Ты и я

      Матч встречи выпускников выпал на конец октября. Традиционно в Техасе это самая легкая игра сезона. Предполагается, что победа местной команде обеспечена. Главное в этом матче — торжественный выход короля и королевы бала, выступления танцоров и акробатические номера чирлидеров. И возвращение бывших учеников. В этот единственный раз футбол отходит на второй план, уступая место пышному празднеству.       Для нас с Лендоном это означало дополнительную волонтерскую работу: мы помогали обустраивать бровку и центр поля для церемонии. Дети и их родители должны были пройтись по красной дорожке на 50-ярдовой линии перед игрой.       — Боуэн участвует в выборах короля? — спросил я Лендона, когда мы начали раскатывать красную ковровую дорожку.       По обе стороны от нас руководители марширующего оркестра размечали позиции для музыкантов.       Я мог представить себе Боуэна, шагающего по красной дорожке, сверкающего своей обезоруживающей улыбкой и ведущего под руку прекрасную юную леди. Эммету до этого было бы как до луны. Он был плоть от плоти меня и своей матери — двух людей, которые никогда не могли наскрести на двоих больше горстки друзей. Никто из нас не был светским тусовщиком.       Лендон рассмеялся.       — Ни за что. Боуэн слишком застенчив, чтобы баллотироваться.       Я недоверчиво посмотрел на него, пока остаток ковра раскатывался, как длинный язык.       — Я так и не увидел этого застенчивого Боуэна, о котором ты все время говоришь.       — Знаешь, с тобой он никогда не был застенчивым. — Лендон склонил голову и улыбнулся. — Обычно он старается не высовываться. По большей части я слышу от учителей, что он самый тихий в классе. В начальной школе у него всегда были низкие оценки за активность на уроках.       Я не мог себе этого представить. Боуэн, как и Лендон, в моем представлении был невероятно харизматичным. Это мы с Эмметом были тихими. Неловкими, не вписывающимися в рамки. Эммет был серьезным, строгим и суровым, в то время как я в его годы был неприкаянным и израненным, плывущим по течению ветров, которые носили меня туда-сюда. У Лендона и Боуэна, казалось, все было упорядочено и разложено по полочкам.       — Боуэн — мой сын, — сказал Лендон.       Он говорил то же самое несколько недель назад, в вечер нашего знакомства.       — Я по-прежнему не верю, что ты тоже застенчивый.       — Не с тобой. — Он подмигнул, пока мы расправляли ковер. Сдвинули его, чтобы процессия «короля и королевы» не столкнулась с марширующим оркестром. — Вы всегда видели нас с Боуэном с лучшей стороны. Думаю, мы просто никогда не чувствовали необходимости прятаться от вас.       Я притянул его к себе. Руководители оркестра исчезли, и стадион был пуст. Я рискнул и поцеловал Лендона в губы.       Остаток вечера прошел как в тумане. Процессия прошла, король и королева были коронованы. Боуэн и Эммет стояли на бровке. Сын Энни, Джейсон, вошел в число номинантов — стал принцем, хотя корону не выиграл — и вся команда поддержала его одобрительными криками, когда объявили его имя. Энни, сама одетая как королева праздника, стояла рядом с сыном, сияла и улыбалась.       Повсюду были мамы бывших учеников — традиция, которую я так до конца и не понял, нечто чисто техасское. Старшеклассницы носили на шее гигантские цветочные композиции размером с пирог, украшенные лентами с колокольчиками, брелоками и светящимися безделушками. Большинство лент были исписаны блестящим шрифтом, выведенными длинной каллиграфией именами, их кружками и секциями — чирлидинг, танцы, математический клуб, театральный кружок — и именами друзей и возлюбленных.       Парни носили на бицепсах уменьшенные версии, как нарукавники. Те же цветы, те же ленты, те же колокольчики, блестки и позолота. У девочек самые шикарные ленты свисали до самого пола. У парней считалось дурным тоном, если ленты опускались ниже запястья.       В этот момент оторвавшиеся ленты, лепестки цветов и блестки сыпались с трибун и оседали на поле и игроках Last Waters, словно знаки благосклонности эпохи Возрождения, дарованные рыцарям на турнире. Трибуны были переполнены выпускниками, в основном студентами колледжей, вернувшимися поностальгировать с одноклассниками, которые еще не выпустились. Из кузовов пикапов на парковке выглядывали грили для барбекю. Настоящий праздник происходил в толпе и на трибунах, а не под прожекторами.       Игра пролетела быстро: Боуэн занес два тачдауна еще до перерыва, а Эммет играл в мягкую защиту, давая команде противника много времени на поле. Он заставил их попотеть ради одного тачдауна и филд-гола, а после перерыва Боуэн с Эмметом остались на бровке, помогая тренировать игроков второго состава, вышедших на поле.       На бровке было тесно. Тренер Пирс выдал пропуска на поле полудюжине выпускников — местным звездам Last Waters, которые теперь стали еще большими звездами в Оклахома Стэйт, Техасском технологическом, Техасском A&M и Техасском университете. Один выпускник даже приехал из Алабамы. Университетские игроки возвышались над большинством старшеклассников, за исключением Боуэна и Эммета.       Смотрел ли я в тот момент на будущее наших сыновей? Нацелились ли оба парня на звездную карьеру в универах, а затем — на шанс попасть на драфт НФЛ? Мы с Лендоном — футбольные папы на всю жизнь?       Как отнесется НФЛ к игроку с отцом-геем?       Каждая моя мысль о будущем Эммета переплеталась с моей собственной жизнью. Каждый мой выбор влиял на жизнь Эммета, как звук задетой гитарной струны. Мое эхо будет звучать в нем вечно. Расстаются ли родители и дети когда-нибудь по-настоящему? Или наши жизни сплетены в тугой канат, и мы с ними связаны навсегда, несмотря ни на что? Разрежь его, и мы сможем расплестись, но потертые места, где мы провели годы вместе, навечно останутся внутри наших душ.       Бетани не прилетела на матч встречи выпускников. Лендон сказал, что это уикенд Боуэна, и Бетани не захотела навязываться. Игра и танцы — это для детей, а не для родителей. И, по его словам, Боуэн с Бетани, кажется, смогли сгладить напряжение, которое отравляло их отношения с весны. Вечерами они болтали по телефону: Боуэн непринужденно рассказывал маме о своем дне, о тренировках и о том, какую домашку делал. Иногда они созванивались по видео за ланчем, и Лендон на заднем плане здоровался с ней. Она неизменно улыбалась в ответ.       В голосе Лендона звучала грусть, когда он рассказывал мне о Боуэне с Бетани, словно он хотел починить то, что было сломано, найти точку соприкосновения, где они с Бетани снова могли бы давать друг другу «пять».       Из своей норы у меня внутри попыталась вылезти ревность. Я запихнул ее обратно. Бетани была лучшей подругой Лендона с самого детства. И она улыбнулась мне, когда увидела с трибун.

***

      В субботу мы помогли нашим парням одеться во взятые на прокат костюмы и прикрепили им на лацканы желтые розы. Группа парней из футбольной команды собиралась на танцы вместе, одной большой толпой, и они встречались в Старом городе и у реки для обязательной фотосессии.       Самым популярным местом для фотографий на матч встречи выпускников был изгиб реки прямо за Старым городом, где вода журчала по длинной гряде речных камней, а последние дубы и тополя касались неба перед тем, как уступить место бескрайним прериям. Зеленое встречалось с синим и золотым, на переднем плане плавно перекатывались речные волны. Все выглядели потрясающе. Но Эммет — лучше всех, подумал я, а Боуэн — на почетном втором месте. В своих костюмах они выглядели щегольски, молодые люди на пороге своего будущего.       Группа родителей в основном состояла из мам-активисток, нас с Лендоном и еще нескольких мужчин и женщин, которые предпочитали смотреть игры с трибун, а не потеть вместе с волонтерами. Присутствовали Энни и Марианна с Джейсоном и Джоной.       Энни взяла на себя руководство процессом, расставляя парней вдоль берега. Они попозировали все вместе, потом разбились на группы «нападение против защиты», а потом — на парочки лучших друзей. Ей нужны были и «живые» кадры, поэтому она просила парней вести себя естественно. Те скованно пытались, пока Энни не бросила им мяч. Они тут же забыли о волнении.       После парни начали расходиться, но Боуэн окликнул нас с Лендоном, прежде чем они с Эмметом начали осторожно подниматься от реки:       — Пап, мистер Хейл, можете спуститься сюда?       Пока мы пробирались по грунтовой тропинке к нашим сыновьям, лицо Энни превратилось в вопросительный знак.       — В чем дело?       — Я подумал, нам стоит сфотографироваться. — Боуэн обвел жестом нас четверых. — Только мы, понимаете? Одной большой компанией?       Я посмотрел на Лендона. Тот посмотрел на меня. Мы улыбнулись.       Энни уже была наготове с камерой. Мы выстроились в линию: мы с Лендоном в центре, наши парни по краям, и обняли друг друга за талии. Большой палец Лендона скользнул по моей пояснице. «Улыбочку!» — скомандовала Энни. Она сделала несколько снимков, пока мы менялись местами. Парни в центре, отцы по краям. Мы с Эмметом вдвоем. Лендон и Боуэн вдвоем. Эммет и Боуэн вдвоем.       — Давайте, сфоткайтесь вдвоем, — Боуэн толкнул Лендона в плечо. — Я сниму на твой телефон.       Он протянул руку. Мы с Лендоном обнялись и улыбнулись в объектив камеры. Боуэн и Эммет смотрели на нас через экран телефона Лендона.       Что они видели? Могли ли они прочитать все, что существовало между нами, по тому, как соприкасались наши бедра, колени и плечи? Не слишком ли сильно я наклонил голову к Лендону? Не слишком ли ярко сиял улыбкой? После первой фотографии Лендон повернулся ко мне с улыбкой на лице и смешинками в глазах. В любом другом месте я бы немедленно поцеловал его. Было ли это желание написано у меня на лице?       — Готово! — крикнул Боуэн. — Отличный кадр.       Он вернул Лендону телефон. Энни опустила взгляд на заросли цветущей рудбекии. Я тяжело сглотнул, когда увидел фотографию. Мы с Лендоном выглядели как влюбленные. Влюбленные по уши, безумно, до глубины души. Не помню, видел ли у Лендона улыбку шире, а сам я смотрел на него так, словно он заполнил все недостающие части моей жизни. Он повернулся ко мне, положил ладонь на спину и держал меня, будто в танце. Мы выглядели так, словно лишь мгновение отделяло нас от поцелуя.       Когда мы вернулись к припаркованным машинам, остальные родители уже разъехались, забрав парней с собой. Ждали только Джейсон и Энни. Боуэн должен был отвезти Джейсона и Эммета на танцы, а потом — на озеро, на традиционную ночевку после матча, где ученики одиннадцатых и двенадцатых классов продолжали вечеринку, пока не падали без сил на спальники под звездами. В свой выходной волонтерили пожарные, разбивая лагерь неподалеку, чтобы присматривать за ними. А по озеру всю ночь курсировал полицейский катер.       Прежде чем мы посадили парней в машину Боуэна, каждый из нас прочитал напутствие.       — Береги себя, Эммет, — сказал я.       Эммет ехал на ночевку впервые.       — Я знаю, пап, — ответил он, для верности слегка закатив глаза. — Я не пью на таких тусовках. Ты же знаешь, мы с Боуэном присматриваем за остальными.       — Не забудь еще и повеселиться. — Я сжал его плечи. Как так вышло, что у меня вырос такой серьезный, деловой парень? — Напишешь мне, как пойдешь спать? И утром, как проснешься?       — Напишу. Увидимся завтра, пап.       И они укатили в сторону старшей школы, где кафетерий и внутренний двор переоборудовали в танцпол. Парни нарисовали свои номера на окнах машины Боуэна бордовым, белым и желтым. 16. 99. 35. Надпись «Вперед, Родео Райдерс» на заднем стекле читалась с трудом.       Энни была непривычно тихой, когда прощалась. Она крепко и долго обнимала Лендона — так долго, что тот бросил на меня вопросительный взгляд через ее плечо.       — Что ж, я бы пригласила вас на бокал вина, — сказала она, — но мне нужно бежать. Подруга позвонила. Рыдает в ведерко мороженого Blue Bell Rocky Road, а мне нужно вырвать у нее ложку и сказать, что в море еще полно рыбы. — Она улыбнулась. — А вы поезжайте. Выпейте за меня.       Мы пообещали, что так и сделаем, пожелали ей всего хорошего и помахали вслед ее отъезжающей машине.       Мы остались одни.

***

      Мы планировали нашу собственную ночь после матча возвращения выпускников уже несколько недель. С тех самых пор, как я впервые услышал о ночевке у озера и убедился (благодаря Лендону), что это безопасно — ну, или настолько безопасно, насколько это возможно. Боуэн ездил в прошлом году, вернулся домой измотанным, в песке и абсолютно счастливым. По его словам, это был один из обрядов посвящения для детей в этом городе. Вечеринка на озере до рассвета.       А это значило, что без Бетани и без парней мы снова получили ночь только для нас двоих. Ночь, чтобы снова быть самими собой.       Когда мы приехали к Лендону, тот остановил меня у входной двери.       — Дай мне пять минут, — сказал он. — Потом заходи.       Я засек таймер на телефоне и стал ждать. Садилось солнце, окрашивая в багряный длинные ветви старых дубов. Тонкие облака вытянулись, как жемчужные нити. Вдалеке я заметил огни стадиона над пустым футбольным полем. Это была традиция: оставлять их включенными на весь уикенд, когда домашняя команда побеждала. Темный стадион означал бы темный город.       Пип, пип, пип. Пора заходить. Я постучал, подождал. Дверь была не заперта. Я вошел. Повсюду горели свечи — небольшими островками по четыре-пять штук на столике в прихожей, обеденном столе, кухонном острове и журнальном столике. Играла музыка, мягкие песни о любви заполняли полутемную гостиную. «Make You Feel My Love» Адель сменилась «Your Song» Элтона Джона.       Лендон ждал у края дивана. Его глаза блестели, отражая мерцающее пламя свечей. В руке он держал одну красную розу, перевязанную лентой с принтом техасского флага. Я улыбнулся. Такая лента была главным атрибутом мам выпускников прошлых лет. Я взял розу одной рукой, другой бережно обхватил его лицо.       — Сюрприз, — прошептал он мне в губы.       Я поцеловал его, обвивая руками его шею. Розу он убрал за спину. Песня снова сменилась — на кавер «Can't Help Falling in Love».       Он прервал поцелуй и посмотрел мне в глаза, заключая меня в объятия.       Мы не нуждались в словах слова. Наши глаза говорили все, что нужно. Наши пальцы тоже, когда мы переплели их в пространстве между нами. Наши тела двигались в идеальной гармонии, в идеальной синхронности.       Это была наша ночь. Мы уже давно это знали. Я сказал ему, что готов. Он спросил, уверен ли я. Я ответил, что уверен, как ни в чем на свете. А он? Готов ли он? «Да», — ответил он тогда. Это было почти шепотом в моем пикапе, его голос опустился на октаву, вибрируя: «Да, Люк. Да». Мы обсудили детали в переписке. С момента смерти Райли я проходил несколько обследований. Медкарта Лендона была в полном порядке. Мы оба были здоровы.       Мы сделали этот выбор вместе.       И вот мы здесь. Эта ночь наступила. Мы собирались разрушить все барьеры и границы между нами. Слиться, стать одним целым. На мгновение, на эту ночь, или навсегда. Ожидание наполнило то, что должно было произойти, потенциалом, щемящим обещанием, витавшим в воздухе, как невысказанное желание. Мы могли бы заняться любовью в первый раз. А потом делать это всю оставшуюся жизнь. Если это оно, если Лендон — тот самый для меня, то это был не просто всплеск жара и гормонов, не просто жажда получить удовольствие друг от друга.       Это было начало чего-то, что могло длиться вечно.       Песня снова сменилась — на «L-O-V-E» Нэта Кинга Коула. Она была легче, ритмичнее, и Лендон воспользовался моментом, закружив меня и снова поймав в объятия. Я беззвучно подпевал, он целовал меня каждый раз, когда я произносил «love». Я был создан для тебя, подумал я. И, возможно, ты тоже был создан для меня.       Зазвучала «You Are So Beautiful» Джо Кокера, пока мы с улыбками целовались после парящего финала песни Нэта Кинга Коула. Я потерся лбом о лоб Лендона и посмотрел ему в глаза.       Лендон снова закружил меня. Танцуя, мы двигались в темноту, к мерцающему свету свечей, который струился по коридору из открытой двери его спальни. Он провел меня через порог спиной вперед, не отрываясь от поцелуя.       Мы не могли перестать целоваться, даже когда расстегивали пуговицы на рубашках друг друга и срывали одежду. Я путешествовал губами и ладонями по его телу. Меня трясло, потребность нарастала.       Он подвел меня к кровати, расстегнул мои ремень и ширинку. Стянул с меня брюки, носки, боксеры. Румянец на лице Лендона стал цвета розы, которую он мне подарил. Свет свечей окутывал его тенями, похожими на шелк. Его глаза — сверкающие бриллианты во тьме — смотрели на меня сверху. Голод, тоска, уверенность в его взгляде приковали меня к месту.       Он расстегнул пуговицу, стянул одним движением джинсы с боксерами. Его член вырвался на свободу, уже такой твердый, что подпрыгнул, ударившись о живот и оставив влажный след предэякулята. Я видел, как он блеснул и скрылся в убаюкивающей нас темноте.       Я протянул ему руку.       Он забрался ко мне в объятия, прижимаясь всем телом. Бедра к бедрам, член к члену. Обнял меня, опустив локти на матрас по обе стороны от моей головы. Прижался щекой к моей щеке, тяжело дыша.       Мы соприкасались везде, где только могли соприкасаться двое мужчин. Каждая частичка нас обоих соединилась. Я видел, как бьется жилка у него на шее, чувствовал, как колотится его сердце. Оно билось в унисон с моим.       Я заключил его лицо в ладони. Мы столько раз занимались любовью вот так. Я точно знал, как двигаться вместе с ним, как извлекать из него стоны, как заставить его сжать простыню у моей головы и выдохнуть мое имя, когда его начнет бить дрожь разрядки. Я знал, как мы подходим друг другу, словно были созданы, чтобы любить друг друга.       Мы могли бы заниматься любовью вот так до самого восхода солнца, но этой ночью собирались зайти дальше.       Его губы нежно коснулись моих — легким скольжением, — прежде чем он начал прокладывать дорожку поцелуев вниз по моему телу. От челюсти к шее, к впадинке на горле, медленной линией вдоль ключицы. Вниз, к груди, где пощекотал щетиной сосок, а следом прошелся по нему языком. Я вцепился в Лендона, зарывшись пальцами в волосы, прижимая его к себе, пока он чередовал посасывания и укусы, а затем выцеловывал полумесяц на грудной мышце. Он проник языком в пупок так же, как делал это с моей дыркой. Пососал края и нежно прикусил чувствительную кожу ниже.       Когда он опустился и заглотил мой член, я застонал. Стояк был настолько твердым, что ему понадобилось три попытки, чтобы взять до самого горла. Я раздвинул бедра, толкнулся навстречу, вцепился ему в волосы, запрокинув голову и тяжело дыша. Он сглатывал, трахая мой член своим горлом — короткими движениями вверх-вниз, от которых у меня помутилось зрение и зашумело в ушах.       Пока он сосал, его пальцы скользнули за яйца, к заднице. Я разрывался между двумя удовольствиями: податься навстречу его пальцам или навстречу глубоким засасываниям? Я со стоном произносил его имя, кожа горела.       Невозможно медленно он скользил губами по члену от основания к головке, создавая глубокий вакуум. Втянул щеки, неотрывно глядя мне в глаза. Схватил меня за бедра, потянул на себя и хрипло приказал: «Ноги вверх».       У него снова сел голос, став едва различимым, почти сливающимся с темнотой.       Он придвинулся ближе, его бедра оказались под моей спиной, я зацепился коленями за его бицепсы. Он обхватил меня за задницу, большими пальцами раздвигая ягодицы. Его трясло, пока он держал меня, прежде чем припасть губами.       Я скомкал простыни, выгнул спину, пытаясь насадиться на его пронзающий язык, прижаться к его губам, которые раскрывали мой вход. Я судорожно вдохнул, издал долгий, отчаянный стон и выдохнул его имя. Слишком много, этого было слишком много. Его язык двигался внутри, раскрывая меня. Я вслепую потянулся к своему члену. Чувствовал, что взорвусь, если не прикоснусь к себе.       Лендон перехватил мою руку и завел мне за спину. Прикусил изгиб ягодицы и снова присосался к отверстию.       Он опустил мои ноги, обхватил за талию и перекатился. Он оказался на спине, а я оседлал его бедра. Я вцепился в внушительные грудные мышцы, ощутил пальцами волосы на них. Свечи мерцали. Тени и пламя, и Лендон подо мной. Я навалился на него с поцелуем. Почувствовал свой собственный мускусный вкус.       Между ягодицами стало влажно. Он щедро смочил мне вход. Я оказался раскрытым, распутным и изнывающим от нужды. Нащупал грань отчаяния, где жаждал его члена. Я так, блядь, сильно хотел его внутри себя.       Он просунул ладонь под подушку у себя над головой и достал флакон лубриканта. Мы встретились взглядами. Он прошептал мое имя. Его член уткнулся в изгиб моей задницы. Я кивнул.       Смазка оказалась повсюду. Он выдавил очень много. Раздвинул мне ягодицы и обвел дырку скользкими пальцами, пока мы делили дикие, голодные поцелуи и вздохи. Когда он погрузил палец внутрь, мы оба застонали.       Смазки добавилось. Он обильно нанес ее мне на задницу и проник внутрь. Он разрабатывал меня, раздвигая пальцы и вращая ими. Наблюдал за моим лицом, ловя каждое изменение, каждую внезапную вспышку первобытного удовольствия, когда проникал глубже. Один палец, и мы целовались. Я насаживался на его прикосновения. Два пальца, и я уткнулся лицом ему в шею, горячо дыша в ухо. Он замер, выжидая. Провел влажной ладонью по спине, оставляя след лубриканта вдоль позвоночника.       Почувствовав, что готов, я подался назад, и он снова начал трахать меня пальцами. Другой рукой он сжимал меня за бедро, оглаживал ягодицу, скользил вверх-вниз по ноге. Он целовал меня везде, куда мог дотянуться. В горло, в плечо, в подбородок.       — Смажешь меня? — наконец прошептал он. — Не хочу вытаскивать из тебя пальцы.       Его голос дрожал.       Я схватил флакон, который он бросил рядом на матрас. Выдавил на ладонь лужицу размером с пятьдесят центов. «Больше, — сказал он. — Это твой первый раз. Больше». Я погладил его член, он стиснул зубы. На мгновение в его глазах мелькнула паника, он глубоко вдохнул и задержал дыхание. Я убрал руку. Он чуть не кончил. Просто от одного прикосновения он чуть не кончил. Я был в таком же состоянии — мой член сочился смазкой прямо ему на живот.       Мы медленно целовались, пытаясь отступить от края, на котором балансировали. Отблески пламени свечей плясали на моей блестящей от пота коже. Каждый нерв в теле горел. Дыхание Лендона обжигало лицо — судорожные вздохи и шепот моего имени. Наши сердца колотились.       Он посмотрел мне в глаза.       — Люк, я люблю тебя.       — Я люблю тебя, Лендон.       Господи, я так его любил, больше, чем когда-либо считал возможным полюбить другого человека. Он был моей второй половиной. Я был неполноценным, пока не нашел его. Его пальцы все еще оставались внутри меня, кружили, поглаживали, массировали. Я реально видел звезды, плывущие в темноте и падающие в свете свечей.       — Займись со мной любовью, Лендон. Пожалуйста.       Я нуждался во всем. Мне нужно было чувствовать его внутри. Нужно было, чтобы мы стали единым целым.       Он вытащил пальцы и приставил член к входу. Мы посмотрели друг другу в глаза. Я опустился на его член. Вдоль позвоночника пробежал жар — зажег во мне медленное горение. Я ощутил ноющую боль от растяжения. Лендон сжал челюсти и вцепился в мою задницу, всеми десятью пальцами впиваясь в плоть.       Мне следовало двигаться медленнее, но я гнался за этим моментом с тех самых пор, как мы с Лендоном встретились. Мы, вместе. Мы — одно целое. Ни за что не смог бы себя остановить.       Каждая доля дюйма, на которую я опускался, продвигала его член глубже в меня. Я понял, зачем понадобилось столько смазки. Я продолжал двигаться, продолжал опускаться, пока ногти Лендона впивались в ягодицы. Он запрокинул голову, тяжело сглатывая воздух, его ноги дрожали, пятки били по матрасу. «Люк, Люк».       Наконец он вошел, вошел до самого основания. Я оторвал его ладони от своей задницы, в которую он вцепился мертвой хваткой, и поднес к губам, целуя костяшки и переплетая наши пальцы. Дышал я рвано и судорожно, внутри все переворачивалось. Я был заполнен — до боли, до совершенства заполнен, соединен с Лендоном до предела.       Мысли путались. Кипела кровь, лесной пожар, который он разжег во мне, вышел из-под контроля. Меня трясло. Лендона тоже. Мы вновь встретились взглядами. Я начал двигаться и перестал дышать. Ощущение того, как он скользил внутри меня, вытеснило все. Когда его член вышел наполовину, я замер. Дрожали бедра, я удерживал себя на весу. Затем я двинулся, опускаясь обратно, пока не вжался в его бедра, снова принимая его член целиком. Лендон вскрикнул, до хруста сжал наши переплетенные руки. Я поднимался снова, снова и снова, скача на нем.       Из меня вырывались звуки — сдавленные стоны, его имя, признания в любви, лепет, который я не мог контролировать. Я подался навстречу, закинул его руки за голову и вжал их в матрас, навалившись всем телом ему на грудь. Да, под этим углом, о Боже. Блядь, теперь он входил еще глубже, каждый толчок пронзал меня насквозь. Мы столкнулись лбами. Он целовал меня — совершенно дико, его губы были повсюду, на моем лице, в волосах. Я жестко на нем скакал, поддерживая ритм. Он согнул ноги в коленях и стал двигаться синхронно со мной. Член входил еще глубже.       Каждым движением я провоцировал у него крик, словно удовольствие было слишком сильным, слишком обжигающим, слишком огромным, чтобы его сдержать. Я целовал его, безумно и жадно. Он целовал в ответ, ловя мои губы, когда я отворачивался и стонал от особенно невероятного толчка. Я закрыл глаза…       Он вырвал руки из моей хватки, обхватил меня за талию и повалил на матрас, не выходя из меня. Схватил за ноги, раздвинул их широко и закинул себе на плечи. Подсунул руки мне под спину и впился пальцами в мышцы вдоль позвоночника. Толкнулся бедрами, целуя меня, вжимаясь в меня. Входил жестко, глубоко, насколько возможно.       Я закинул руки за голову и сбросил подушки на пол. Нащупал изголовье из кожи и резного дерева, вцепился пальцами в нижний край. Я подавался вверх на каждый его толчок, сжимая пальцы на ногах у него за головой. Кто-то из нас тонко, протяжно стонал. Он или я — я уже не мог разобрать.       На меня капал с него пот. Он поцеловал меня в колено, скинул мое бедро с плеча и зафиксировал у себя под ребрами. Приподнял мою задницу с матраса и удерживал на весу, поднимаясь на колени. Да, вот так. Каким-то образом он нашел способ войти в меня еще глубже.       Мы оказались далеко за гранью, где Люк и Лендон были отдельными людьми — мы были где-то в новом месте, где слились воедино. Мы дышали вместе, двигались вместе. Искры в его глазах отражались в моих, между нами циркулировало пламя. Мой лесной пожар бушевал в его венах.       Я больше не мог держаться. В уголок сознания закрался страх. Ярость этого оргазма разорвет меня на части. Я никогда не чувствовал ничего подобного. Как он двигался внутри меня, как дрожала каждая частичка моего тела. Как старался сжать его бедрами. Я сжал внутренние мышцы вокруг его члена. Он широко распахнул глаза и ускорился. Я повторил. И снова, а затем застонал — Лендон начал двигаться во мне еще быстрее, жестче.       Я потянулся к нему, заключил его лицо в ладони. Он закрыл глаза и подался навстречу моему прикосновению.       — Я близко, — выдохнул он мне в запястье. — Люк, я так близко.       Я кивнул. Я больше не мог говорить. Он кивнул в ответ, поцеловал меня в запястье, в ладонь. Скинул мои ноги с плеч, обхватил за задницу. Обрушился на кровать, придавливая меня, впиваясь поцелуем в губы, вбиваясь, вколачиваясь. Он посмотрел мне прямо в глаза, судорожно вдыхая…       Выкрикнул мое имя, продолжая неотрывно смотреть на меня, словно выжигал мой образ в какой-то вечной части своего разума. Он продолжал толкаться, его член стал еще больше, горячий, твердый и такой, блядь, огромный внутри меня, так невозможно глубоко. Наконец я почувствовал жар вокруг дырки, горячую влагу. Он продолжал вжиматься в меня, пока не прорвался мой собственный оргазм — одним долгим, бесконечным потоком спермы, выплескивающимся из меня, пока я распадался на молекулы в его объятиях.       Мы вместе рухнули — он на меня. Я обнимал его, прижимая к себе. Первобытное, ноющее удовольствие продолжало гореть между нами, передаваясь от его души к моей. Я дрожал, а он стонал. Из-за пота мы скользили друг по другу. Я проводил пальцами вверх-вниз по его позвоночнику к плечу, а он целовал меня в шею.       Тишина между нами была уютной, как барьер, отгораживающий от остального мира. Мы существовали в коконе, в безопасности темноты. Он сдвинулся вбок, выскользнул из меня. Я приоткрыл губы в беззвучном крике.       Я подозревал, что скоро все начнет болеть. Меня никогда еще так не растягивали, ни внутри, ни снаружи. Никто не занимался со мной любовью с такой отдачей. Со всеми своими демонами, и со всеми моими. Я и не знал, что занятие любовью может быть хоть отдаленно на это похоже.       Лендон взял меня за руку, провел пальцами по ладони, по запястью и вверх по предплечью, повторяя губами путь своих прикосновений. Его глаза по-прежнему сияли как бриллианты, когда он посмотрел на меня. Мерцающие фракталы, словно полные невыплаканных слез.       Мы возвели мост через пропасть, разделявшую двух людей. Я был связан с ним на атомном уровне, словно его поцелуи впитывались в кожу и сливались с моей ДНК. Словно мое прикосновение было глубже, чем ласка, словно мои пальцы погружались в воды его души.       — Люк. — Он прошептал мое имя и вновь поцеловал в ладонь. Помедлил, прежде чем заговорить снова, словно вытаскивал из себя какую-то тайну, складывая вместе слова, которые никогда не произносил вслух. — Мне кажется, — начал он, — ты тот самый мужчина, о котором я мечтал. — Он вложил мне в ладонь еще один поцелуй. — Ты мужчина, о котором я мечтал много лет назад, когда пытался найти себя. Это ты. Ты мужчина, которого я искал всю свою жизнь.       Он прижал мою ладонь к своей щеке и закрыл глаза. Из них покатились слезы.