Ты и я

      Остаток воскресенья мы с Эмметом провели вместе. Он был необычно словоохотлив: все говорил и говорил про Остин, про Техасский университет и про то, как футбольный тренер чуть ли не пылинки сдувал с Боуэна. Но когда я попытался спросить, понравился ли ему самому университет, кампус или город, он снова скатился к пожиманию плечами, крутя в ладонях крошечный оранжево-белый сувенирный мяч «Лонгхорнс», купленный в книжном. И все же я видел будущее, в котором мы с Лендоном каждые две недели гоняем в Остин на домашние матчи Боуэна и Эммета, а темно-оранжевый становится главным цветом в нашем гардеробе. Магнитики с длиннорогим быком залепили бы весь холодильник, бамперы машин украсились наклейками, а дом заполнили фигурки-болванчики и вымпелы. Наш дом, наша совместная жизнь. По телу пробежала дрожь, кровь в венах запузырилась, как шампанское.       Мы заказали пиццу и посмотрели фильм. Такое желание изъявил Эммет, хотя я предложил включить матч НФЛ. Я даже не знал, чего мне хотелось меньше: пережить просмотр еще одного невнятного боевика с тачками или футбольного матча без Лендона под боком. Выбор Эммета меня удивил: комедия, что-то душевное, с легким налетом броманса и явной сюжетной линией про отношения отца и сына. В главном герое — нелепом папаше — я узнал собственные неуклюжие попытки наладить контакт: это блуждание в потемках, когда не знаешь, что делать или сказать сыну, которому, казалось, старик в его жизни больше не нужен.       К кульминации фильма я смотрел уже не на экран, а на Эммета. Слушал, как киношный отец толкает проникновенную речь своему убитому горем сыну: «Я люблю тебя, и я верю в тебя, и нет ничего в этом мире, с чем бы ты не справился. Я знал это с тех пор, как тебе было шесть недель и ты порвал мне барабанные перепонки своим криком, и когда ты сорвал штору вместе с карнизом в четыре месяца. Ни один младенец не должен обладать такой силой, но ты обладал». Эммет фыркнул, пряча смех в воротник худи.       Я высек этот звук, изгиб его улыбки на граните своей памяти.

***

      Начались будни, и я радовался этому. Я цеплялся за стабильную надежность Лендона, за наши вторники, четверги и пятницы.       По понедельникам и средам мы с Эмметом становились ближе. Чаще всего я готовил, а он делал уроки за кухонным столом. Наши разговоры стали глубже — не до такой степени, чтобы мы изливали друг другу души, делясь надеждами и мечтами, но могли проговорить больше тридцати секунд, не скатываясь в угрюмое молчание или словесные ловушки. После ужина он мыл посуду, а я вытирал, и порой мы задерживались на кухне, словно оба хотели продлить это время как отец и сын.       Две недели подряд пятничные игры были выездными. Это значило, что все, что мы делали дома, теперь приходилось повторять и на выезде, только для начала требовалось перетащить все оборудование на чужие стадионы. Мы с Лендоном грузили ко мне в кузов баллоны для воды, термобоксы со льдом, столы, катушку с удлинителем и жуткого надувного наездника-родео. Потом выгружали все это на чужих полях, тянули кабель, набирали воду и отступали в гостевую зачетную зону смотреть игру.       Боуэн и Эммет привели команду к двум легким победам, а после каждой игры мы тащили баллоны, термобоксы, столы, удлинитель и сдутого наездника обратно в Last Waters. По возвращении в школу, разложив все по местам, мы с Лендоном обычно оставались последними волонтерами на парковке. И пользовались темнотой на всю катушку, зажимаясь у моего пикапа перед тем, как разъехаться по домам.       Октябрь выдался теплым, в одну из суббот мы с Эмметом присоединились к Лендону и Боуэну в их бассейне. Лендон натянул над водой волейбольную сетку, и мы разбились на команды. Отец с сыном против отца с сыном, потом мальчишки против отцов, потом мы с Боуэном против Эммета и Лендона. Оказалось, волейбол — это спорт, в котором я был жалок и безнадежен, пока Боуэн не отвел меня в сторонку и не дал пару советов. Мне даже удалось забить Лендону, а потом мы с Эмметом даже выиграли матч, хотя Боуэн, возможно, нам поддался. Так или иначе, Эммет с победным ревом лупил ладонями по воде, после чего сгреб меня в медвежьи объятия. В моей системе координат это была куда более важная победа. А потом Эммет швырнул меня через полбассейна. Я перекрутился в воздухе и шлепнулся животом об воду с оглушительным звуком. Успел только наполовину выкрикнуть: «Бл…», когда врезался в поверхность. Когда я вынырнул, отплевываясь, вся троица ржала до слез. Парни убежали играть в приставку, а мы с Лендоном занялись ужином. Ну, он готовил, а я его отвлекал: крал поцелуи, для чего вжимал его в столешницу. И снова мы ужинали как семья, словно нас уже было четверо в одной лодке.       Уезжать в тот вечер было невыносимо.       Не засыпать с Лендоном каждую ночь было так же мучительно. Я жаждал его — всего. Его прикосновений, его смеха, его улыбки. Мне не хватало его дыхания в волосах и его губ на шее. Я обнимал подушку, на которой он спал, словно обнимал его самого, но это была жалкая замена настоящему Лендону. И хотя мы переписывались, пока глаза не начинали слипаться, и последним, что я видел перед сном, была его фотка, где он посылал мне воздушный поцелуй, я все равно просыпался с ноющей пустотой внутри, будто не хватало какой-то жизненно важной части меня.       Так и было. Эту часть звали Лендоном.       Мысли все чаще сворачивали в плотское русло. Я постоянно представлял нас вместе. Как это будет, когда мы займемся любовью? Я видел нас во сне во всех возможных позах. Как я скачу на Лендоне, как он медленно входит в меня, или как я стою на четвереньках, а он сзади, его руки у меня на бедрах, пока он целует меня вдоль позвоночника. Я просыпался посреди ночи, трахая матрас и шепча его имя. Мне приходилось додрачивать, кусая губы и глотая стоны, чтобы не разбудить сына. Я стал держать у кровати бумажные полотенца и влажные салфетки, прямо как в шестнадцать лет.       Мне хотелось изучить себя до того, как мы с Лендоном сделаем последний шаг. Понять себя и свои желания. Я хотел быть уверенным в том, чего так жаждал. Быть сексуальным для Лендона, когда настанет момент. Быть к нему готовым.       Google и Reddit дали ответы на вопросы, о существовании которых я даже не подозревал. Я впитывал информацию, пожирая инструкции «как это сделать» и просматривая гей-порно, словно готовился к экзамену. Я заказал дилдо и в понедельник весь день работал из дома, чтобы лично перехватить посылку, а Эммет по ошибке не принял ее за свой протеин или клетчатку, не вскрыл коробку на кухне и не рухнул в обморок.       Только вот я понятия не имел, как играть с собой, когда Эммет спал за стенкой. В моменты наслаждения я не отличался тишиной. А если я издам слишком громкий стон, и Эммет постучит? А если не отвечу сразу — он что, зайдет проверить, все ли в порядке? Повторюсь: я бы так убил собственного сына. У него взорвался бы мозг, застань он отца стоящим раком, раздвинувшим ноги и засунувшим силиконовый член в свою девственную задницу.       Я обдумал — и отмел — идею попробовать в душе. Я уже ласкал себя там пальцами, но лубрикант смывался слишком быстро, и едва я настраивался на процесс, заканчивалась горячая вода, и ускользающий оргазм я пытался догнать, ежась от холода.       В один из вечеров я тайком пробрался в комнату Эммета и прибавил громкость в его колонках. Предположил, что пара случайных стонов останется незамеченной на фоне музыки. Я дождался, пока после ужина он включит свой хип-хоп, и с удовлетворением отметил, что басы из его комнаты звучали внушительнее. Я улыбнулся.       Эммет тут же сделал музыку тише и крикнул:       — Извини, пап.       Да что за блядство.       В итоге как-то утром я отпросился с работы и решил: была не была. Эммет в школе, дом пустой, а я едва не лез на стену, так отчаянно мне требовалась разрядка. Мы с Лендоном не были вместе в этом смысле после той выездной игры, и вторника до этого, когда добрались только до дивана, где, обнаженные, терлись друг о друга. В ту ночь я научился доводить его минетом до самого финала. Он отплатил тем, что вылизывал мою задницу больше получаса, пока я не начал орать в диванную подушку и лупить по ней кулаками, вжимаясь задом в его язык, губы и рот, до отчаяния желая до большего. Я умолял его трахнуть меня пальцами. Он обвел языком колечко мышц изнутри, прежде чем войти пальцами. Я увидел звезды. Выкрикнул его имя. И кончил прямо на его кожаный диван.       Теперь пришло время для большего. Я был готов. Я, мой дилдо, флакон лубриканта и фантазии о Лендоне.       Я представил его над собой: голого, с твердым членом, потемневшими глазами и тяжело вздымающейся грудью. Смотрящего на меня с вожделением.       Сам я раздвинул ноги, колени оказались по обе стороны от воображаемого Лендона. Я чувствовал, как его руки скользят вниз по моим ногам и обхватывают сзади за бедра. Фантазия раскручивалась: мой Лендон из снов делал со мной все, пока я не превратился в дрожащее, трясущееся, задыхающееся месиво. Смазка была повсюду: на всей заднице, бедрах, обеих ладонях и дилдо, который я прижимал к входу. Я закрыл глаза и представил Лендона, проталкивая игрушку внутрь.       Закатил глаза, легкие сжало спазмом, и я застонал. Сто процентов слишком громко. Задергались пятки. Я оторвался от кровати. Попытался дотянуться до Лендона, которого там даже не было, потом схватился за свой член и начал дрочить, выкрикивая его имя во все горло.       Я принял душ и в тишине загрузил стирку. Смотрел, как простыни крутятся в сушилке, пытаясь унять дрожь в руках. Я так и не понял, помогло это или нет.       Я точно не буду хладнокровным и спокойным, когда мы с Лендоном займемся любовью. Я буду распутным и отчаянным. Я уже чувствовал этот голод, полыхающий внутри.

***

      Во мне изменилось все, и я был бы полным идиотом, если бы думал, что мой босс — человек, который последний год отслеживал каждый спад и скачок моего настроения — этого не заметит.       В последние несколько недель Лакшман стал гораздо чаще заглядывать в мой кабинет, интересоваться моими клиентами, хвалить за спасение контракта с Brookings и подкидывать новые лиды. И вот, не успел я оглянуться, как в календаре снова нарисовался наш ежемесячный ланч. Он зашел за мной как раз в тот момент, когда я строчил Лендону сотое за день сообщение.       Лакшман дождался, пока мы усядемся за столик в ресторане, прежде чем задать вопрос в лоб.       — Ну так, — начал он, — кто она?       Я моргнул.       — Кто?       — Та, с кем ты встречаешься! — Он заулыбался и сложил руки перед своей тарелкой. — Ты влюблен! Я же вижу. — Я фыркнул, выдавил смешок. Попытался унять панику, пронзившую меня от макушки до пят. Схватил стакан с водой и сделал большой глоток. Лакшман продолжал улыбаться. — Никогда не видел тебя таким счастливым, Люк. Кто бы она ни была, она, должно быть, потрясающая.       — М-м, да. — Я поставил стакан и покрутил его. Схватил салфетку под столом и попытался проткнуть льняную ткань большим пальцем. — Да, это довольно здорово.       «Здорово» — это я слишком мягко выразился.       — Расскажи, как вы познакомились?       Лакшман подался вперед. Он был искренне, по-настоящему за меня рад. Я видел это в его глазах. И от этого мое сердце просто разорвалось на куски.       — В школе Эммета, — выдавил я. — Мы оба там волонтерим. И наши дети играют в футбол. — Он кивнул, безмолвно призывая продолжать. — У нас много общего, — добавил я. — Мы оба любим вино. — Он познакомил меня с вином. — Оба любим отдых на природе.       — В каком классе ее сын? На какой позиции играет?       Я чуть не подавился. Номер 16, Боуэн Ларсен из Last Waters, герой статьи в Star-Telegram о восходящей звезде футбола и шансах команды на победу в чемпионате штата — его бы узнали мгновенно.       — Выпускной класс. Играет в нападении.       — Еще дети есть?       Я покачал головой.       — Значит, у вас еще есть время, если захотите пополнить семью.       Мне хотелось залезть под стол и сбежать. Хотелось провалиться сквозь пол и исчезнуть. Хотелось, чтобы этот разговор поскорее закончился. Я словно смотрел на себя со стороны: человек, похожий на меня, ведет светскую беседу с боссом, пока я сам внутри съеживался и рассыпался в пыль.       Лендон говорил, что так и будет. Изменить свой мир, сдвинуть свою реальность… Это колоссально. Легко бросаться словами, когда мы здесь только вдвоем, но все совершенно иначе, когда ты сталкиваешься с миром. Друзья. Семья. Коллеги. Босс.       Я думал, что готов к этому. Я фантазировал и мечтал о том, как мы с Лендоном будем открыто вместе, как будем держаться за руки на фермерском рынке или в Старом городе, как будем целоваться при встрече, а не просто пожирать друг друга взглядами. Я хотел с Лендоном всего. Совместную жизнь, общий дом, объединение наших семей.       И вот он я: давился словами, не поправлял босса, не использовал шанс сказать правду. Мою правду. Я влюбился в мужчину.       Что это значит, если я не могу произнести это вслух?       Лакшман сменил тему, когда официант принес наш заказ. Принялся засыпать меня вопросами по моим счетам, а я отвечал на автопилоте, пережевывая салат со стейком и сыпля цифрами тарифов и продлений контрактов. Про мою личную жизнь он больше не спрашивал.       Весь остаток дня я все сильнее ощущал пустоту, пока не появилось чувство, будто я проваливался сам в себя. Я чувствовал себя опустошенным — так же, как когда-то после очередного заваленного экзамена в школе или колледже. Это был тест, важный тест, тест, способный изменить жизнь, и я…       Я его провалил.