истины. Мы могли бы пойти до конца, отдаться этому пожару, выкрикивать имена друг друга, когда будем кончать. Этого хотели наши тела. В этом они нуждались.       Но мы хотели другого. Я обещал Лендону... Медленно. Я хочу беречь тебя.       Мы замерли. Наши разгоряченные сердца бешено колотились. Я обвивал его ногами за талию, крепко прижимая к себе, но теперь отпустил, поставив ступни на матрас. Он приподнялся на локтях надо мной и заглянул мне в глаза. Поцеловал медленно, в этот раз двигались только наши губы.       Мы оказались на боку, сплетя ноги и сцепив руки на матрасе между нами. Я перенес на кровать подушку, которую Лендон брал на диван, но мы все равно делили одну мою, лежа близко, как только могли. Прохладный воздух в спальне остудил влажные пятна на моих боксерах. По крупицам возвращался рассудок.       — Спасибо, — прошептал Лендон.       Он провел большим пальцем по тыльной стороне моей ладони.       — Тебе не за что меня благодарить. Я тоже не хочу торопиться. Да, мне безумно понравилось то, что сейчас было, но уважать тебя мне нравится еще больше.       В его глазах словно зажглись звезды.       — Я хочу знать, что мы можем остановиться, если захотим. — Он пожевал нижнюю губу. — Я не жду какого-то определенного дня или недели. Когда мы сделаем следующий шаг, я хочу, чтобы это было наше общее решение, а не что-то спонтанное.       — Понимаю. Я согласен.       Для меня это тоже было в новинку. По уши влюбленный в Лендона, я был готов буквально на все, но это не значило, что я порой не испытывал животный страх. Впрочем, чудо нашей любви и радость затмевали этот страх.       — Это было невероятно, а ведь мы всего лишь целовались.       — Я не знаю, сможем ли мы зайти дальше.       Он стал серьезным, в глазах мелькнула тревога, словно он испугался, что давил на меня или сделал больно.       Я ткнулся носом ему в щеку и усмехнулся.       — Меня может разорвать на куски, если мы это сделаем. Господи, Лендон, это были просто поцелуи. Когда ты займешься со мной любовью... — Я издал звук падающей и взрывающейся ядерной бомбы.       Он со смехом толкнул меня в плечо, затем положил руку мне на бедро. Принялся вычерчивать пальцами круги по коже.       — Это то, чего ты хочешь? Чтобы я занялся с тобой любовью?       Я знал терминологию. Актив, пассив. Питчер, кэтчер. Когда я представлял нас с Лендоном вместе в таком смысле, я всегда представлял его внутри меня, представлял, как он занимается со мной любовью. Меня никогда раньше не трахали, я никогда не экспериментировал со своей задницей. Но сама мысль об этом, о нас с ним вместе вот так, казалась правильной.       — Да. Я никогда раньше этого не делал, но хочу этого с тобой. — Я сглотнул. — А ты этого хочешь?       А что, если из всех параметров, по которым мы идеально подходили друг другу, именно в этом мы не совпадем?       Его желание накрыло меня медленной, обжигающей волной. Он не сказал ни слова. Ему и не нужно было. У меня перехватило дыхание. Он кивнул.       Мы коротали часы, перешептываясь, прикасаясь друг к другу, соприкасаясь бедрами, коленями, икрами. Свет в спальне так и не включили. Дом освещался лишь светом из коридора и кухни внизу. Рассеянное свечение проникало через открытую дверь и освещало Лендона со спины. Он в моей постели, его обнаженная грудь вздымается и опускается, он так на меня смотрит.... Я должен был его нарисовать.       Мой этюдник лежал на тумбочке. Я рисовал каждый вечер, вытягивая моменты из памяти и фиксируя их на бумаге. Рисовал как одержимый, словно узрел тайны вселенной и обязан был вырвать их из своего мозга, чтобы сохранить. Страницы и страницы набросков: некоторые — лишь грубые контуры или линейные рисунки, другие — детализированные и сложные, как фотография.       Я сел и положил альбом на колени. Лендон прижался ко мне сбоку, пока я открывал чистый лист.       — Я хочу нарисовать тебя прямо сейчас.       — Меня? — Лендон казался шокированным.       Если бы он только знал, сколько его портретов я набросал за последние две недели. Я кивнул.       — Можешь лечь обратно? Как лежал? — Он немного неловко, как-то скованно лег обратно на бок. — Идеально. — Я прижал карандаш к бумаге. — А теперь посмотри на меня.       Вот. Это был тот самый момент. Тот самый взгляд.       Я быстро набросал контуры, медленно проработал детали. Потратил бесконечные минуты, доводя до совершенства изгиб его улыбки, линию щеки там, где та соприкасалась с ладонью и подушкой. Смотрел ему в глаза до тех пор, пока мой карандаш не воссоздал каждую крапинку света и тени. Я видел его фракталами — идеальные глаза, губы, созданные для поцелуев, великолепное лицо — и только когда отстранился от рисунка, понял, что наделал.       Я откинулся. Прикусил губу, пока карандаш скользил по пустой странице, где я планировал дорисовать все остальное. Его грудь, кровать, свет из открытой двери. Все, что у меня на тот момент было — лицо Лендона на подушке. И выражение его глаз.       — Можно посмотреть? — Лендон придвинулся ко мне. Его дыхание сбилось. — Люк...       Я терялся в догадках: то ли влил свои чувства в рисунок Лендона, то ли вытащил на свет глубоко запрятанные, скрытые эмоции его самого. Кто влюбился настолько сильно: модель или художник? Глядя на нарисованное, я не мог сказать наверняка.       Я пролистал свои наброски за последние две недели, Лендон положил подбородок мне на бицепс. Мелькали изображения Эммета: вот он на поле разминается перед тренировкой в футболке, шортах и шлеме; вот сидит за кухонным столом, хмуро глядя в учебник; вот в центре поля под огромными прожекторами — ладони раскрыты, руки расставлены, готов к прыжку. А рядом — зарисовки футбольных мячей, ворот и Боуэна, делающего пас из самого центра страницы.       Там были и портреты Лендона. Его улыбка. Его смех. Он рядом со мной на ярмарке, он рядом со мной на матчах. Он учит Боуэна разделывать рыбу. Он с бокалом вина, смотрящий мне прямо в глаза. Я помедлил, а затем перелистнул на набросок с ним в винном баре.       — Это первое, что я нарисовал, когда снова начал.       Я чувствовал себя обнаженным, беззащитным, словно выдал секрет слишком рано. Сердце неистово колотилось.       — Они потрясающие. — Лендон водил пальцами по страницам, листая туда-сюда рисунки Эммета, Боуэна и свои собственные. — Почему у тебя нет своей галереи? Почему ты не знаменит?       — Так и не смог собрать свою жизнь воедино. — Я шумно выдохнул воздух, который, как оказалось, задерживал. — Я рисую для себя. Это про... чувства.       Очевидно. Я истекал эмоциями на каждой из этих страниц. Все, что я рисовал, очаровывало меня. Все, что рисовал, я любил.       — Я никогда не хотел этого терять.       Я метался от специализации в искусстве к истории искусств, а затем и к общим дисциплинам, потому что чувствовал, как моя креативность ускользает. А потом со мной случилась реальная жизнь: беременность Райли, рождение Эммета. Женитьба, когда мы еще толком не знали друг друга.       События после этого пустили во мне корни. Рождение Эммета. Роль его отца.       Встреча с Лендоном.       — Они прекрасны. Невероятны. — Лендон повернул к себе мое лицо и поцеловал меня с открытыми глазами. — И ты невероятный, — произнес он мне в губы. — И ты прекрасен.       Он улыбнулся.       — Я никому не показывал свои рисунки одиннадцать лет.       — Я польщен.       — А еще я одиннадцать лет не рисовал. — Я криво улыбнулся ему в ответ, прежде чем нервы стерли улыбку с моего лица. — Это ты вернул мне это. Ты все мне вернул. Ты вернул мне мою жизнь, Лендон. Ты вернул мне сына.       Он заключил мое лицо в обе ладони.       — Нет. Вы с Эмметом сами нашли путь друг к другу. Это только ваша заслуга.       Я прижался к его ладоням.       — Без тебя мне бы не хватило смелости даже попробовать.       — Но ты пытался. Гордись собой.       Я кивнул и уткнулся лбом в его лоб. Мы вдыхали друг друга, не разрывая зрительного контакта, пока я не отложил альбом в сторону и не притянул Лендона для долгого, до боли медленного поцелуя.