Ты и я

      Лендон встретил нас у входной двери и провел внутрь. На лице у него читалась тревога. Мы переглянулись за спиной у Эммета.       Эммет снова начал плакать, пока мы ехали. Перед выходом из дома он натянул худи, но не переодел шорты, не умылся и не помыл руки. От слез мука прилипла к подбородку, ладоням, костяшкам пальцев и коленям. Бедра и шорты тоже испачкались в муке, но сухой.       Я взял его за руку на первом же красном сигнале светофора. Он в ответ с такой силой сжал мою ладонь, что мне показалось, будто хрустнули кости. Я так и не отпустил его руку. В прихожей Лендона он продолжал плакать: смотрел в пол, по щекам катились крупные слезы.       Я написал Лендону, что мы приедем, что Эммету нужно поговорить с Боуэном. Лендон ответил: Приезжайте немедленно, мы оба дома, Боуэн ждет на кухне.       Мы прервали их привычную рутину. На кухонном острове рядом с мобильным телефоном лежало надкусанное яблоко, на разделочной доске — частично нарезанные овощи. На столе — открытый ноутбук рядом с блокнотом и брошенным учебником. Сам Лендон не успел снять даже в пиджак от офисного костюма.       Боуэн прошел по деревянному полу в одних носках, глядя на Эммета огромными глазами.       — Бро? — тихо позвал он.       Эммет всхлипнул.       — Эм, может вы с Боуэном поговорите в патио?       Я погладил его по спине. Он кивнул и поплелся за Боуэном на улицу с видом приговоренного к казни.       Как только дверь закрылась, Лендон оказался рядом. Он взял меня за руку, перевернул ладонь. Осмотрел. В кожу въелась мука, забилась под ногти. Лендон перевел взгляд на мое порванное поло — швы по бокам разошлись, грудь и плечо в пятнах от соплей.       — Что случилось?       — Давай присядем.       Казалось, все происходило во сне, словно меня выбросило из реальности. Я видел, что Лендон прикасался ко мне, но не чувствовал прикосновений. Почти все мои сенсоры, почти все сознание сосредоточились на Эммете. Я будто отрезал от себя часть, и та отправилась следом за ним на улицу, где наблюдала, как они с Боуэном сидят друг напротив друга на краешках двух шезлонгов. Их колени соприкасались, они были так близко, что Боуэн дышал всхлипами Эммета. Тот так и не снял капюшон худи и обеими руками теребил продернутый через него шнурок.       Я смотрел на сына через окна в гостиной, пока Лендон вел меня к дивану. И увидел момент, когда Эммет выдавил из себя слова: он сгорбился, спрятал лицо в ладони, его плечи сотрясались от рыданий.       Боуэн замер. Он положил ладони Эммету на колени, словно успел пообещать тому, что все будет хорошо, а теперь просто сидел, глядя, как мой сын разваливается на части у него на глазах. Сделай что-нибудь, хотелось крикнуть мне. Боуэн, не оставляй его одного. Пожалуйста.       Боуэн был сыном Лендона. Спустя мгновение, видимо, когда прошел шок, он вздернул Эммета на ноги, обхватил обеими руками за затылок и прижался лбом к его лбу. Я видел, как шевелились его губы. Я здесь, бро. Я прямо здесь.       Лендон взял меня за руку. Переплел наши пальцы.       Молекула за молекулой я отрывал внимание от Эммета, переводя взгляд обратно на гостиную Лендона, на его белые книжные полки, на роскошную кожу дивана. На него, сидящего так близко, что я чувствовал тепло его кожи сквозь брюки там, где мы соприкасались ногами.       — Мне нужно рассказать тебе о Райли.       Слова хлынули потоком. Наш несчастливый брак, то, как мы отдалялись друг от друга, пока не появилось взаимное отторжение. Моя отстраненность, моя пассивность, то, как она обратилась к наркотикам. Кокаин, который я нашел у нее в шкафу, в запасной сумочке, и экстази — в ящике с нижним бельем. И героин.       Я рассказал ему о том дне: как вернулся домой пораньше, без всякой причины, просто потому что устал, а от перспективы снова стоять в пробках, захотелось послать все к черту. Работу, брак, сына, которого я практически не видел. Было бы мне тогда плевать, если бы в меня врезалась фура? А если бы у меня отказали тормоза, и я вылетел за отбойник, было бы кому-нибудь дело?       Я держал его за руку и смотрел в пол, не моргая, не двигаясь, пока шепотом рассказывал, что произошло потом. Как подъехал к ее машине, задаваясь вопросом, почему она там стояла. Мы ведь прилагали столько усилий, чтобы избегать друг друга. Разве Райли не должна была забирать Эммета с тренировки? Почему мы не разминулись, почему она не сделала все возможное, чтобы не видеть меня, не замечать моего существования? Я подошел ближе, заглянул в окно. И понял.       А потом случилось все остальное. Звонок в 9-1-1, крики, слезы. Погоня за скорой до приемного покоя, проезд на красный свет бампер в бампер. Ожидание врача, медсестры, хоть кого-нибудь, кто сообщил бы хоть что-нибудь. Размышления, что, блядь сказать Эммету, потому что я ни за что не собирался говорить ему правду.       В ту ночь он остался у друга — я до сих пор не знаю, у кого именно, — а я обзванивал похоронные бюро. Приехала полиция поговорить со мной. В полночь они отвезли меня домой. Осмотрели ее машину, порылись в вещах. Сказали, что им жаль. В три часа ночи я вызвал эвакуатор. Увезите ее, на свалку, на металлолом — мне плевать. Просто уберите ее с глаз долой.       Я сидел на крыльце нашего старого дома с любимой мягкой игрушкой Эммета и смотрел, как поднималось солнце. Я чувствовал, как все это — каждое гребаное событие — вгрызалось в душу.       С того самого дня я боролся с потопом своих собственных провалов. Провалов как отца, как мужа, как мужчины. Как мне удавалось заставить себя продолжать дышать, засыпать и просыпаться снова и снова? Как удавалось заставить Эммета, который предпочел бы, чтобы умер я, а не мать, продолжать есть, ходить в школу и подтягивать алгебру? Как я мог скорбеть по женщине, которая меня ненавидела?       Каждый день — попытки найти выход, попытки заставить Эммета двигаться дальше.       — Прошел год и четырнадцать недель с тех пор, как она умерла, — я вздохнул. — И одиннадцать недель назад я встретил тебя.       Лендон рыдал. Прикрыв рот ладонью, содрогаясь всем телом, заливаясь слезами. Он молча вцепился в мою ладонь. Говорить он не мог.       Если бы я не встретил Лендона, нашел бы я путь обратно к Эммету? Увидел бы его улыбку, услышал бы его смех, болел бы за него с бровки?       Зашел бы в его комнату, чтобы забрать в стирку одежду и постельное белье? Наткнулся бы на стероиды?       Я рассказал Лендону о том, как нашел шприцы и завернутую в фольгу упаковку со стеклянной ампулой тестостерона. Он застонал, его бледная кожа вдруг посерела, он прикрыл ладонью влажное от слез лицо. Родительская эмпатия: укол страха, который испытываешь за чужих детей, — лишь малая часть того, что чувствуешь из-за своих собственных. Окажись Лендон был бы на моем месте, если бы он нашел эти шприцы под матрасом Боуэна, это разорвало бы его душу на части. Я знал, что он чувствует, примеряя к себе мою ситуацию.       Катарсис, имя тебе — стероиды. И вот я, в мокром от слез поло, перепачканный мукой, смотрел, как мой сын изливал душу лучшему другу, пока сам держал за руку мужчину, которого любил.       Лендон больше не мог усидеть прямо. Он повалился мне на колени, продолжая ронять слезы. Я зарылся пальцами ему в волосы. Мы не двигались. Не произнесли ни слова. Открылась дверь в патио.       — Пап? — Мы оба подняли головы. Дрожащий, сдавленный, полный слез голос принадлежал Эммету. Он ссутулился в дверном проеме, капюшон был откинут, лицо красное и опухшее. — Боуэн спрашивает, можешь ли ты выйти на улицу.       Я с горем пополам слез с дивана. Лендон скользнул кончиками пальцев по бедру, вне поля зрения Эммета. Выйдя в патио, я увидел, как он рухнул обратно на диван и уткнулся лицом в подушку.       Боуэн с Эммет снова сидели на краях шезлонгов, лицами друг к другу. Боуэн не мог найти покоя рукам. Разминал костяшки, тряс кистями, тер ладони, переплетал пальцы. И по новой. От него искрило нервным напряжением. Я сел рядом с сыном, прижавшись к тому боком: плечо к плечу, локоть к локтю, бедро к бедру, колено к колену. Он привалился ко мне.       — В общем, так, — начал Боуэн. Его голос свучал глухо. Глаза покраснели, рукава худи пропитались влагой. — Вот какие я вижу варианты развития событий. Первый: ты вылетаешь из команды. Ты употреблял допинг, значит, все. Тут предельно ясно. — Эммет кивнул. Он этого ждал. Я этого ждал. Возможно, то, что он не хотел играть в футбол в универе, уже не имело значения, если конец его карьере наступил раньше. — Второй вариант, — продолжил Боуэн. — Ты смотришь правде в глаза и продолжаешь играть. — Я нахмурился. Эммет напрягся, вцепился в шорты. — Мне кажется… — Боуэн тщательно подбирал слова. — Что ты боишься, будто все, что ты сделал, все, чего достиг, — только благодаря стероидам. Но я знаю тебя, и команда тебя тоже знает, Эм. Да, ты стал больше, но ты не самый быстрый парень. И даже не самый сильный. И то, что ты делаешь на поле, — это не про физическую форму. Самое сложное там — это мыслительный процесс, и в этом ты рвешь всех. Стероиды никак не повлияли на твой мозг. Ты всю жизнь был умным сам по себе. Ничто этого не изменит. — Эммет спрятал руки в карманы худи. — Я думаю, ты слишком боишься посмотреть на себя настоящего и понять, что ты крут сам по себе. Ты лучший благодаря тому, что у тебя внутри, а не тому, что ты себе колол. Думаю, уйти для тебя было бы слишком легким выходом, а вот продолжить играть и столкнуться с самим собой — задачей посложнее. Пойми, я не твой отец. — Боуэн посмотрел на меня. Во взгляде читались настороженность и сомнение. — Окончательное решение за ним. Если он скажет, что тебе следует закончить… — Боуэн развел руками. — Но вот что думаю я, как капитан твоей команды и твой лучший друг. Я считаю, что ты должен продолжать играть, потому что для тебя это будет более трудный путь.       Эммет повернулся ко мне. От него волнами исходило страдание. Он выглядел как неудачник, потому что чувствовал себя неудачником. Я видел отголоски самого себя, своих собственных выборов, своих собственных ошибок, витающих вокруг. Те же самые гены, что создали меня, создали и его. Ему были свойственны те же самые слабости и недостатки, что и мне, те же ловушки и трагедии, встроенные в его генетический код.       Уйти из спорта было бы проще. Проще отдалиться от всего этого, проглотить боль и спрятать ее глубоко внутри. Бежать вечно и никогда не сталкиваться лицом к лицу с этой ошибкой. Никогда не бороться с ней и не нести за нее ответственность.       Для Эммета столкнуться с самим собой — и со своими страхами — будет куда более мучительным испытанием, чем мое решение забрать его из команды. Что будет, если я никогда не дам ему шанса узнать, есть ли у него внутри что-то еще, кроме стероидов и страха?       — Я согласен, — сказал я. — Думаю, тебе нужно продолжать играть, Эм.       С кончика носа у него упала слеза. Он не ожидал. Мне кажется, пока мы ехали, он уже смирился с мыслью, что больше не будет играть.       Однако не это заставило его выплакать столько слез. Эммет был моим сыном, и, как и я, больше всего в жизни он боялся стать отвергнутым. Потерять кого-то. Потерять лучшего друга.       — Вот увидишь, чувак, — сказал Боуэн. Он снова обхватил Эммета за затылок. Они соприкасались лбами, а ладонь Боуэна лежала на подрагивающем колене Эммета. — Ты найдешь себя. Все будет хорошо. Обещаю.       Боуэн и правда был сыном Лендона. Глядя, как он утешал моего сына и сковывал стальными обручами каркас их дружбы, я улыбался. Этим вечером та могла рассыпаться. Я мог бы уже везти домой сломленного, рыдающего подростка.       Что бы тогда делали мы с Лендоном? Если бы Боуэн и Эммет возненавидели друг друга, что это означало бы для нас?       Вместо этого я чувствовал, как мы вчетвером становились ближе, как становились толще канаты, связывающие двух отцов с сыновьями. Я никогда не уважал Боуэна больше, чем в этот момент.       — Боуэн, ты мудр не по годам.       Он покраснел, и я наконец-то увидел застенчивость, о которой все время твердил Лендон. Боуэн отвел взгляд, заерзал — точь-в-точь как его отец.       — Я не такой уж умный. Всему, что я знаю, меня научил отец. Это все он.       Посмотри правде в глаза. Встреться с миром. Найди в себе силы. Будь верен себе. Да, это точно Лендон.       Я поцеловал Эммета во взъерошенные волосы. Парням предстояли еще часы, а то и дни разговоров. В глазах Боуэна читались вопросы, а Эммету нужно было услышать, что Боуэн — как и я, как и Лендон — никуда не исчезнет. Но услышать — это одно. А вот чтобы поверить в это, почувствовать это... потребуется время.       Им нужно было время вдвоем. А мне нужен был Лендон.       Тот забился в угол кухни, подальше от окон на патио. В одной руке судорожно сжимал бокал с вином, другой вцепился в гранитную столешницу, глаза невидяще смотрели в пустоту. Прежде, чем он меня заметил, я успел подойти вплотную. Он вздрогнул, вино выплеснулось через край бокала на тыльную сторону ладони.       Я забрал у него бокал и отставил в сторону. Взял его за руки и прижал их к своей груди.       — Я люблю тебя.       Лендон со вздохом прильнул ко мне. Мы поддерживали друг друга, наши лица находились так близко, щека к щеке, дыхание смешивалось. Душевная боль, которую я нес в себе, отчаяние, смятение, все моменты сомнений, ужаса и паники — все это меня покинуло.       Все будет хорошо. У нас все будет хорошо.       — Я тоже тебя люблю, — прошептал Лендон мне в ухо. — Я тоже тебя люблю.