Ты и я

      Мысли скрежетали в голове, как сходящие с рельсов вагоны. Я метался по кухне, сцепив руки на затылке. Так крепко, что вырывал волосы.       Пять шприцев Эммета и прямоугольник из фольги лежали на кухонном острове, рядом с гроздью бананов и буханкой хлеба.       Обычные предметы. Наша жизнь протекала, как обычно. Мы вели себя как обычно. У нас даже стало все налаживаться. Разве Эммет не пожелал мне накануне с улыбкой спокойной ночи? Разве мы не задержались в коридоре у своих спален, чтобы поболтать еще пару минут перед сном?       Как я мог упустить это?       Я лихорадочно пытался вспомнить хоть какие-то признаки, моменты, которые проглядел. Нет, ничего.       Если бы мы с Эмметом не разговаривали, если бы он по-прежнему все время угрюмо отсиживался в своей комнате, я бы еще поверил, но сейчас? Мы вместе смотрели фильмы, он делал уроки за кухонным столом и учил меня играть в видеоигры. Мы плавали в бассейне Лендона, он засыпал у меня на плече, мы разговаривали друг с другом. Мы снова стали отцом и сыном, черт возьми.       Перед глазами, как по щелчку пальцев, начали вспыхивать образы: Эммет в своей комнате, колет себе наркотики в одиночестве. По утрам перед школой или поздно ночью, когда мы уже разошлись по комнатам. В ванной. Я попытался вспомнить, когда в последний раз видел его руки. Бассейн, дом Лендона. Перебрал все воспоминания, но не смог припомнить ничего необычного на руках или сгибах локтей сына. Значит, он прячет следы. Стопы, лодыжки. Между пальцами ног. Под коленями. Столько мест, где можно спрятать следы от уколов.       Я присел на корточки, опустив голову между колен, пытаясь отдышаться. Меня душила паника. Я не мог сделать вдох. Перед глазами мелькали вспышки, в ушах стоял рев. Я схватился за стену, за пол — за что угодно, лишь бы не рухнуть. Эммет, мой Эммет.       Хлопнула входная дверь. Я зажмурился и заставил себя встать.       — Па-а-ап! — позвал Эммет. Я услышал, как он бросил спортивную сумку в гостиной и скинул сандалии. — Я дома!       Этот вечер должен был стать очередным из серии «Папа и Эм».       — Я здесь, — выдавил я.       Сделал вдох. Задержал дыхание и открыл глаза, когда Эммет вошел на кухню.       Он улыбался. Мой сын улыбался, был рад меня видеть, рад вернуться домой. Может быть, в последний раз.       Он перевел взгляд с меня на кухонный остров, на шприцы и наркотики, которые я нашел у него в комнате. Сердце разорвалось на части.       В выражении его лица сначала промелькнул шок. Затем последовало замешательство, сменившееся недоверием, а затем гневом. Нет, не гневом. Яростью.       — Ты копался в моей комнате?       Он не отрицал, что это принадлежало ему. Не стал заявлять, что шприцы туда подкинули эльфы или магия.       — Да, Эммет, я был в твоей комнате. Собирал стирку, Господи. А не проводил обыск в камере. — Меня трясло, болели легкие, из спины будто кто-то вырывал куски плоти. — Что это такое?       — Не твое дело, — прорычал Эммет.       Он отвернулся от меня, явно намереваясь выйти из кухни.       — Не смей уходить, Эммет! — Мой голос сорвался на крик. Он замер, сжав кулаки с такой силой, что задрожали предплечья. — Это мое дело! Все, что происходит с тобой, — мое дело! Я твой отец!       — С каких это пор?       Эммет резко обернулся.       — Я всегда был твоим отцом!       — Нет! Ты бываешь отцом, только когда тебе этого хочется! — заорал он. — Только когда тебе удобно! Только после того, как ты сдружился с отцом Боуэна и решил, что попробуешь стать крутым, да? Тебе было плевать на то, что ты мой отец, пока самому это не понадобилось! Тебе плевать на меня! Тебе всегда было плевать!       Вот оно, вот как мой сын может меня уничтожить. Он может вырвать мне сердце и втоптать его в землю. Таких мыслей я не позволял себе даже в темноте, даже в худших кошмарах. А Эммет произнес слова, которые я так боялся от него услышать, смотрел на меня с яростью, которую я так боялся увидеть у него в глазах.       — Я люблю тебя, Эм…       — Нет, не любишь! Ты бросил меня! Вы оба!       — Что ты…       — Вы оба не хотели иметь со мной ничего общего, пока я не стал достаточно хорош! — У него в глазах заблестели слезы, лицо пошло красными пятнами. — Прямо как она! Никому из вас я не был нужен!       — Эммет, ты мой сын…       — Нет!       Он резко развернулся и одним взмахом скинул с острова бананы и хлеб. Те, как ракеты, пролетели через всю кухню и врезались в стену.       Я шагнул прямо на траекторию полета бананов. Я не собирался отступать. Ни в тот момент, ни когда-либо. Я сделал еще один шаг к сыну.       — Я люблю тебя. Я всегда любил тебя, Эм, и я не собираюсь стоять в стороне и смотреть, как ты себя уничтожаешь.       Он оскалился — как затравленный зверь с диким взглядом.       — Ты не имеешь права указывать мне после всего, что было…       — Я не позволю тебе выбросить свою жизнь на помойку!       Я перекрикивал его, повышая голос, и продолжал идти на него, словно приближаясь к дикому животному.       — Тебе годами было плевать на меня!       — Это неправда. Я люблю тебя…       Мы стояли лицом к лицу, крича друг на друга во все горло.       — Пошел ты! Ты меня не любишь!       По щекам моего сына текли слезы. Он орал, задыхался, рыдал — все одновременно.       — Люблю! И я не собираюсь терять тебя так же, как потерял твою мать! Твоя мать убила себя этой дрянью!       Я схватил сверток из фольги и швырнул его через кухню, точно так же, как Эммет швырнул бананы. Тот ударился о гипсокартон, я услышал звон разбитого стекла.       Мои слова эхом повисли во внезапно наступившей тишине.       Эммет резко побледнел, будто вся кровь отхлынула от лица. Он продолжал плакать, слезы ручейками стекали по щекам.       — Что?       Блядь. Я клялся себе унести эту тайну в могилу, клялся никогда не рассказывать Эммету правду о смерти Райли.       Год назад я сказал ему, что она погибла в автокатастрофе.       Я обнаружил ее в машине на нашей подъездной дорожке, в руке торчала игла. Когда приехали парамедики, у нее отсутствовал пульс. Она не дышала. Они вкололи ей налоксон и повезли в больницу. Я ехал следом, и кричал всю дорогу, просто орал во все горло, колотя кулаками по кожаной оплетке по руля, выкрикивая ее имя, вопрошая почему, почему, почему. Я заехал на бордюр, припарковался прямо на клумбе, ворвался в приемный покой. Охраннику пришлось удерживать меня силой, чтобы я не кинулся за врачами. Один из них нависал над Райли, делая непрямой массаж сердца, второй через маску вдувал воздух ей в легкие.       Двадцать минут спустя вышел врач и сообщил, что они ничего не смогли сделать. Ее не стало. Героин, сказали они. Скорее всего, с примесью фентанила. В последнее время наблюдался всплеск передозировок.       Мне пришлось прощаться с Райли. С женой, которая скрывала от меня столько тайн, которая методично вырезала меня из своего мира, пока между нами не разверзся целый каньон. Которая взялась за наркотики, чтобы сбежать от реальности… а я ничего не знал. Даже не подозревал. Мы жили настолько изолированными, раздельными жизнями… мне и на секунду не приходило в голову, что она употребляла.       Микродозинг, гласило заключение судмедэксперта. Много, очень много следов от уколов. Руки, бедра, под коленями, между пальцами ног. Она колола даже в подмышечных впадинах и за линией роста волос. Один след нашли на виске, под волосами. Она начинала колоться по чуть-чуть, гоняясь за мини-кайфом и размывая границы своего мира.       У наркомана так всегда, без исключений: первоначальной дозы никогда не будет достаточно. С каждым разом она увеличивала ее, пока не зашла слишком далеко. Пока не укололась перед тем, как поехать забирать Эммета с его первой тренировки в основном составе, и так и не вернулась из этого последнего, смертельного полета.       Я смотрел в переполненные слезами глаза Эммета. Его трясло, губы были приоткрыты, из носа текли сопли. Ярость в его взгляде сменилась страхом, он будто безмолвно умолял меня: нет, пожалуйста, нет.       — Мне жаль. Эм, мне так жаль. Я не хотел тебе говорить…       — Говорить что?! — крикнул он. Его лицо исказилось гримасой, он всхлипнул и согнулся пополам, обхватив живот. — Говорить что?       — Твоя мама была зависима от героина. — Я прошептал эти слова. — У нее случилась передозировка прямо на подъездной дорожке нашего старого дома.       Эммет рухнул на колени, обмяк, как марионетка, которой обрезали нити. Он завалился вперед, задев духовку и сорвав с петель дверцу шкафчика. Стальные миски со звоном покатились по плитке. Из открытого шкафчика вывалился пакет с мукой и разорвался на полу. Эммет завыл, рыдая в ладони и раскачиваясь взад-вперед.       Я проскользил на коленях сквозь этот разгром, пока не оказался рядом с ним, и прижался к нему всем телом. Обнял и притянул к себе, как маленького мальчика.       Он уткнулся лицом мне в грудь и закричал. Вцепился в рубашку в районе ребер, сминая ткань в кулаках, пока та с треском не порвалась.       — Почему? — рыдал он. — Почему?       Я задавал себе этот же вопрос тысячу раз на дню, каждый день. Почему, почему, почему? Зачем она это сделала? Почему начала употреблять? Почему не поговорила со мной, а выбрала худший из возможных побегов? Если она была так несчастна, мы могли бы найти другой выход. Любой другой.       Почему я не видел признаков? Почему не замечал, что происходит?       Почему я считал нормальным плыть по течению, мирясь с тем, что мы не разговаривали, что не решали проблему отчаяния между нами, что позволяли себе так сильно заблудиться?       В тот вечер, когда она выбросила в раковину приготовленную мной свинину, мне стоило стукнуть кулаком по столу. Я должен был заметить ее истончившиеся запястья, впавшие глаза, как свитер стал висеть мешком на ее фигуре. Должен был сказать: нам нужно поговорить, так больше не может продолжаться, а не просто уйти, позволив тишине гноиться дальше.       Я в стольких моментах должен был поступить иначе.       Мы оба были несчастны. Оба в депрессии. Мы оба убегали, просто разными путями. Я плыл по течению, не привязанный к жизни, веря, что моя ценность заключалась в сумме чека, который я приносил домой. Она пыталась заполнить пустоту внутри себя, но вместо этого заливала туда яд.       Я не думаю, что она хотела умереть. Мне кажется, она, наконец, начала хотеть жить. При ней были бумаги на развод. Она думала о своем будущем.       Как бы я хотел, ради всего святого, чтобы она смогла его прожить.       Нам следовало разойтись. Следовало поставить точку много лет назад. Может, нам и вовсе не стоило жениться. Мы были подростками, которые не отличали верх от низа, право от лева, жили в беспочвенных мечтах и мире поступков без последствий. Она забеременела, и мы попытались поступить правильно ради нашего ребенка — ради Эммета. Но, возможно, правильным было бы все, что угодно, кроме того, что мы сделали в итоге.       Мы пытались. Мы пытались ради него. В конечном счете все провалили, но мы пытались.       Я пытался дать Эммету хоть какие-то ответы, пока обнимал его. Гладил по спине, перебирал волосы и рассказывал о том, какими несчастными мы были — и порознь, и вместе — и как она превратила это несчастье в фатальный выбор. О том, как мне жаль, как мне бесконечно жаль, что я ничего не знал, что не спас ее. И что даже если она не была счастлива со мной, она всегда была счастлива иметь такого сына.       — Она любила тебя, — выдохнул я ему в волосы. — Она любила тебя, Эммет. Ты был лучшим, что было в ее жизни.       Моя рубашка, моя кожа впитывали его слезы. Мое тело всегда будет собирать и бережно хранить каждую его слезинку. Мои объятия навсегда останутся станут для него вечным убежищем.       Рыдания Эммета стихли, перейдя в скулящие всхлипы — ломаные первобытные звуки боли и разбитого сердца. Он лежал, свернувшись клубком, наполовину на полу, наполовину у меня на коленях, ноги разъехались в рассыпанной муке, лицом вжимался мне в плечо. Я прислонился спиной к духовке, потерся щекой о его волосы.       — Мама даже не приходила на мои игры всю вторую половину девятого класса. — Эммет шмыгнул носом. — Просто перестала появляться. Я думал…       Райли, черт бы тебя побрал. Ты любила Эммета больше жизни. Как ты позволила этой дряни заставить тебя забыть об этом? Мне пришлось сделать вдох, чтобы успокоиться. Это была не она. Это ее зависимость. В конце концов, только та и осталась в ее разуме.       — Я думал, если попаду в старший состав, она вернется. — Голос Эммета звучал как голос потерянного маленького мальчика. — Вот почему я рвал задницу, чтобы пробиться в основной состав в десятом классе.       Его первая тренировка в основном составе проходила в тот самый день, когда Райли умерла. Через несколько дней его перевели обратно в младший состав. Я зарылся лицом ему в волосы.       — Я надеялся, что ты тоже вернешься.       — Что?       Я отстранился и посмотрел на него. Лицо моего сына исказило опустошение. Его глаза казались бездонными океанами боли, кожа пошла пятнами, расцветая страданием. Сопли и слезы заливали подбородок, шею, перед футболки.       — Ты не хотел меня. Мы же были так близки, пап, а потом ты исчез. — Его губа задрожала, свежие слезы скатились с ресниц. — Я думал, ты меня разлюбил. Я не знал, что сделал не так, и как заставить тебя снова меня полюбить. Я просто, блядь, скучал по тебе, пап. Я хотел, чтобы ты смотрел, как я играю. Я хотел отдать тебе мяч после одной из игр, как это делали все остальные парни со своими отцами. Я так, блядь, сильно хотел вернуть тебя…       Он снова уткнулся лицом мне в грудь.       Мне хотелось аннигилировать, расщепить себя на элементы и атомы, лишь бы доказать Эммету, что он — часть меня, что всегда ей будет, что я полюбил его с того самого момента, как услышал стук его сердца. Когда увидел очертания его носа на УЗИ, и еще сильнее — когда впервые почувствовал, как он толкается в животе у Райли. Когда врач положил его мне на руки — извивающегося, кричащего, все еще перепачканного — я заплакал, глядя на его сморщенное личико, крепко зажмуренные глазки и молотящие кулачки. Следующие двенадцать часов я просто смотрел, как он дышит, проводя пальцем по его носу, лбу и крошечным идеальным пальчикам. Он был самым прекрасным, что я видел в своей жизни, и по сей день им оставался. Он был моим сыном.       — Я люблю тебя, Эммет. Люблю, и всегда буду любить. — Он рвано всхлипнул, прижавшись ко мне, снова вцепился в мою разорванную рубашку. — Помнишь, как мы смотрели мультики и вместе ели панкейки? Я всю неделю отсчитывал дни до уикенда, чтобы провести с тобой каждую минуту.       — Помнишь, как ты говорил смешными голосами?       Я попытался выдать свой лучший австралийский акцент. Навык заржавел, и это больше походило на пародию, чем на Крокодила Данди:       — О да, точно помню. Надо следить за тобой, чтобы ты почистил все зубы, даже самые дальние жевательные.       Он трагично усмехнулся.       — Помнишь, как мы вместе рисовали?       У меня сдавило горло. Слова приходилось выдавливать силой.       — Рисовать с тобой — мое самое любимое воспоминание о нас, Эм. Безоговорочно, самое любимое.       У него задрожал подбородок.       — Почему ты исчез?       — Я думал… что я тебе больше не нужен. Ты играл в футбол, у тебя была мама, а я ни на что не годился в спорте. Ты был так занят, стало не до мультиков, а потом и не до рисования, и… ты пошел дальше, а я… — Я не знал, как найти свое место в его жизни. — Я думал, что поступаю правильно, давая тебе пространство для взросления. — Это станет самым большим сожалением в моей жизни. Оно выедало меня изнутри, заставляя чувствовать себя ничтожным, несостоявшимся как мужчина и как отец. — Если бы я мог вернуться в прошлое, Эм, я бы это сделал. Я изменил бы все и был рядом с тобой каждый день. Я не могу изменить прошлое, но сейчас я пытаюсь быть лучшим отцом. Я стал волонтером в этом году, потому что отчаянно пытался найти способ снова с тобой сблизиться. Я скучал по тебе и хотел вернуть хотя бы малую часть того, что у нас было. Мне кажется, мы нашли что-то хорошее вместе, правда? — Я посмотрел на него, надеясь на любой знак понимания, на что угодно, что сказало бы мне: то, что мы пережили за последние пару месяцев, тоже много для него значило. Он кивнул. — Я здесь. Я никуда не уйду. Я твой отец, и я всегда буду любить тебя. Понял? — Он снова кивнул. Пришло время для еще одного признания. — А теперь… — Я попытался усмирить панику. Шмыгнул носом, сделал вдох, задержал дыхание. — Скажи мне правду. Что ты употребляешь? Что было в том свертке?       — Это не наркотики. — Его плечи поникли. Он опустил подбородок на пропитанную слезами грудь. — Это тестостерон. Я сидел на стероидах.       — Ты употребляешь стероиды?       — Употреблял. — Он посмотрел на меня, одинокий и подавленный. — Когда меня выгнали из основного состава, я думал, что я самый большой, блядь, неудачник на планете. Мамы не стало, ты исчез. Единственный, кому было до меня дело, был Боуэн, но я видел его только по четвергам. Я подумал: если смогу вернуться в основной, может, все наладится. Может, Боуэн останется рядом. — Он опустил голову. — Я начал колоть в десятом классе. Несколько курсов. Я просто хотел, чтобы меня кто-нибудь заметил. Но я перестал, пап, клянусь.       — Когда ты перестал?       — Летом. Перед тренировочным лагерем, после того как Тренер сказал, что меня вернут в основной состав. Мне казалось неправильным продолжать. К тому времени мы с Боуэном стали настоящими друзьями, я понял, как он отнесся бы к тому, что я сделал. — Он поморщился, подался вперед, свесив голову между колен. — Боже, пап, я гребаный обманщик. Во мне все фальшивое. Я колол стероиды, чтобы попасть в команду. Все, что я делал в этом сезоне, ненастоящее.       — Ты не обманщик. — Я мысленно отсчитал месяцы. Тренировочный лагерь начался в начале августа, значит, после последней инъекции прошло как минимум три месяца. Благодаря спам-рассылкам о «низком тестостероне», забивавшим мою почту, я знал достаточно, чтобы понимать: тестостерон работает мощно и быстро. Если Эммет говорил правду, тестостерон, который он колол, уже давно метаболизировался в организме. — Все, чего ты добился в этом сезоне, не из-за стероидов. Ты отличный игрок и без допинга, Эм. — Он пожал плечами. И не смотрел на меня. Я приподнял его голову за подбородок. — Отныне с этим покончено. Кажется, я разбил ампулу, так что ее больше нет. Никогда больше не покупай эту дрянь. Никогда больше не коли стероиды. Понял? — Он кивнул. Тяжело вздохнул. Я увидел облегчение в его глазах, горечь начала отступать. Он крепко держал этот секрет внутри себя, но теперь тот вырвался на свободу. — Утром поедем к твоему врачу. Нам нужно убедиться, что с тобой все в порядке. Сдадим кровь и сделаем все, что понадобится. Я не собираюсь рисковать твоим здоровьем или жизнью. Понял? — Снова кивок. Я не задавал вопросы. Я ставил его перед фактом наших следующих шагов. Очередная моя реплика обещала стать по-настоящему болезненной. — И тебе нужно поговорить с Боуэном. Ты должен рассказать капитану своей команды и своему лучшему другу, что ты сделал. — Во взгляде Эммета вспыхнул первобытный страх. Каждая мышца в теле напряглась. Он снова задрожал. Его глаза умоляли меня, просили о пощаде. — Ты восхищаешься Боуэном, потому что он настоящий лидер. Разве не это ты говорил мне в начале сезона? — По моим пальцам потекли его свежие слезы. — Он говорит, что каждый должен быть честным, верно? Ты совершил ошибку, Эм, когда начал употреблять стероиды. Но еще большая ошибка, которую ты можешь совершить сейчас, — не признаться в этом. Ты должен рассказать Боуэну.       Он тихо плакал, прислонившись к духовке, пространство наполняли звуки его судорожных всхлипов и прерывистого шмыганья носом. Наконец он кивнул.       — Да. Да, я знаю, что должен. Блядь, отвратительно было скрывать это от него.       — Никто не знал? Вообще никто?       — Нет. — Он потер нос тыльной стороной ладони и размазал сопли по шортам. — Как думаешь, он меня возненавидит?       — Нет, не думаю.       Повисла тишина. Эммет ушел в себя, погрузившись в собственные мысли.       — Пап? — Его голос сорвался, почти треснул. — Можешь рассказать мне о маме? О том, как она умерла?       Я помедлил.       — Ты уверен, что хочешь это знать?       — Пожалуйста. Я хочу знать правду.       У меня в шкафу, в самом дальнем углу, за коробками со старыми налоговыми декларациями, свидетельствами о рождении и медицинскими картами, был спрятан плотный желтый конверт. В нем лежало последнее, что осталось у меня от Райли. Я сходил за ним и принес на кухню. Опустился рядом с Эмметом и положил ладонь на центр конверта.       — Уверен?       — Да.       Я надорвал печать и высыпал бумаги на колени. Внутри оказался еще один конверт поменьше, заклеенный клейкой лентой, с надписью «Фотографии с места происшествия», сделанной почерком детектива. Я взял его и отложил в сторону.       — Это не для тебя. Никогда не смотри эти фото.       Они были и не для меня тоже. Следовало их выбросить. Сжечь. Если бы я мог, я бы выжег тот день из памяти, вырвал бы эти кадры из извилин собственного мозга.       Когда я нашел Райли, та была неподвижной и холодной, голова безвольно склонилась набок, кожа приобрела сероватый, призрачно-бледный оттенок. Мне точно не нужно было снова видеть фотографии ее машины с разбросанными по полу наркотическими принадлежностями, или палату приемного покоя, где констатировали ее смерть, или ее тело, истерзанное и разрушенное зависимостью.       Я передал Эммету отчет о вскрытии и позволил ему прочитать заключение. Передозировка. Героин и фентанил. Признаки многолетней зависимости. Скрытые следы от инъекций по всему телу. Значительный дефицит веса.       И врач скорой, и судмедэксперт сказали, что мне тоже нужно провериться. Никто не знал, как долго она употребляла, и, если она совместно с кем-то пользовалась одними и теми же шприцами, то могла чем-нибудь заразиться и заразить меня. Я проходил обследования каждый месяц, сдал столько крови, что ей можно было бы откормить досыта целого вампира. Спустя год после смерти Райли врач заявил, что опасность миновала.       Я отдал Эммету полицейский отчет. Тогда я думал, что после смерти Райли последует нечто большее, чем пятнадцатиминутное интервью с детективом и полстраницы заключения о ее смерти. Думал, начнется расследование, заведут дело, полиция попытается выследить того, кто продал ей героин. Я думал, к ее смерти отнесутся как к результату преступления, которое нужно раскрыть.       Я пересмотрел слишком много телесериалов. Мертвый наркоман для полиции — не более чем бумажная волокита. Останься она в живых, ее можно было бы допросить, пригрозить арестом и тюрьмой, если она не сдаст своих дилеров. Мертва? Значит, она — никто. Я кричал на детектива и требовал, чтобы он делал свою работу, чтобы нашел того, кто убил мать моего сына.       — Ее убила зависимость, сэр, — ответил он мне. — И убила задолго до того, как это произошло.       Это было самым правдивым из всего, что когда-либо говорили о смерти Райли. А не то, что пути Господни неисповедимы, или что Он призвал ее к Себе раньше времени, или что теперь она в лучшем мире, вдали от этой суровой и трагичной реальности.       Райли — женщина, которую я знал, женщина, которую я любил, с которой мы создали Эммета, — умерла вскоре после того, как начала употреблять. Все прекрасное, что в ней было: ее острый как бритва ум, саркастичный юмор, ее страстная преданность материнству, то, как она умела рассмешить Эммета до хлопанья в ладоши — все это, все ее сияние, ее магия, ее душа, все, что составляло ее личность, исчезло давным-давно, за годы до того, как сдалось ее тело.       — Есть еще кое-что, Эм. — Это будет тяжело слушать. — Она потратила кучу денег. Заводила кредитные карты и брала потребительские кредиты. Обналичила наши сбережения и инвестиционные счета. Она оставила нас в таких долгах, что мне пришлось продать старый дом, чтобы расплатиться. Знаю, что ты не хотел переезжать. — Он не хотел переезжать, но я не мог там оставаться. Там, где Райли умерла на подъездной дорожке. Воспоминание об одном дне затмило все субботние утренние мультики, все наши совместные рисунки на кухне, все вечера, когда я сидел в комнате Эммета и рисовал его в кроватке. — И причина, по которой мы живем здесь… — Здесь, в этом крошечном таунхаусе на противоположном от нашего старого района конце города. — …в том, что только это я могу себе позволить на половину своей зарплаты. Вторую половину я откладываю на сберегательный счет, чтобы заново собрать деньги тебе на университет.       Райли украла у Эммета не только деньги. Она залезла в его будущее и выдернула ковер у него из-под ног еще до того, как он осознал, что на нем стоит. Но украла она гораздо больше, чем деньги на его обучение, она украла у него саму себя. Отняла у него гордую мать, которая должна была танцевать с ним на его свадьбе, и счастливую бабушку, которая должна была качать на руках его детей. Она — ее зависимость — отняла у него слишком много, а я отчаянно пытался вернуть ему хотя бы небольшую часть. Ту, что мог.       — Пап… Ты скрывал все это дерьмо? Больше года? Ты еще кому-нибудь рассказывал?       — Нет.       Сын заключил меня в крепкие, почти сокрушительные объятия. Когда он заговорил, его голос звучал глухо.       — Мне так жаль, пап. Мне так жаль. Мне, блядь, так жаль.       — Тебе не за что извиняться.       — Я был таким козлом. Я винил тебя…       Я отстранился и посмотрел ему в глаза.       — Прекрати. Я ни в чем тебя не виню. Ни в единой вещи. Сейчас важны только ты и я, понял? И то, как мы пройдем через это вместе. — Он шмыгнул носом, стер тыльной стороной ладони слезу с подбородка. И кивнул. — Между нами все должно измениться. Мы с твоей мамой не разговаривали так, как следовало. Мы слишком многое скрывали друг от друга. Держали внутри обиды и секреты. Секреты твоей мамы в итоге ее убили. Мы с тобой не можем закончить так же. — Ампула со стероидами, которую я разбил, служила ярким примером того, куда мы с Эмметом катились. — Мы должны быть более открытыми друг с другом. — У меня сдавило сердце. В этот самый момент, не время было говорить Эммету, что я влюбился в Лендона. Испытанного нами шока хватило бы на день, на неделю, а то и на весь оставшийся год. Нам с Эмметом нужно было переварить всё это. Прозвучали слова. Вскрылась правда. Я по-прежнему не оправился после слов Эммета — он помнил, как мы вместе рисовали. — Расскажи мне про университет. Почему ты не хочешь говорить о своем будущем?       Он замер, почти как статуя, но сидя на полу. Ссутулившись, раздвинув ноги и обхватив себя за бедра. У него на предплечьях осела мука, плотно налипла на спортивные шорты и влажную футболку. Он подвигал челюстью в разные стороны. Я ждал.       Казалось, он принял какое-то решение, когда встал. Я подумал, что мы сейчас поднимемся с пола, сядем за стол и поговорим как взрослые, но…       Он развернулся и вышел из кухни. Его тяжелые шаги прогрохотали вверх по лестнице. Я был слишком ошарашен, чтобы окликнуть его. После этого, после всего этого, он просто ушел? Я опустился на один из кухонных стульев. Лицо в муке, та забилась под ногти. И что теперь? Ты открылся, а он всё равно отвернулся…       — Пап? — Эммет вернулся. Он топтался в дверном проеме кухни, держа в руках стопку старых тетрадей и потрепанный учебник. Походило на ту самую стопку, которую я видел спрятанной у него под кроватью. — Хочу тебе кое-что показать. — Он положил тетради на кухонный стол, а учебник сдвинул в сторону. «Анатомия человека» — гласила надпись на обложке. Эммет, видимо, купил его на библиотечной распродаже за 99 центов. Ценник оставался приклеен в углу. Он протянул мне одну из тетрадей. Я открыл первую страницу. — Я хочу быть как ты, — тихо сказал он.       На первой странице был идеальный рисунок карандашом человеческой руки, сжимающей футбольный мяч. На следующей та же рука бросала мяч: запястье вывернуто, пальцы едва касаются кожи. А на следующей странице — тот же рисунок, но на этот раз рука состояла только из костей, идеально прорисованных костей, словно на рентгеновском снимке. Это схема, понял я. Анатомическая схема паса.       Каждая тетрадь оказалась заполнена анатомическими рисунками. Кисти и стопы, руки и ноги. Футболисты в движении на поле. Одноклубники Эммета отдыхают на бровке или сидят на скамейке. С одним из игроков работает спортивный врач на массажном столе. Каждый рисунок был фотореалистичным, словно Эммет взял реальность и отпечатал мгновение времени на странице.       Там были и портреты Боуэна. Боуэн, бросающий мяч через поле, Боуэн улыбающийся, Боуэн смеющийся. Боуэн, смотрящий со страницы: одна половина лица — его собственная, вторая — в разрезе, обнажая череп под ней. Это выглядело бы жутковато, если бы не было анатомически безупречным. Он нарисовал Боуэна в виде «витрувианского человека» да Винчи, но в футбольной экипировке: руки и ноги раскинуты, одна половина одета и с кожей, вторая — скелет с наложением мышечной системы.       Эммет впился ногтями в спинку своего стула. Он кусал губу, наблюдая, как я перелистывал страницы его тетрадей. И не произнес ни слова.       — Господи. Эм, это…       Я даже не мог подобрать слов. Мой сын был самым талантливым художником из всех, работы кого я когда-либо видел.       — Помнишь, ты рассказывал, что в старшей школе любил биологию больше, чем физику? И я тогда сказал, что хочу выбрать анатомию в следующем году? — Он подвинул ко мне учебник по анатомии. — Я хочу стать медицинским иллюстратором. Вот чего я хочу, пап. — Он перелистал страницы потрепанного учебника, открыв рисунок ноги в разрезе, демонстрирующий мышцы и вены. — Я хочу рисовать хирургические схемы, работать с судмедэкспертами и помогать в исследовательских проектах. Ты знал, что медицинские иллюстраторы сейчас работают с технологиями 3D-печати? Иллюстраторы помогают проектировать настоящие органы!       Я даже не слышал о такой профессии, как медицинский иллюстратор, но Эммет, очевидно, слышал. И явно, пылко этим горел.       — А как им стать?       — Мне нужно получить двойной диплом: по биологии и искусству. А еще лучше — по доврачебной подготовке и искусству. После бакалавриата нужно получить степень магистра. Во всей стране всего три вуза предлагают магистратуру по медицинской иллюстрации. Но эти программы, пап, они такие крутые! Ты ходишь на занятия по искусству и на пары в медшколу одновременно. Топографическая анатомия с препарированием трупов, а потом все это зарисовываешь. Вместо того чтобы учиться оперировать, ты учишься рисовать сердце или легкие в разрезе. А во время учебы можешь помогать на реальных судмедэкспертизах, операциях и… — Он плотно сжал губы. На щеках вспыхнул румянец. — Звучит очень круто. Прямо очень-очень круто.       Я давно не слышал, чтобы Эммет произносил столько слов подряд.       — Ты так много об этом знаешь. — Я указал на его тетради, на набросок растяжки одного из его товарищей по команде. Игрок был нарисован фотореалистично, за исключением ноги, с которой была «снята кожа», чтобы показать основные мышцы и связки от бедра до лодыжки. — Выглядит так, будто ты уже наполовину медицинский иллюстратор.       — Я пока рисую только с референсов — по фотографиям. А хочу учиться на реальном материале. На живых моделях. На настоящих вскрытиях. — Его уверенность, еще секунду назад такая яркая и бьющая ключом, сдулась, как проколотый шарик. — Но, пап… Если я возьму двойную специальность, не думаю, что у меня останется время играть в футбол в универе. Если ты играешь за сборную университета, там особо не поощряют выбор, ну, нормальной специальности. Большинство парней в итоге учатся на общих дисциплинах, а это… — Общие дисциплины были моей специальностью. Сборная солянка для тех, кто менял специализацию столько раз, что за годы в уже невозможно было собрать воедино какой-то конкретный профиль. Мне вообще повезло, что я получил диплом. В последний семестр я наконец взялся за ум, готовился к рождению Эммета. — Я не собирался больше играть в футбол после старшей школы. — Он посмотрел на меня так, будто ждал, что я начну протестовать и заявлю, что ни за что мой сын не бросит главную религию Техаса.       — Думаю, это очень разумно с твоей стороны. Ты прав: двойная специальность — это колоссальный труд. К счастью, у тебя блестящий ум твоей матери, так что ты отлично справишься и на бакалавриате, и в магистратуре. К несчастью, социальные навыки достались тебе от меня, так что во всем остальном придется попотеть.       Он закатил глаза, затем опустился на кухонный стул. Поковырял ногтем край стола.       — Ничего, если я буду играть только в старшей школе? Ты же только-только начал во все это втягиваться, понимаешь? Когда меня вернули в основной состав.       Он скривил губы, лоб прорезала хмурая морщинка.       — Я начал втягиваться только потому, что хочу проводить время с тобой. Хочешь честно? Эта игра мне интересна, только когда в ней участвуешь ты. Все, что я знаю о футболе — это лайнбекеры и блоки и розыгрыши, которые делаешь ты. — Я накрыл его ладонь своей. — Я так тобой горжусь. У тебя почти все разложено по полочкам… — Я выразительно поднял брови, намекая на разбитую ампулу со стероидами в фольге. — А вот я взрослый мужчина, но все еще пытаюсь собрать воедино собственную жизнь. — Мы обменялись робкими улыбками. — Ты будешь потрясающим, Эм. Твой талант вызывает у меня благоговение. От него захватывает дух, правда.       Он смутился от моей похвалы. Заерзал на стуле, румянец вернулся на щеки.       — Как думаешь… мы сможем когда-нибудь снова порисовать вместе?       — Конечно, сможем. Обязательно.       Мне придется достать свои старые альбомы и показать ему все его портреты, которые я рисовал, когда он был младенцем. В кроватке, на животике, когда у него резались зубы и он пускал слюни на любимую игрушку. Как он улыбался, глядя на меня, когда я держал его за ручки во время его первых шагов. Тот самый младенческий смех, когда одной моей улыбки было достаточно, чтобы заставить его визжать от радости. Придется показать ему и недавние наброски. Где он на поле. Где проводит розыгрыши. Где улыбается вместе с Боуэном.       Эммет собрал свои тетради в стопку и выровнял их по краю стола. Положил руки на колени и ссутулился.       — Нам ведь теперь нужно ехать к Боуэну, да?       Я кивнул.       — Да, нужно. Дай только напишу Лендону, что мы выезжаем.