Ты и я

      С трибун раздался разочарованный стон, когда команда соперников снова забила. Эммет пропустил блок, следом провалил всю защиту, и квотербек соперников бросил мяч в угол зачетной зоны. Эммет стоял на коленях, бил ладонью по газону и кричал.       Посмотри правде в глаза и встреться со своими страхами.       Это звучало отлично в среду.       В пятницу же Эммет был сам не свой. Утром его рвало. Мы с Лендоном встретили сыновей перед игрой у дверей спортцентра. Они оба молчали, оба были на взводе, Эммет бледный, как привидение.       Вчетвером мы зашли за угол здания. Боуэн с Лендоном стояли справа и слева от Эммета, а я заключил его лицо в ладони и сказал, что он справится, что он больше, чем то, что заключалось в той ампуле, и что, независимо от исхода игры, я буду ждать его. И Боуэн будет. И Лендон тоже.       Игра была домашней, соответственно, присутствовала и Бетани. Лендон позвонил ей в четверг утром и сказал, что возникли сложности. Он объяснил, что нам четверым нужно побыть вместе в пятницу после игры. Она ответила, что понимает, и если мы впятером проведем эту ночь под одной крышей, это не составит никакой проблемы.       Сначала нужно было пережить эту игру.       Эммет играл просто отвратительно, пропустив три тачдауна сквозь свою знаменитую «кирпичную стену». Команда противника ликовала, болельщики на гостевых трибунах вскочили на ноги. Обстановка на домашних трибунах напоминала поминки: море потерянных, несчастных лиц. Все смотрели на Эммета, пока тот брел с поля.       Боуэн перехватил его, когда на поле выбежала спецкоманда. Он схватил Эммета за наплечники, притянул к себе, лицо к лицу. Эммет зажмурился. С мостика я видел, как по щеке моего сына скатилась слеза. Боуэн смахнул ее.             Когда прозвучал свисток на перерыв, я уже летел к Эммету. Он плелся позади команды, держа шлем в руке.       — Эм. — Пап, я не могу. Не могу. Я отстой, я ни на что, блядь, не годен. Я обманщик, все во мне — гребаная фальшивка…       — Ты не обманщик. — Я повел его по туннелю. Мы стояли в темноте, свет стадиона отражался на его шлеме. — Помнишь, что сказал врач? У тебя в организме больше нет никаких стероидов, и нет их уже несколько недель.       Он сдавал кровь на анализы, мы три часа ждали результатов. Ему повезло, сказал врач — педиатр, который знал Эммета с рождения. С печенью все было в порядке, гормоны вернулись в норму. Единственное, что было повышено — гематокрит, доктор выписал Эммету направление в центр донорства, чтобы сдать пинту крови и снизить тем самым количество эритроцитов. Мы съездили туда в тот же день.       Эммет покачал головой.       — Пап…       — Помнишь, как комбинацию, которая отправила твоего сэйфти на персональную опеку, и он вырвал тот перехват прямо из воздуха? Или когда ты не дал другой команде войти в зону филд-гола и форсировал потерю мяча, которая привела Боуэна к тачдауну? А что насчет того, как ты заблокировал реализацию третьего дауна в первой игре и остановил их атаку намертво? Все эти игры выиграл ты, Эммет. Ты.       Он смотрел на меня, его лицо ничего не выражало.       — Ты много подметил.       — Я наблюдал за тобой. Я знаю тебя, Эм, знаю, что ты тот же парень, что играл во всех матчах. Ты можешь это сделать.       Он переступил с ноги на ногу, постучал ладонью по шлему и взглянул на поле. К нам подошел Лендон.       — Заметил их левую сторону?       Эммет моргнул.       — Их тэкл медлит на старте.       — У их квотербека незащищенная слепая зона, — сказал Лендон. — Не сильно, но если твои парни задержат того тэкла, у тебя будет путь к квотербеку.       — Их квотербек еще и задерживается в кармане, — добавил Эммет.       — Ты можешь на него надавить, верно? — я посмотрел на Лендона, потом на Эммета. — Как это называется? Блиц? Сэк?       Эммет почти улыбнулся.       — Одно ведет к другому, да. Если все сделать правильно.       — Ты сделаешь правильно. Я видел, как ты это делаешь. — Я мягко толкнул его в центр нагрудника. — Ты можешь, Эм. Я знаю, ты можешь.

***

      Эммет провалил первые два блока в третьей четверти. Трибуны надеялись на перезагрузку в перерыве. Когда защита вышла на поле все повскакивали на ноги, скандируя его фамилию и номер. Но после двух проваленных розыгрышей и двадцати пяти ярдов, набранных соперником, энергия на стадионе угасла.       — Давай, Эм, давай, — мы с Лендоном стояли плечом к плечу. Я взял его за руку. — Ну же.       — Ты можешь, Эммет, — прошептал Лендон. — Всего один розыгрыш. Один, чтобы вернуть себя.       Линия выстроилась. Эммет завис в центре поля, лицом к лицу с квотербеком. Он сжимал и разжимал кулаки у бедер. Взгляд метнулся влево, к тэклу. Я услышал, как он что-то кричит на непонятном футбольном коде, который использовала команда. Лендон сжал мою ладонь…       Снэп. Двое игроков защиты бросились на медлительного тэкла. Зажали его, оттащили от линии нападения… и открыли брешь прямо перед Эмметом. Вдох. Эммет рванул с места, пока он несся на квотербека, из-под его бутс летела резиновая крошка искусственного газона. Сжать, сжать сильнее. Ладонь Лендона в моей, наши пальцы переплетены. Квотербек заметил Эммета. Дернулся, врезался в кучу борющихся игроков. Повернул влево… Мяч введен в игру. Двое из парней Эммета рванули к медлительному тэклу. Они заблокировали его, оттащили от линии нападения… и открыли проход прямо перед Эмметом.       Я затаил дыхание, наблюдая, как Эммет тянется и взлетает, а затем обеими руками обхватывает квотербека. Он обвил его, заключив в жесткий захват всем телом. И повалил на газон.       Трибуны взорвались, внезапно ожив, наполнившись энергией, криками и скандированием в честь номера 99. Все хлопали, кричали и размахивали флагами, полотенцами и баннерами Last Waters. Эммет вскочил на ноги и вскинул оба кулака в воздух. Он развернулся, посмотрел на мостик и ткнул пальцем в мою сторону, затем ударил себя кулаком в грудь, прямо по сердцу.       Я тоже тебя люблю, Эм. Я тоже тебя люблю.              Last Waters вырвали победу в яростной, бескомпромиссной борьбе, не прекращавшейся до финальной сирены.       Боуэн пробивался через шквал блицев и рывков. Он и нападение отвоевывали каждый дюйм, каждый ярд, каждый тачдаун, выкладываясь на полную.       Эммет словно ожил. Он восстанавливал свою «кирпичную стену» розыгрыш за розыгрышем, и постепенно инициатива перешла от команды соперников к нашей. В четвертой четверти он снова сменил комбинацию на ходу, что привело к вынужденному фамблу, и один из лайнбекеров Эммета протащил мяч на сорок ярдов до красной зоны.       Эммет лично передал этот мяч Боуэну на бровке. Тот ткнулся своей маской в маску Эммета, схватил его за наплечники, а затем выбежал на поле и занес победный тачдаун.       Прозвучала финальная сирена. Теперь мы официально вышли в плей-офф.       Эммет плакал, уткнувшись в воротник своей джерси, пока играл школьный гимн.       После игры мы с Эмметом поехали вслед за Лендоном, Бетани и Боуэном домой к Лендону. Эммет сидел рядом со мной хмурый и задумчивый, хотя я ожидал, что он будет прыгать от радости. На поле он прыгал, и двое огромных защитников несли его на плечах, но сейчас это все испарилось. Когда мы припарковались у дома Лендона, он остался в пикапе.       — Пап?       — М-м?       — Спасибо. За все. За сегодня. За то, что верил в меня. За то, что терпел меня. За молоко, арахисовое масло и протеин. За то, что заботился обо мне, даже когда я не понимал, что ты делаешь. Я… — Его голос дрогнул. Он глубоко вдохнул. — Я правда рад, что ты мой папа.       Я не мог вымолвить ни слова. Ни единого. Кивнул — так энергично, что чуть не отвалилась голова. У входной двери ждала Бетани, придерживая ее открытой для нас.       — Иди в дом. Дай мне минутку, хорошо?       — Хорошо, пап.       Я смотрел, как он взбегает по ступенькам крыльца и исчезает внутри, затем уронил лоб на руль и разрыдался.       Когда я наконец взял себя в руки и вошел следом, Боуэн с Эмметом были наверху, а Бетани и Лендон — на кухне.       — Я отправила их в душ, — сообщила Бетани. Она держала в руках чашу от миксера, а Лендон расставлял противни. — Мы печем печенье. Отдохни, Люк. Лендон налил тебе бокал вина.       Я сел за кухонный остров Лендона и наблюдал, как мой возлюбленный и его бывшая жена пекут. Они двигались синхронно, передавая друг другу ингредиенты, миски, ложки и мерные стаканчики. Они были добры друг к другу, как присуще друзьям, существуя в легкой непринужденности, которая приходит, когда знаешь человека больше половины жизни. Они любили друг друга, но это была любовь-забота, любовь типа «друзья навсегда».       Пока я потягивал вино, Бетани болтала, расспрашивая меня о работе, о том, как у меня дела, и как поживает Эммет. Она знала, хотя и в общих чертах, о смерти Райли и, поставив последний противень в духовку, специально сказала, что молится за нас с Эмметом и уже давно. Лендон присоединился ко мне с бокалом вина, присев у края острова, пока Бетани стояла у противоположного, потягивая газировку. Они говорили о Юте и общих знакомых, он засмеялся над рассказанной ей историей о чем-то, случившемся в их церкви. Лендон обнял меня за плечи, а я прижался к нему.       В жизни бы не подумал, но оказалось, Бетани вела группу для ЛГБТ-подростков при церкви, а Боуэн, когда приезжал, помогал в летних лагерях, которые она организовывала. Прошлым летом к ним присоединился отец Лендона. Они активно выступали за большее принятие в Церкви святых последних дней, ведя беседы с духовенством и руководством. Бетани хотела, чтобы Лендон вернулся в церковь, но только если его примут таким, какой он есть.       Громкий топот мальчишек, спускающихся вниз, заставил нас с Лендоном отстраниться друг от друга. Они только вышли из душа, от обоих еще пахло Irish Spring. Каждый умял по целому противню печенья, после чего Лендон объявил, что пора играть. Начали мы с Uno, но бросили после того, как Боуэн выиграл четыре раза подряд.       — Он пугающе хорош в этом, — пожаловалась Бетани Эммету. — Прямо как карточный шулер. Не понимаю!       Потом достали Apples to Apples, и мы играли, пока мальчишки не начали зевать и клевать носами.       — Идите спать, — скомандовал Лендон. — Пока не заснули прямо за столом.       Боуэн обнял его и Бетани, пожелав им спокойной ночи.       Эммет тоже крепко обнял меня на ночь. Объятие затянулось, остальные трое тихо отошли, оставив нас наедине в этом моменте.       Он уткнулся лицом мне в шею и крепко прижался.       — Люблю тебя, пап, — прошептал он.       

***

      Люблю тебя, пап. Люблю.       Голос Эммета снова и снова звучал у меня в голове, даже спустя часы после того, как он ушел наверх и вырубился на гигантском кресле-мешке в комнате Боуэна. Люблю тебя, пап.       Я уже смирился с мыслью, что никогда больше не услышу этих слов.       Родитель никогда не перестанет любить своего ребенка. Невозможно разлюбить существо, которое ты вырастил, которое оберегал, воспитывал, о котором заботился и которое защищал. Их радости становятся твоими радостями, их душевные муки — твоими. Эммет часто испытывал мое терпение, но ни разу не приблизился к тому, чтобы заставить меня пожалеть о своей любви к нему.       Но с детьми иначе. Ребенок может разлюбить. Ребёнок может посмотреть на тебя и найти несовершенным, понять, что ты не великий, не замечательный. Родители не получают индульгенцию на любовь длиною в жизнь. Кровная верность не течет против течения. Если ты дерьмовый родитель, твой ребенок не обязан любить тебя после всех кошмаров, через которые ты заставил его пройти. Любовь ребенка — это то, за что нужно бороться, то, что дается с трудом. Ее нужно заслужить.       Люблю тебя, пап. После того как Боуэн с Эмметом протопали наверх, я в изнеможении привалился к Лендону. Мир казался зыбким, дыхание сбивалось, перед глазами все плыло. Лендон утащил меня на диван, осыпая мое лицо невесомыми поцелуями и шепча: — Люк, и я люблю тебя, и я так за тебя счастлив, и я знал, что вы с Эмом справитесь.       Я вцепился в него, вдыхая его запах.       Бетани тихонько ретировалась с едва слышным «Спокойной ночи, ребята» и закрыла за собой дверь гостевой спальни.       Мы с Лендоном держали друг друга в объятиях на диване. Мы держали друг друга за обе руки: правые спрятали под подушку, левые держали на бедрах. Лунный свет жемчугом ложился на бассейн, заливая серебром задний двор. Мерцающее сияние ползло по полу гостиной к нашим ногам, словно мы находились на инопланетном пляже вне времени.       Я жаждал его. Нуждался в нем. Не в сексе — которого хотел, словно пес, скребущийся в дверь, с постоянным обжигающим зудом под кожей — а в нем самом. В его присутствии, в его основательности. В его любви. Я был как оголенный нерв, вскрытый, с обнаженными до души синяками и порезами, и мне нужен был Лендон, чтобы заполнить меня, чтобы все добро и свет, горевшие в нем, исцелили мои раны, заполнили пустоты       Внутренний голос нашептывал, что мне должно быть стыдно. Я должен был испытывать стыд от того, что обнажились все мои многочисленные, мучительные провалы и неудачи. Вместо этого я чувствовал облегчение, словно что-то отрезали, вырвали с корнем. Извлекли из меня.             Если бы в возрасте Эммета кто-нибудь дал мне хрустальный шар — когда я вечно страдал от похмелья, пропитался запахом травки, гонялся за адреналином, бунтовал, принимая это за истинные эмоции — и предложил заглянуть в свое будущее, а я увидел бы это? Я бы рассмеялся и сказал, что шар испорчен. Я не собирался становиться жителем пригорода. Меня не увидишь в поло и хаки. А отцовство? Я даже домашку вовремя сдать не мог, несмотря на все отсрочки и милость учителей. Мне нельзя было доверить кормить и поить другого человека.             Но меньше всего, «заглянув в будущее», я поверил бы в то, что могу быть настолько счастлив. Точнее ни на секунду бы не поверил. Такого счастья не бывает, сказал бы я. Оно не существует. Это ложь. Я жаждал его, искал, выворачивался наизнанку, пытаясь найти его в выпивке, травке и мечась от рисунка к рисунку, стараясь запечатлеть на бумаге мимолетные мгновения, когда удавалось уловить хотя бы отголоски этого счастья.       Двадцать три года спустя я наконец понял правду. Радость — это дар, который преподносит другой человек. Две жизни, соединяющиеся и переплетающиеся. Счастье нельзя догнать, схватить или поймать. Оно прорастает там, где люди вместе. Отец и сын. Возлюбленный и его партнер.       Ты и я, Лендон.       Где-то около двух часов ночи мы с Лендоном начали зевать, засыпая на середине шепотом произнесенных фраз, просыпаясь от поцелуев, слов «на этот раз ты» и тихих смешков, щекотавших наши лица.       — Я останусь здесь, — прошептал я. — Гостевая спальня занята.       — Ни за что. Спи на моей кровати.       — Гости спят на диване.       — Но мужчина, которого я люблю, получает все самое лучшее. — Он поцеловал меня. — Ты идешь в мою кровать. А я буду спать здесь.       Я растаял от его слов.       — Лендон…       — В этом есть и эгоистичный мотив. — Он потерся носом о мою щеку. — Если ты будешь спать в моей постели, мои простыни снова будут пахнуть тобой. Я смогу представлять, что ты со мной по ночам и что ты никогда не уходишь.             Я поцеловал его, вжимая в спинку дивана, скользя сверху и прижимаясь всем телом. Желание вспыхнуло, пробиваясь сквозь усталость. Лендон забросил на меня ногу и толкнулся бедрами. Я спрятал лицо у него на шее и застонал.       — Я бы с удовольствием продолжил, — выдохнул он мне в ухо, — но мне не хватит смелости зажиматься на диване в гостиной, когда за одной дверью моя бывшая, а за другой — мой сын. — Я хмыкнул и поцеловал его в челюсть. — К тому же, ты никогда не бываешь тихим.       — Вообще-то да.       — И в этом нет никакой проблемы. — Мы встретились взглядами. Он улыбнулся. Поцеловал меня — по-быстрому, но горячо и грязно. Я застонал. Он рассмеялся. — Иди спать в мою кровать. Представляй, как я обнимаю тебя. А когда вернешься домой, мне будет сниться, как ты лежишь в моих объятиях.       Понадобилось еще семь минут, чтобы выбраться с дивана и оторваться от его поцелуев. Когда это удалось, мой член наполовину встал, упираясь в молнию джинсов, а губы казались припухшими и пылающими от поцелуев.       Я переоделся в боксеры и футболку Лендона, почистил зубы щеткой, которую он держал для меня, и забрался на его сторону кровати. Его запах витал повсюду — аромат его шампуня и кожи пропитал простыни. Я снова возбудился, прижимая его подушку к груди и вдыхая запах ткани.       Дверь спальни открылась. Я приподнялся на локте, глядя на полоску света, льющуюся из коридора. Через мгновение дверь закрылась.             Бешено заколотилось сердце. Лендон не стал бы прокрадываться. Он был непреклонен: не хотел развлекаться, когда парни находились в доме. Пока они не узнают о нас. Поцелуи — это одно. Но все, что заходило дальше легких ласк, заставляло его чувствовать себя не в своей тарелке. Четкая граница. Которую я уважал и никогда не переступал.       Это не он прокрадывался в спальню.       Я услышал легкие, почти невесомые шаги по полу. Три шага, и тот, кто вошел, остановился у комода.       — Люк? Я сел. Натянул одеяло на колени.       — Бетани?       Она включила маленький винтажный светильник на комоде. От него не было никакого толка как от источника света — он лишь создавал тусклое маслянистое сияние в радиусе шести дюймов. Для атмосферы, сказал Лендон, когда я пошутил насчет него. В один из вечеров вторника мы занимались любовью только при этом свете. В этих едва уловимых лучах Лендон был великолепен.       Теперь этот золотистый свет озарял лицо Бетани. Она внимательно разглядывала меня, сидящего на кровати Лендона. Ее волосы были собраны на макушке в небрежный пучок и скреплены заколкой. На ней были легинсы и худи Last Waters, и, стоя там, она постукивала одним ухоженным ногтем о другой.             — Извини, что врываюсь к тебе вот так. Я не спала, потому что хотела с тобой поговорить. Слышала, как ты готовишься ко сну, и подумала… — Она кивнула в сторону двери.       — Как ты узнала, что здесь не Лендон?       — Лендон ни за что бы не позволил тебе спать на диване. Для людей, которых он любит, только самое лучшее. — Она улыбнулась так, словно делились каким-то секретом, понятным только друзьям. — Мы можем поговорить? — Я кивнул. Она тихо прошла через комнату и присела на краешек кровати. Руки держала на коленях, продолжая постукивать ногтями. — Я знаю Лендона с семи лет, — наконец произнесла она. — Мы начали встречаться, когда он еще носил брекеты. Полный рот скобок и резинок. — Она улыбнулась, ее взгляд стал отсутствующим. — Это невероятно — знать человека всю жизнь. Я видела, как он носился по детской площадке, катая маленькие грузовички по качелям. Видела его первый прыщ. Наблюдала, как из маленького милашки он превратился в долговязого жеребенка. Неуклюжий подросток, который вымахал за три месяца… одни руки и ноги… и совершенно забыл, как нормально ходить. — Ее улыбка угасала, голос становился тише. — Я ходила на его игры в детской бейсбольной лиге и на юношеский футбол. Мама каждый год шила мне розовую джерси с его номером, вплоть до старшей школы.       Я не понимал, к чему она клонит.       — Бетани…       — Я люблю Лендона, — перебила она, расправляя плечи и поворачиваясь ко мне. — Он был моим лучшим другом больше половины моей жизни. И до сих пор им остается, хотя я знаю, что иногда заставляла его в этом сомневаться. Я знаю, что облажалась в прошлом году и заставила его думать, будто хочу к нему вернуться. Но я пыталась сказать совсем не это. Она покачала головой. — Я люблю этого человека, но что еще важнее, Люк, — я знаю его. Я знаю его до глубины души. Я знаю, как выглядит его настоящее счастье. Знаю, как он выглядит, когда влюблен. И знаю, что вы оба это чувствуете, но хотела, чтобы ты услышал это от человека, который знает Лендона. Он любит тебя так сильно, как только мужчина может любить кого-то. — Я сглотнул. — Все, чего я хочу, все, чего хотела все эти годы — чтобы Лендон нашел свое счастье. И наконец-то он его нашел. За всю его жизнь я не видела его счастливее. За всю его жизнь, Люк. Ты понимаешь, о чем я? — Ее акцент стал заметнее — ютовские интонации, не такие резкие, как техасские, но с легким вытягиванием гласных. — Он любит тебя, я не знаю, сказал он тебе уже или нет, но он хочет, чтобы то, что происходит между вами, длилось вечно.       — Бетани…       — Подожди, дай мне договорить. Я молилась, чтобы Лендон нашел любовь всей своей жизни, мужчину, с которым ему суждено быть. Когда мы впервые встретились на стадионе, я сомневалась, что это ты, но видела, как Лендон смотрит на тебя и как сильно он тебя обожает. Я молилась, чтобы ты не разбил ему сердце. — Когда я впервые встретил Бетани, я притворился парнем Лендона. Мы были просто друзьями, думал я. Как Лендон смотрит на тебя… — Я знаю, ты не мормон, и знаю, что ты не разделяешь мою веру, но можешь попытаться понять, что у меня на сердце? — Я кивнул. — Лендон когда-нибудь рассказывал тебе о нашем запечатывании в храме?       — Он сказал, что ты отказалась аннулировать его после развода, и что ты веришь, будто вы всё еще женаты на вечность.             Я не был до конца уверен, во что именно верил Лендон относительно их небесного брака. Трудно отказаться от веры, в которой вырос. Если ему было все равно, и если он считал это выдумкой, то почему его так задевало, что она не сходила в храм и не аннулировала запечатывание?       — Да, я отказалась. И да, прямо сейчас, согласно моей вере, мы все еще связаны друг с другом в загробной жизни. Но я отказалась не потому, что пытаюсь за него цепляться, или потому, что считаю, будто его гомосексуальность «смоется» после этой жизни. — Произнося это, она показала пальцами воздушные кавычки. — Я сохранила нашу печать, потому что не знала, найдет ли Лендон любовь всей своей жизни. За последние десять лет было несколько моментов, когда он говорил, что больше не будет искать и что устал пытаться. Он смирился с одиночеством. — Пустота. Звенящая пустота вокруг Лендона. Отсутствие всего, в чем он так нуждался. У меня сжалось сердце, что-то глубоко внутри начало закручиваться туже и туже. — Я люблю Лендона и всегда буду любить, но не как жена, и не так, как женщина любит мужчину. А так, как лучший друг любит своего самого лучшего и старого друга. Вот что я пыталась сказать ему в прошлом году. Я всегда буду рядом, если ему понадоблюсь. — Она сделала вдох, задержала дыхание. — Люк, я верю, что наши души продолжают жить после смерти. И мысль о том, что Лендон останется совсем один? Навечно? В этой жизни и в следующей? Я не могу быть такой жестокой к своему лучшему другу. Я не готова бросить его в вечности на произвол судьбы       — Почему ты мне это рассказываешь?       — Потому что думаю, что ты — любовь всей жизни Лендона, и что ты — тот мужчина, с которым ему суждено быть. Здесь и всегда. В вечности. И если это так, то я хочу пойти в храм и расторгнуть наше запечатывание, потому что хочу, чтобы ты стал вечностью Лендона. Но прежде чем я это сделаю, прежде чем отпущу его, я должна знать, любишь ли ты Лендона так же сильно, как он любит тебя. Ты в этом навсегда, Люк? Лендон — любовь всей твоей жизни?