Ты и я

      Эммет написал ровно в три ночи, сообщив, что ложится спать и все в порядке, а потом еще раз в одиннадцать утра. Только проснулся. Всё отлично.       Повеселились?       Ага. Сейчас немного отдохнем и поедем домой.       У нас с Лендоном оставалось около двух часов на себя, прежде чем обоим снова предстояло стать отцами. Мы уже встали, приняли душ, оделись и расслаблялись в патио под лучами утреннего солнца.       Мы проснулись в объятиях друг друга и сплелись воедино, целуясь, переплетя ноги и прижимаясь телами. У меня еще слишком болело, чтобы он мог войти в меня, но, Боже, как я этого хотел.       В душе он был нежным и ласковым, глубоко втирая в меня мыло, пока массировал мне спину, бедра и задницу. Особое внимание он уделил бедрам, за что я был благодарен. Я чувствовал себя так, будто пробежал марафон.       Пока он готовил завтрак — черничные панкейки со свежей клубникой и взбитыми сливками, — я убрал свечи и мы поели в патио, а потом просто отдыхали, прислонившись друг к другу и наслаждаясь утром.       Всё может быть именно так, подумал я. Каждый уикенд, именно так. Его поцелуи в волосы, его ладонь на моей талии, играющая с краем футболки.       Мои фантазии омрачила тень. Пятно. Нечто, пролитое мной на все эти мечты.       Лендон, должно быть, почувствовал, как я напрягся. Он поцеловал меня в висок.       — Что случилось?       — Я… — Как вообще начать? Я сел, облокотившись на колени. — Мне нужен твой совет. Я сделал кое-что, чем не горжусь.       — Люк. — Лендон отзеркалил мою позу на плетеном шезлонге, сжав мне колено. — Что произошло?       Я рассказал ему о Лакшмане, о наших ежемесячных ланчах и о том, как в пятницу тот заговорил со мной о моем счастливом виде. Как сказал, что никогда не видел меня таким счастливым и что сразу понял — я влюблен. Я надолго задержал дыхание, показалось, легкие сейчас разорвутся.       — Он спросил меня, как я с ней познакомился.       Взгляд Лендона наполнился пониманием.       — И ты его не поправил.       — Он продолжал расспрашивать меня о ней: где мы познакомились, какая она. Я ни разу не сказал, что встречаюсь с женщиной, но я… Нет, я его не поправил. И после… Боже, Лендон, я чувствовал себя полным дерьмом. Почему я ничего не сказал? Я не хочу скрывать наши отношения. Я хочу быть с тобой, и хочу, чтобы мир об этом знал. У меня был шанс, а я… — Я уронил голову в ладони. — Я чувствую, что подвел тебя.       — Ты меня не подвел. — Мы помолчали, он гладил меня по спине. — Ты всегда будешь сталкиваться с подобными предположениями, — наконец произнес он. — Везде и от всех. Это выматывает — сталкиваться с этим изо дня в день. Вот почему каминг-аут — это никогда не разовое событие. — Снова повисла тишина. — Если ты не готов к каминг-ауту, я пойму.       — Я думал, что готов.       — Люк, если не готов, значит, не готов. Ты можешь прожить всю жизнь и никому ни словом не обмолвиться о нас.       Я искоса посмотрел на него.       — Но ты так жить не станешь. Ты говорил, что не вернешься обратно в шкаф.       Он покачал головой. Я видел, как у него дернулся кадык.       — Я не хочу, чтобы ты совершал каминг-аут ради меня. Это должен быть твой личный выбор. Последнее, чего я хочу в этом мире, — чтобы ты возненавидел наши отношения.       — Лендон, я бы никогда не смог возненавидеть нас вместе. Я правда хочу быть открытым. Я хотел сказать ему правду, просто… Я оцепенел.       Я был готов обсуждать стратегии продления договоров, законы о здравоохранении и грядущие изменения в политике компаний. А не препарировать свою личную жизнь или сталкиваться лицом к лицу со своими слабостями.       Лендон немного расслабил плечи, но теребил пальцы.       — Тебя впервые кто-то спросил о нас? Или о том, с кем ты встречаешься? — Я кивнул. — А ты думал о том, как будешь отвечать на эти вопросы?       Нет, не думал. Я прикусил губу и покачал головой.       — Я мечтал, как мы с тобой открыто будем вместе, но никогда не репетировал сам разговор. Никогда не представлял, как совершаю перед кем-то каминг-аут. Мои мечты просто перескакивали через эти моменты.       — Это самые сложные моменты, но награда за эти трудности — возможность жить свободно. — Он потер ладони друг о друга. — По моему опыту, каминг-аут — это не столько про то, чтобы открыться, сколько про то, чтобы впустить других людей в свою жизнь. Ты начинаешь с тех, кому доверяешь, и показываешь им правду о себе. И, если повезет, и они тебя поддержат, у тебя появляется смелость впустить еще одного человека. А потом еще одного, и еще.       — Ты так и сделал?       — Ну, после той катастрофы? — Он почти улыбнулся. — Первым человеком, которому я произнес слова «я гей», был мой наставник в юридической фирме. Секундой позже я уже рыдал на полу в его кабинете. Я не знал, уволят ли меня немедленно, отвезет ли он меня в церковь на очередной сеанс духовного наставничества, или… — Он запнулся. — Я не был готов к тому, что он сделал. Он сел на пол рядом со мной и дал мне выплакаться, а когда я закончил, сказал, что все будет хорошо. Что все будет в порядке. На следующий день я уже общался с психологом. Он сам отвез меня на прием. Это был его друг из Университета Бригама Янга. — Он улыбнулся. Ну конечно. Там все из него. — Это был мой первый шаг к реальным переменам. Первый момент, когда моя жизнь и мои чувства перестали быть чем-то ужасным и отвратительным, что нужно просто терпеть. Я понял, что меня могут принять и все равно любить, несмотря на то, кем я являюсь. — Он повернулся ко мне. — Тот, кому ты расскажешь первому, задаст похожий тон. Этот разговор может определить то, как ты решишь совершать каминг-аут всю оставшуюся жизнь. — Он прищурился. — Как думаешь, как отреагирует твой босс, если ты ему расскажешь?       Как отреагирует Лакшман? Его радость за меня была искренней, казалось он говорил от всего сердца. Он хотел разделить мое счастье и отпраздновать его. Проработав со мной больше года и видя мои страдания, он, должно быть, почувствовал себя примерно так же, как я, когда впервые после смерти Райли увидел улыбку Эммета.       Радовался бы он так же за меня, узнав, что мое счастье связано с любовью к мужчине по имени Лендон?       Лакшман всегда был бесконечно добр — не только ко мне, но и ко всем остальным.       — Думаю, он будет за меня рад.       — А ты хотел бы вернуться в прошлое и переиграть этот разговор с боссом?       Я удержал эту мысль в себе. Представил по-настоящему откровенный разговор, свой каминг-аут. Как иду к Лакшману, усаживаю его. Я должен сказать тебе правду. Нет никакой женщины. Я люблю мужчину, и его зовут Лендон.       Это казалось правильным.       — Да. Я поговорю с ним в понедельник.       — Ты уверен?       Лендон вздернул брови. Я ненавидел этот настороженный взгляд, сомнение в глубине его глаз.       — Да. — Я поцеловал его. — Я знаю, чего хочу, Лендон. Я хочу прожить жизнь с тобой. Мне нужно продумать все шаги, чтобы к этому прийти, и это — один из них. — Я взял его за руку и крепко сжал. Мне в голову пришла еще одна идея. — У тебя есть фотографии, которые сделал Боуэн, где мы вчетвером? И где мы с тобой?       — Да, на телефоне.       — Можешь мне их переслать?

***

      В понедельник я поставил на свой рабочий стол четыре фотографии в рамках.       На одной был Эммет, на другой Боуэн — улыбающиеся в объектив камеры на фоне реки. Мой сын и его лучший друг — юноша, который стремительно становился для меня вторым сыном. Я гордился феноменальной игрой Боуэна почти так же, как достижениями Эммета. Я хотел для Боуэна лучшего, хотел, чтобы он дотянулся и взял в обе руки свои мечты. Я представлял себе будущие уикенды, как смотрю его университетские игры и болею за него рядом с Лендоном. Боуэн не был моим сыном, но он занял место у меня в сердце, где-то рядом с Эмметом.       На третьей фотографии были мы вчетвером: отцы в центре, сыновья по краям. На этом снимке все мы улыбались шире, чем на остальных, словно были четверкой самых счастливых мужчин на планете.       И на последней фотографии — мы с Лендоном рука об руку, повернувшись друг к другу. Это был не корпоративный снимок, не фото из серии «приятели на природе». Невозможно было игнорировать выражение моих глаз или улыбку Лендона. Мы выглядели влюбленными, потому что так оно и было.       В 11:00 я постучал в кабинет Лакшмана. Он зарылся в проверку контрактов, его сдвоенный стол в беспорядке усеивали бумаги. Предварительно я зашел в Starbucks в холле нашего здания, купил его любимый чай латте с белым шоколадом и корицей, а себе — холодный макиато с медом. Я покачал стаканчиками в воздухе.       Он засиял так, словно я принес ему эликсир жизни.       — Заходи! Ах, ты просто подарок.       Я закрыл за собой дверь. Он посмотрел на нее, затем на меня, после чего отъехал на кресле от стола. Отпил свой напиток и откинулся на спинку.       Я слишком нервничал, чтобы пить свой макиато, и просто крутил стакан в руках, позволяя льду таять, а конденсату стекать между пальцами. Холод помогал сосредоточиться, привязывал к реальности.       — Что случилось, Люк? — спросил Лакшман. — Что у тебя на уме?       — Мне нужно кое-что исправить. Произошло недоразумение.       Лакшман медленно приподнял брови.       — Это личное. Не имеет отношения к работе, но я хочу это прояснить. Я уважаю тебя, Лакшман, и хочу, чтобы ты знал правду. — Я глубоко вздохнул. Посмотрел ему в глаза. — Я встречаюсь не с женщиной. Я влюблен не в женщину. Я люблю мужчину, и его зовут Лендон.       Лакшман округлил глаза. Уставился на меня. Моргнул один раз. Я слышал, как гудел кондиционер в углу, как потоки воздуха насыщали тишину между нами.       — Ну так это замечательно! — просиял Лакшман. — Ты влюблен! Ты счастлив! — Он заговорил, активно жестикулируя: взмахивал руками, указывал на меня, воздевал руки к потолку. — Я решил: раз ты был женат, значит, снова влюбишься в женщину. Но сам знаешь, что говорят про предположения! — Он широко улыбнулся. — А теперь рассказывай все. Как вы с Лендоном познакомились?       Мы практически повторили тот наш разговор за ланчем, но на сей раз, вместо того чтобы давиться словами и судорожно подбирать фразы, я вложил в него всю душу. Улыбаясь, я рассказывал, как мы с Лендоном оказались теми самыми двумя папами-волонтерами и как работали бок о бок по четвергам и пятницам. Рассказал о том, как мы познакомились: как Лендон нашел меня — убитого горем, израненного и потерянного — и попросил довериться ему на одну неделю. Я доверился и ни разу не пожалел об этом. Я светился, рассказывая, как Лендон учил меня разбираться в вине и готовить, как мы обменивались сообщениями с фотографиями ужинов, которые готовили для сыновей. О том, что Боуэн и Эммет — лучшие друзья и капитаны команды. Рассказал про каякинг и про то, как снова начал рисовать. Мне не потребовалось говорить ему, что я снова почувствовал себя живым. Он видел это сам. К тому моменту, как я закончил свой сбивчивый, марафонской продолжительности монолог о великолепии Лендона, Боуэна и Эммета, Лакшман допил свой чай латте. Мой макиато превратился в растаявшую бурду, к которой я так и не притронулся. Я слишком много говорил, чтобы сделать хотя бы глоток.       Лакшман положил ладонь мне на запястье — одно короткое прикосновение.       — Я за тебя рад. Правда рад. — Он вновь откинулся, продолжая улыбаться. — А что твой сын? Он рад видеть тебя влюбленным?

***

      А что Эммет?       Мы стали ближе, чем в последние несколько лет. Почти стали, может быть, снова друзьями.       Но я скрывал от сына огромную тайну.       Он тоже хранил от меня секреты. Я чувствовал их и до сих пор иногда на них натыкался. Почему он не хотел говорить о колледже, о своем будущем или о своих мечтах? Почему замыкался, когда я спрашивал о том, что будет после школы?       Все стало лучше, чем раньше, но между нами оставались минные поля, растяжки, которые могли сработать в любой момент. Была ли правда о нас с Лендоном одной из них?       Я просто не мог представить, как скажу Эммету об этом. Или, точнее, представлял слишком хорошо. Как увижу его ярость. Как он снова злится на меня, кричит так громко, что трясутся стены нашего дома.       Мои решения отбросят на него длинную тень. Он будет нести бремя моей правды всю оставшуюся жизнь, хочет этого или нет. Она может стать для него Сизифовым камнем. Моя правда может оказаться стеной, что разделит нас навсегда.       Я не считал сына неисправимым засранцем. Он относился к Лендону с уважением и всегда был с ним вежлив. Я не верил, что мой сын — гомофоб или что он схватит плакат и начнет протестовать против прав ЛГБТ. Я доверял ему в достаточной мере. Он не возненавидел бы меня из-за этого.       Нет, меня больше беспокоило то, что он придет в ярость из-за того, кого я полюбил. Отца его лучшего друга.       Что будет с ним и Боуэном из-за нас с Лендоном? Сможет ли это сблизить нас четверых, превратить в ту самую семью, которой мы выглядели в некоторые моменты?       В своих худших кошмарах я представлял, что Эммет решит, будто я его бросаю. Подумает ли он, что не нужен мне, или что я ищу себе другого сына, другую семью?       Я просто не знал. Понятия не имел, как Эммет это воспримет. Я только-только вернул себе сына. Мы только начали вместе есть, вместе смеяться, смотреть фильмы. Готов ли я был рискнуть снова все это потерять?       Страх реакции одного-единственного человека может заставить мужчину оставаться в шкафу, подумал я. Мой страх потерять Эммета будет держать эту правду под замком по крайней мере еще какое-то время. Внутри все ныло — от этой тайны и страха. Я хотел всего: Лендона, счастья, объединения наших семей. И так же сильно боялся все потерять.       Я не был готов рассказать Эммету. К этому все и сводилось. Я смог открыться Лакшману, сказал нескольким коллегам, которые спрашивали про фотографии, что мужчина, с которым я встречаюсь, — это Лендон. Но мне требовалось больше времени, прежде чем я смогу сказать Эммету.       Пока я собирался с духом, мне хотелось впитать в себя как можно больше времени наедине с сыном. Теперь, когда мы снова разговаривали, и мне удалось пробить угрюмую, суровую броню, которую Эммет показывал миру, я обнаружил, что он — невероятный юноша. Он был серьезным, иногда пугающе серьезным. Порой он так сильно напоминал мне свою мать: сплошные острые углы и глубокое молчание.       В этом глубоком молчании таились еще более глубокие мысли. Он обладал душой романтика: когда однажды вечером мы наконец заговорили о «Гамлете», он был полон печали. Утрата ранила его тяжело, что было понятно. Он сказал, что больше всего сочувствовал Гамлету не из-за потери Офелии или того, что тот погряз в неопределенности и сомнениях, а потому, что Гамлет успел лишь мельком увидеть отца, и они так и не смогли по-настоящему поговорить.       — Он делает все это, чтобы показать отцу, что любит его, — пробормотал он. — Чтобы попытаться доказать призраку, что он сын, которого отец наконец-то сможет по-настоящему любить. — Он пожал плечами, сжался в комок, ссутулился и стиснул вилку так, что побелели костяшки. — Его отец должен был сказать ему, что ему вообще ничего не нужно доказывать, и что он идеален такой, какой есть.       Я начал планировать на среды наши вечера «Папа и Эм». Мы откладывали все остальное и проводили вечер вместе. Неважно, что мы делали, главное — делали это вдвоем.       В первую неделю мы посмотрели еще один фильм. Во вторую он учил меня играть в Super Smash Bros. на его Nintendo Switch. Мы просидели до часа ночи, пытаясь набить друг другу морды в игре. Я был новичком, а они с Боуэном — практически чемпионами мира, поэтому я заставлял его играть со все более нелепыми ограничениями. Он должен был читать алфавит вслух или задерживать дыхание как можно дольше перед началом игры. Потом ему пришлось читать алфавит задом наперед. Играть одной рукой. Играть, держа джойстик за спиной. Он все равно побеждал в разы чаще меня, но мы смеялись, и мы были вместе.       По средам после ланча я работал из дома, чтобы быть на месте, когда Эммет вернется из школы. С утра я слонялся по дому: пылесосил по углам, протирал раковины. Занимался стиркой — сначала своей, потом Эммета. Оттащил его смердящую корзину вниз и закинул все в стиралку. Место еще оставалось, поэтому я вернулся за его постельным бельем. Одному Богу известно, когда он его в последний раз менял. Парни-подростки не задумываются о простынях.       Что-то было засунуто под матрас у изголовья кровати Эммета. Что-то толще журнала, который я бы не стал трогать.       Я приподнял угол матраса.       Под матрасом Эммет спрятал пять шприцев для инъекций и прямоугольник, завернутый в алюминиевую фольгу.