Курс на Арктику

Каюта-кабинет начальника экспедиции тонула в зыбком свете настольной лампы, отбрасывавшем длинные тени от массивной мебели. Лисин, сняв парадный пиджак и ослабив галстук, сидел за письменным столом, заполняя отчёт. Перед ним, на зелёном сукне лежали его бумаги и несколько продолговатых чехлов из плотной серой ткани. Застёжки на двух из них были приоткрыты, и в щели поблёскивал густой, мягкий мех, виднелись ярлыки с логотипом известной канадской фирмы. Дверь распахнулась без стука. Вошла Нина. Она сбросила свою косынку, что носила при уборке, и волосы, слегка помятые за день, упали на плечи. На её лице играла оживлённая, чуть хищная улыбка. Весь вечер она провела в душном буфете, раскладывая порции и наблюдая, как через иллюминаторы проплывают огни копенгагенской набережной. Теперь она была здесь, в святая святых, и ожидала достойной компенсации. — Кирилл Владимирович, ну наконец-то! — начала Нина, позволяя себе обиженно-капризный тон. — Весь вечер одна, как перст. А там, в полпредстве, наверное, бал был? Я так мечтала на бале побывать… хоть одним глазком. Музыка, наверное, играла, все в шелках…шампанское пили... Она произнесла «на бале» с твёрдой уверенностью в своей правоте. Лисин даже не поднял головы, продолжая писать, но уголок его рта дёрнулся от мгновенного, ледяного раздражения. — Бал — для дипломатов и учёных, Нина, — произнёс он ровно, вкладывая в слово «учёных» весь необходимый вес. — Для обсуждения дел, а не для танцев. Ты не человек науки. Твой пост здесь, на судне. И он не менее важен. Его тон остудил пыл любовницы, но ненадолго. Взгляд Нины упал на чехлы на столе, и глаза загорелись по-новому — алчно, живо. — Ой! — воскликнула она, забыв про «бал». — Это оно? Наконец-то! Я уж думала, в Мурманске нам что попало выдадут. — Она шагнула к столу и уверенно потянулась к единственному чехлу, на котором белой ниткой была вышита бирка: «ЖЕНСКИЙ. Р-р 44». Её пальцы коснулись мягкой ткани. — Не тронь. Два слова. Ледяные, отточенные, как стальной скальпель. Лисин по-прежнему не смотрел на неё. Нина замерла, рука повисла в воздухе. — Как это «не тронь»? — её голос стал выше, в нём зазвенела обида. — Это же для нас, для женщин экипажа? Я тут на вас, можно сказать, пахала, всё на мне держалось, пока вы с послами беседовали… Я разве не приоритет? Тут Лисин поднял на неё глаза. В них не было ни гнева, ни даже раздражения. Была лишь холодная, аналитическая ясность, которая унижала куда сильнее крика. — Ты, Ниночка, своё уже получила, — произнёс он мягко, почти ласково, и от этой ласковости стало ещё страшнее. — И нам не стоит забывать наши условия. Потом... Ты не понимаешь. Вот смотри. У тебя есть ребёнок. Десять лет, если не ошибаюсь. Живёт с бабушкой. Хороший мальчик, я уверен. Но он — твоё прошлое. И он — достаточная причина, чтобы ни о каком особом «приоритете репродуктивного здоровья» для тебя речь не шла. С твоими-то рисками. Помнишь, что было в прошлый раз? Нина побледнела, как полотно. Её губы задрожали. Тот аборт, случившийся год назад, был их негласной, никогда не произносимой вслух трагедией. И их договорённостью. Лисин тогда чётко дал понять: ребёнок от него это неслыханная глупость и конец всему. А её организм, подорванный первой тяжёлой беременностью в юности, больше не должен подвергаться таким рискам. «Для дела», — сказал он тогда. И она, напуганная, согласилась. — Это вы мне запретили! — вырвалось у Нины сдавленным, ядовитым шёпотом. Она наклонилась над столом, её лицо исказила гримаса ярости и боли. — Вы сказали, что не время, что я со своим здоровьем только обуза! А теперь… а теперь вы речи про «здоровье будущих матерей» заводите? Для кого? Для всех остальных?! Для этой… серой мышки-интеллигентки?! Лисин откинулся в кресле. Его лицо озарила внезапная, широкая, совершенно безрадостная улыбка. В ней было торжество абсолютной власти. — И правильно сделал, что запретил, — прошелестел Лисин. — А то бы ты сейчас распухла тут, как вон, Коробейникова, и вместо работы нюни распускала о пеленках и соплях. Нелепо. — Он выдержал паузу, наслаждаясь её унижением, видя, как слёзы обиды и бессилия наворачиваются у Нины на глаза. Затем, с театральным вздохом, он наклонился и достал из-под стола второй чехол. Такой же роскошный, такой же канадский. — На, возьми. Не реви. Видишь, я о тебе забочусь, дорогая. По-своему. Разница была не в качестве. Была в жесте. Первый комплект Кирилл Владимирович выложил на стол, как награду, как приз. А второй достал из-под стола, как подачку, как плату за молчание и покорность. Нина схватила чехол, прижала его к груди. В глазах любовницы бушевала буря: унижение горело огнём, но его гасил холодный блеск дорогой вещи, подслащивая обиду. Подарок был знаком: она всё ещё в обойме, она не забыта. Это было важно. — Спасибо, — выдохнула она, уже не глядя на него, голос дрожал. — И чтоб ни гу-гу, — напомнил Лисин ласково, возвращаясь к бумагам, будто ничего и не произошло. — Спокойной ночи, Ниночка. Она вылетела из каюты, для проформы хлопнув дверью, но уже без прежней силы. В узком, слабо освещённом коридоре она едва не столкнулась с подошедшей Аней Ивановой. Та робко остановилась, застигнутая врасплох этим вихрем. Нина отшатнулась. Её взгляд, все ещё влажный от слёз, пробежал по лицу Ани, по её простому чёрному платью, и в нём вспыхнуло всё: и ярость, и зависть, и презрение. Она видела в этой «серой мышке» не соперницу за мужчину, а живую причину своего унижения. Именно для таких, как эта, — молодых, «полезных для дела и тела», с нерастраченным юношеским здоровьем предназначался тот, первый комплект. Тот, что лежал на столе как знак избранности. Нина ничего не сказала. Она лишь высокомерно, с нарочитой грубостью хмыкнула, бросая на Аню взгляд, полный отравленной насмешки, и прошла мимо, крепко сжимая в руках свою, второсортную, «заботу». Её плечо слегка задело плечо Ани. Это был не удар, а месть. Маленькая, ничтожная, но сладкая. Аня осталась стоять, смущённая, ощущая на своей коже холодок от этого внезапного столкновения. Из-за приоткрытой двери каюты Лисина лился полоска света. До этого она слышала сдержанные голоса, но не разобрала слов. Только почувствовала напряжение, выплеснувшееся в коридор вместе с этой странной, разгневанной женщиной, бывшей по нелепой случайности ее соседкой по каюте. Неловкость сдавила горло. Может, стоит вернуться? Но приказ начальника экспедиции есть приказ. Она сделала глубокий вдох и мягко постучала в дверь. Аня чувствовала себя незваным гостем на месте только что отгремевшей бури. — Войдите, — послышался из-за двери ровный, невозмутимый голос. Каюта Лисина встретила её тишиной и порядком. Он уже снова сидел за столом, как будто и не было только что взбешённой Нины, как будто он не слышал её гневного шёпота. На лице начальника экспедиции было выражение лёгкой, деловой озабоченности. И лишь лёгкая складка между бровями, да едва уловимый резкий запах женских духов, смешивающийся с запахом его одеколона, выдавали недавнее присутствие другой женщины. — Анна, проходите, присаживайтесь, — сказал Лисин, указывая на стул напротив. Тон его был тёплым, почти отеческим, но в этой теплоте чувствовалась стальная основа. — Как самочувствие после триумфа на приеме? Не устали? Аня села на краешек стула, спина её оставалась прямой. — Всё хорошо, Кирилл Владимирович. Спасибо. Всё прошло… очень достойно. — Именно так и должно проходить, — кивнул он. Потом вздохнул, и его лицо приняло озабоченное, слегка разочарованное выражение, какое бывает у строгого, но справедливого учителя, обнаружившего промах у лучшего ученика. — Анна, мне придётся поговорить с вами на одну неприятную тему. Ко мне обратился товарищ Коробейников. Он, как завхоз, проверил личное снаряжение членов экспедиции. И Антон Андреевич в лёгком, скажем так, шоке от вашей экипировки. Аня почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо. Она опустила глаза, её пальцы непроизвольно сжали складки чёрного платья. — Я… я правда искала, Кирилл Владимирович, — заговорила она сдавленно. — Я объехала пол-Ленинграда. На мою стипендию самое доступное, что могло хоть как-то подойти — это бушаватник на вате и бурки на резиновой подошве. Я посчитала, что для вахты в отапливаемой палатке этого будет достаточно, а для кратковременных выходов на лед можно взять казённую одежду… Анна говорила быстро, оправдываясь, и сама слышала, как жалко и неубедительно это звучит. Она, метеоролог, рассчитывающая траектории циклонов, оказалась неспособна обеспечить собственное выживание. Это было унизительно. Лисин слушал, не перебивая. Когда Анна замолчала, он мягко, но неумолимо покачал головой. — Анна, Анна… — произнёс он, и в его голосе прозвучала неподдельная, почти болезненная озабоченность. — Давайте будем откровенны. Вы — не просто член экспедиции. Вы — наш главный метеоролог. Ваши прогнозы, ваша работа на льду — это основа безопасности всего экипажа и успеха зимовки. Ваше здоровье, ваша работоспособность — это не ваше личное дело. Это — стратегический актив всего нашего предприятия. Как вы могли так безответственно рисковать? Это же саботаж. Каждое его слово било точно в цель. Он не кричал, не обвинял. Он констатировал факты, и от этого было в тысячу раз хуже. Аня сжалась внутри, чувствуя себя нерадивым ребёнком. — Мне… мне не пришло в голову, что это так серьёзно, — пробормотала она. — Вот именно, не пришло в голову, — повторил Лисин, и его тон вдруг смягчился, стал проникновенным, доверительным. Он откинулся в кресле, глядя на неё через стол. — Анна, послушайте меня как старшего товарища. Вы взяли на себя колоссальную ответственность. Но вы не должны нести её в одиночку. Разве я не говорил, что мы — команда? Что вы всегда можете обратиться за помощью? Вам стоило просто сказать мне. Всего одно слово. Любой ценой я бы нашёл то, что вам нужно. Перевернул бы весь Ленинград. Потому что от вас зависит слишком многое... Фраза «любой ценой» прозвучала тяжело, значимо, подчёркивая ту исключительную ценность, которую Лисин в ней видит. Аня восприняла это не как личный комплимент, а как высшую оценку её профессиональной значимости. Её сердце, сжатое от стыда, вдруг наполнилось горячей, щемящей благодарностью. Кирилл Владимирович верил в неё. Он видел в ней вчерашнюю выпускницу, а ключевого специалиста, и готов был ради дела бросить все ресурсы. Лисин встал, подошёл к шкафу и вынес оттуда тот самый чехол с вышитой биркой «ЖЕНСКИЙ. Р-р 46». Тот, к которому тянулась Нина. Он положил его перед Аней на стол и расстегнул застежку. Аня замерла, заворожённая. Внутри лежало не просто снаряжение. Это было произведение искусства для выживания в Арктике. Парка из мягчайшей, густой шкуры карибу, подбитая гагачьим пухом. Унты из непродуваемой тюленьей кожи на меховой подкладке. Шапка-малахай, закрывающая уши и шею. Два комплекта шерстяного термобелья с шёлковой подкладкой. Меховые рукавицы с отстегивающимися варежками-душегрейками. Всё — идеального кроя, с аккуратными строчками, с едва заметными фирменными бирками канадской компании «Arctic». Она видела такие вещи только на картинках в специализированных журналах. Они стоили целое состояние. — Кирилл Владимирович… — Анна не могла вымолвить больше ни слова. Её глаза широко распахнулись, в них смешались потрясение, восторг и новая волна стыда. — Я не могу… это слишком… Это же… для кого-то из начальства… — Это — для вас, — перебил Лисин её, и его голос снова приобрёл твёрдые, начальственные интонации. — Это не подарок, Анна Ивановна. Не каприз. Это — обеспечение боевой единицы. Вы будете проводить на льду больше времени, чем кто-либо другой из научного состава. Вам предстоят регулярные выходы для замеров, отбора проб, установки приборов. Вы будете подвергаться максимальному риску. Поэтому — максимальная защита. Это логично и справедливо. Лисин говорил железной логикой дела, и эта логика была неопровержима. Да, она — главный метеоролог. Да, она будет на льду каждый день, в любую погоду. Значит, ей нужна лучшая экипировка. Всё было безупречно разумно. Наивный, профессиональный ум Ани с радостью ухватился за это объяснение. Стыд растворился, уступив место законной гордости и чистой, детской радости. Она нерешительно протянула руку и коснулась меха парки. Он был невероятно мягким, живым. — Возьмите, — сказал Лисин, и в его глазах, наконец, промелькнуло то, что Аня истолковала как удовлетворение от решения сложной задачи. — И запомните раз и навсегда: ваши проблемы — это мои проблемы. Не скрывайте их. Я всегда помогу. Последние слова Лисин произнёс, глядя прямо на неё, и в его взгляде была такая концентрация внимания, такая глубина «понимания», что Аня на секунду смутилась. Но тут же стыдливо отогнала это чувство. Кирилл Владимирович говорил о деле. Всегда только о деле. — Спасибо, — выдохнула Аня, и её голос дрогнул от переполнявших её чувств. — Огромное вам спасибо, Кирилл Владимирович. Она подняла тяжёлый, драгоценный чехол, прижала его к груди. Он пах новизной, дорогой кожей и… безопасностью. В этот момент Аня чувствовала себя не обременённой подозрительным даром, а по-настоящему защищённой, оценённой, нужной. Она улыбнулась ему — впервые за весь разговор — искренней, сияющей улыбкой благодарности. — Спокойной ночи, Анна, — кивнул Лисин, и его губы тоже тронула лёгкая, одобрительная улыбка. — Завтра рано вставать. Аня вышла, едва сдерживаясь, чтобы не побежать в свою каюту и не рассмотреть всё сразу, не примерить. Она несла в руках не просто одежду. Аня несла уверенность, признание и чувство, что она, наконец, нашла в этом суровом, мужском мире своего лучшего начальника. Она была счастлива. Совершенно наивно, по-детски счастлива. И с этим светящимся счастьем взглядом она и встретила в полутемном коридоре Якова... ——— Коридор был пуст и погружён в ночную тишину, нарушаемую лишь мерным гулом вентиляции и далёким перестуком шагов вахтенного на палубе. Аня шла к своей каюте, едва касаясь ногами линолеума. Она несла свёрток, прижимая его к груди не как ношу, а как трофей, как вещественное доказательство своей нужности. Внутри всё пело от счастливой благодарности. Анна уже представляла, как завтра осторожно развернёт эти сокровища, как примерит унты, как будет чувствовать себя в этой прекрасной парке неуязвимой для самого лютого арктического ветра. Из тени, где коридор делал поворот к каютам машинной команды, вышел Яков. Он стоял, прислонившись к переборке, и, казалось, ждал. Его парадный китель был уже снят, на нём была лишь тёмная рубашка с расстёгнутым воротником, подчеркивавшая мужественную линию шеи и ключиц. В его позе не было прежней, натянутой готовности к полёту. Была усталость, но и странная, тревожная собранность. Его лицо, с резкими чертами, освещённое тусклым светом лампочки, казалось высеченным из мрамора — красивым, но холодным и отчуждённым. Увидев её, он выпрямился. Его взгляд, обычно ясный и прямой, скользнул по её лицу, сияющему незнакомым ему наисчастливейшим внутренним светом, затем упал на чехол в её руках. Всё в нём вдруг напряглось. — Поздравляю, — произнёс Штольман тихо. Голос его был глух, лишённый всяких интонаций. — Получили аванс после успешного выступления на балу? Аня замедлила шаг, не понимая. Его слова не укладывались в её радостное настроение. Она даже робко улыбнулась, приняв это за странную, неуклюжую шутку. — Что? Яков Платонович, вы о чём? — Я о том, что лежит у вас в руках, — Яков сделал шаг вперёд, и теперь они стояли друг напротив друга в узком коридоре. Его глаза, тёмные и горящие, не отрывались от свёртка. — Я видел такие на Аляске. Мех карибу, подкладка из гагачьего пуха. Это не просто «снаряжение». Это «Arctic Pro». Такие вещи покупают на сезон охоты богачи из Нью-Йорка. Это стоит целое состояние. Две зарплаты лётчика, если не больше. Штольман говорил уверенно, презрительно и холодно, и с каждой его фразой радостное сияние на лице Анны меркло, сменяясь сначала недоумением, потом медленно нарастающим ужасом. — Ваш начальник что, каждому учёному такое выдал? — продолжал Яков, и в его голосе прорвалась наконец сдерживаемая, горькая горечь. — Не вижу радостной очереди в половину корабля. Или только той, на кого смотрит, как на свою будущую… любовницу? Он же сегодня при всех говорил, что для своего «приоритета» готов был «любой ценой» найти лучшее. И вот цена, видимо, найдена. Теперь Аня поняла. Поняла всё, что Яков имел ввиду. И её охватила такая волна возмущения, что на мгновение перехватило дыхание. Он думал… своими извращенными западными мозгами... он осмелился подумать, что она… что начальник экспедиции… Это было настолько чудовищно, настолько далеко от той чистоты профессиональных отношений, которые, как ей искренне казалось, связывали её с Лисиным еще со старших курсов института, что Аню затрясло. — Вы… вы не смеете… — вырвалось у неё, голос дрожал от негодования. Она выпрямилась во весь свой рост, и в этой позе была вся её породистая, неистребимая натура. — Это обеспечение! Для работы! Я буду проводить на льду больше всех времени! Кирилл Владимирович, как руководитель, просто выполняет свой долг, заботясь о своих ученых! — Свой долг?! — Яков горько усмехнулся, и в его усмешке было отчаяние. Он видел её безупречную красоту, озарённую теперь не радостью, а благородным гневом, видел, как её глаза, цвета зимней зари, вспыхнули ледяным огнём. И это сводило его с ума. — Анна, очнитесь! Он покупает вас! Он метит вас, как свою собственность, этими… этими сапогами! Разве вы не видите очевидного?! — Не вижу! — парировала Аня с пылом, от которого у неё загорелись щёки. Её наивность, сталкиваясь с его циничным предположением, превращалась в неприступную крепость. — И даже если бы и было так… со стороны Кирилла Владимировича... И вы думаете, я, вот так, могу отдать своё сердце, свою девичью честь за сапоги? Вы что же обо мне думаете?! Последний вопрос повис в воздухе, полный презрительной боли. В этот момент Аня была ослепительна в своём негодовании, вся — чистота, вся — непоколебимая уверенность в своей правоте. И это сломало Якова. Все его страхи, ревность, беспомощность вырвались наружу в одной отвратительной, низкой фразе. — А что я должен думать?! — выкрикнул он, и его голос сорвался, стал грубым, чужим. — Вы молодая девушка. Самая молодая и самая красивая на этом судне. Он — самый главный начальник, у него все рычаги, все возможности, сделать вашу жизнь лучше, удобнее, приятнее. Лучшая каюта, лучшая экипировка. Дело-то житейское! Он показывает свою власть, а вы… вы принимаете его «заботу»! Штольман сказал это. Сказал то, что сидело где-то глубоко, что грызло его с того самого вечера, когда увидел, как Лисин смотрит на Анну. Но прозвучало это как самое грязное оскорбление, низводящее всё её чувство профессиональной гордости, всю её сложную, выстраданную честность до уровня пошлой палубной сплетни. Аня не кричала. Она замерла. Вся кровь отхлынула от её лица, оставив его мраморно-белым. Глаза расширились от шока и непереносимой боли. В них промелькнуло столько — разочарование, оскорблённое достоинство, крушение какого-то важного доверия. И потом её рука, та самая, что только что нежно прижимала к груди подарок, описала короткую, резкую и злую дугу. Звук был негромкий, сухой, хлёсткий. Её ладонь со всей силой отчаяния встретилась с его щекой. Они оба остолбенели. Яков машинально прижал ладонь к горящей щеке. В его глазах, секунду назад полных слепой ярости, теперь бушевал только ужас. Ужас от содеянного, от сказанных слов, от того, что он, желая спасти её, сам нанёс ей самую глубокую рану. Яков увидел, как по её лицу, искажённому гримасой отвращения и горя, покатились первые, молчаливые слёзы. — Ты… — прошептала она, задыхаясь. — Американец. Не суди советских людей по себе. Аня развернулась и побежала, не в силах больше смотреть на него. Тяжёлый чехол ударил её по ногам, но она не отпускала его, вцепившись в ткань как в якорь в этом внезапно перевернувшемся мире. Яков остался стоять один в пустом, ярко освещённом коридоре. Звук её удаляющихся шагов затих. На его щеке горело, но это было ничто по сравнению с ледяным холодом, сковавшим сердце. Он медленно опустился, прислонившись спиной к холодной переборке, и закрыл лицо руками. Что он наделал? Он, который клялся себе защищать её, который восхищался её чистотой и силой, только что оскорбил её самым грязным образом. Он знал, знал в глубине души, что она не способна на то, в чём её обвинил. Её наивность была не глупостью, а частью её благородства, её веры в людей и в дело. И он эту веру растоптал. Слова журналиста, ревность, страх потерять её — всё смешалось в один ядовитый клубок, который лопнул самым подлым образом. Он чувствовал себя падающим в бездну собственного нравственного падения, и дна не было видно. Из-за двери камбуза доносилось равномерное тиканье часов. Где-то капала вода, отсчитывая секунды, которые теперь навсегда разделяли его и ту девушку с зимними глазами, что танцевала с ним как одно целое. Он проиграл. Не Лисину. Самому себе. —— Добежав до своей каюты, Аня захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, словно отрезая себя от всего корабля, от того коридора, от слов Штольмана. Слёзы текли ручьями, беззвучно, сжигая щёки. Она всё ещё сжимала в руках чехол, и теперь он казался не спасением, а оковами, чем-то тяжёлым, липким, оскверняющим. Запах новой кожи и меха, который ещё недавно казался ей благородным, теперь вызывал тошноту. «Дело-то житейское…» Слова Якова отдавались в ушах, как удары молота. Она была наивна. До слёз, до боли наивна. Она сразу поверила в чистоту намерений Лисина, в профессиональную солидарность. А оказалось, все видят лишь то, что лежит на поверхности: начальник и молодая подчинённая. И этот подарок — не защита для учёного-метеоролога, а плата, аванс, знак. Знак для всех. Аня швырнула чехол на койку, как швыряют ядовитую змею. Но от этого не стало легче. Чувство грязи не смывалось слезами. Ей нужно было очиститься. Не просто избавиться от вещей, а смыть с себя это мерзкое подозрение, вернуть себе ощущение собственной чистоты. Она умыла ледяной водой распухшее лицо, снова заплела тугую косу, сгладила руками складки на чёрном платье. И, взяв ненавистный свёрток, решительно пошла к каюте Коробейниковых. Софья открыла почти сразу, как будто ждала. Она была уже в длинной ночной рубашке, накинув на плечи тёплый платок. Её мудрое, спокойное лицо озарилось приветливой улыбкой, которая тут же сменилась выражением тревоги, когда она увидела заплаканное лицо Ани и свёрток в её дрожащих руках. — Анюта? Что случилось? Входи, родная, входи. Каюта Коробейниковых была уютным гнёздышком среди стальных корабельных стен. Пахло хлебом, варёной картошкой и чем-то домашним, уютным. На крошечном столике стояла керосиновая лампа, а на верхней полке уже лежала сложенная крошечная распашонка из Копенгагена. Антон, в растёгнутой рубахе, что-то чинил. Он обернулся и, увидев гостью, отложил инструмент. — Анна Ивановна? В такое время? Аня не могла говорить. Она просто протянула Софье чехол, и слёзы снова хлынули из её глаз. Софья молча взяла его, развязала шнурки и заглянула внутрь. Она не ахнула. Её лицо стало серьёзным, почти суровым. Она вынула парку, ощупала мех, кивнула про себя. — Канадская. Первый сорт. Дорогущая, — тихо сказала она. Потом посмотрела на мужа. — Антон, взгляни. Коробейников подошёл, потрогал материал, осмотрел бирки. Его добродушное лицо стало озабоченным. — Да… Это не по нашему вещевому довольствию. Это сверх нормы. Личное распоряжение Лисина, что ли? — Он мне подарил, — выдохнула наконец Аня. Ей было стыдно произносить это вслух. — Лисин. Сказал… для работы. Что я буду больше всех на льду. А теперь… теперь Яков Штольман встретил меня в коридоре и сказал… — Голос её снова сорвался. Софья обняла Анну за плечи и усадила на табурет. — Тихо, тихо, родная. Всё расскажи. Аня, захлёбываясь словами и слезами, выложила всё: и разговор с Лисиным, и его слова о «стратегическом активе» и «любой цене», и страшную, унизительную сцену с Яковом, его обвинения. Она говорила о том, что чувствовала себя ценным специалистом, а теперь чувствует себя… купленной. Антон Андреевич слушал, опершись о стол, его лицо было хмурым. Когда Аня замолчала, он вздохнул. — Ну, девушка… Ухажер-то твой, конечно, сгоряча, с ревности, ляпнул лишнего. Грубо, не спорю. Но… зерно-то, увы, есть. Как подарок начальника единственной молодой незамужней сотруднице… это действительно нехорошо. Ужасно двусмысленно. Даже если у самого Кирилла Владимировича мысли были чище горного родника…» Он многозначительно посмотрел на жену. Софья кивнула, её глаза говорили: «Мы-то с тобой знаем, какие у него “родники”». — Я не могу это носить, — прошептала Аня. — Мне противно до тошноты. Возьмите, Софья. Для себя. Для малыша. Софья покачала головой. — Нет, Анюта. Так не пойдёт. Если я это надену, все подумают, что мы с тобой в доле. Или что ты откупаешься. Нет уж. Она положила парку обратно в чехол и взглянула на мужа. Тот уже думал, потирая подбородок. Видно было, как в его голове щёлкают счёты и пункты инструкций. — Вот что, девчата, — сказал Коробейников решительно. — Давайте по-хозяйски. Вещь на судне есть. Хорошая, нужная. Выбрасывать глупо и вообще, почти преступление. Ставлю её на баланс. Как инвентарное имущество экспедиции. Пишу в журнал: «Спецкомплект тёплой одежды, канадского пр-ва, 1 шт. Для использования при проведении ледовых работ в условиях экстремально низких температур женщинами научного состава». Антон Андреевич сделал паузу, глядя на них. — Понимаете? Она теперь не подарок Анне Ивановне. Это — казённое имущество. Лежит себе на складе. Берётся под роспись. Надевает её та, кому понадобится выйти на лёд в лютый мороз. Вы, Анна Ивановна, как главный метеоролог, будете пользоваться чаще. Софья, если придётся. Может, ещё кто. Но по необходимости. По делу. И никаких разговоров. Это было гениально просто. Бюрократическая магия Антона Коробейникова снимала с вещей тень личного дара, превращая их в безличный инструмент. Снимала с Ани клеймо «получательницы милостей». Аня почувствовала, как камень спадает с души. Слёзы высыхали. Впервые за этот вечер она смогла вздохнуть полной грудью. — Да, — сказала она твёрдо. — Да, Антон Андреевич. Только так. — Ну вот и ладненько, — мягко сказала Софья, снова обнимая её. — Теперь иди, поспи. Аня кивнула. Она встала, чувствуя невероятную усталость, но и странное, светлое опустошение, точно как после исповеди, хотя не была в церкви ни разу. Она посмотрела на супругов, этих простых, мудрых, настоящих людей. — Спасибо вам. Обоим. — Да брось, — отмахнулся Антон, но в его глазах светилось понимание. — Иди. И с американцем своим не дуйтесь вечно. Парень ревнует, значит, любит. Хотя, конечно, язык ему надо бы придержать. Аня улыбнулась слабой, усталой улыбкой и вышла. В своей каюте она долго стояла у иллюминатора, глядя на тёмную воду. Гнев, обида, чувство грязи, всё это отступило, сменившись глубокой, холодной печалью и новой, горькой трезвостью. Она была больше не наивной девочкой, поверившей в рыцаря-начальника. Она больше не верила в простые объяснения. Мех «Arctic Pro» теперь числился на балансе. А её доверие к миру — списано в убыток. Прошло, наверное, с полчаса, как дверь с тихим скрипом отворилась. Аня даже не пошевелилась, сидя на краешке койки, уставившись в одну точку на противоположной стене. Слёзы уже высохли, оставив на лице стягивающую маску соли и горя, но внутри всё ещё выла буря стыда, обиды и какого-то леденящего одиночества. Нина вошла, как входила всегда — без стука, словно проверяя свои владения. В руках она несла пару бутербродов, завёрнутых в промасленную бумагу. «Добрый» повар припрятал для неё после закрытия. Её взгляд, острый и привыкший всё подмечать, мгновенно оценил обстановку: сгорбленная фигура девушки, заплаканное лицо, опустошённый взгляд. И, что самое главное, пустое место на стуле, где по всем расчётам должен был лежать тот самый, роскошный, канадский чехол. У Нины внутри что-то ёкнуло — не злорадством, а скорее странным облегчением, смешанным с лёгким презрением. «Ну, конечно, — пронеслось в голове. — Насмеялся, сволочь эстетствующая, над обеими. Мне — второсортное из-под стола, а ей вообще ничего. Видимо, передумал. Или приказал сдать на склад. Значит, не так уж девчонка ему нужна.» Эта мысль была сладкой. Она, Нина, со своим, пусть и выпрошенным, комплектом — всё ещё единственная и неповторимая. А эта учёная мышка… просто перегорела на каком-то своём, интеллигентском ветру. — Ну-ка, подвинься, — сказала Нина, не спрашивая разрешения. Её голос был не грубым, а просто бытовым, лишённым всякой интимности, как если бы она просила место у плиты на камбузе. Аня механически отодвинулась, даже не глядя на неё. Нина тяжело уселась рядом, отложив бутерброды на тумбочку. Пауза повисла тяжёлая, но не неловкая. Нина её не боялась. Она разглядывала Анну боковым зрением, как опытный механик разглядывает барахлящий, но ценный прибор. «Икает ещё, бедолага. Совсем расклеилась.» — Твой пилот начудил? — спросила она прямо, без предисловий, глядя куда-то в сторону иллюминатора на чёрную воду. Аня молча кивнула, сглотнув комок в горле. Говорить о подробностях, о тех чудовищных словах, было невозможно. Да и не нужно. Всё и так было написано на её лице: классическая история про девичью драму. — Думала, он не такой, как все наши-ваши? — Нина не улыбалась. Она констатировала. В её голосе звучала не насмешка, а усталая, бесконечно повторяемая истина. — Они все, милочка, в конечном счёте, одинаковые. Сначала тебе в глаза смотрят, как в последний раз живую женщину увидели. Потом чудить начинают. А в итоге — либо прут, как паровозы, не разбирая дороги, либо вот так… словами режут, больнее ножа. Особенно наши, с комплексами. А твой, поди, тоже с комплексами — он ж у нас тут иностранец, гость. Небось, извёлся весь. Нина говорила просто, как о погоде, и в этой простоте была какая-то дикая, циничная правда. Аня слушала, и её боль, упиравшаяся в тупик собственного непонимания, вдруг нашла хоть какой-то выход. Да. Он иностранец. Он не свой. И он ревновал. К Лисину. Чудил. В этом был чудовищный смысл. — Он… он подумал… — начала она, и голос снова предательски дрогнул. — Она не смогла договорить. — И не говори, и так все ясно. Ты сегодня при наряде, на бале побывала. Приревновал, наверное. Или внимание не обращал, чтобы позлилась. Мужики, они только кровь горазды пить. — Нина закончила за неё, выдернув из-под койки свой потертый чемодан. — Ну, он и дурак, конечно. Хотя… — она приостановилась, доставая плоскую фляжку из-под сложенного белья, — …выглядишь ты сейчас ужасно. Вся — благородное страдание. Она открутила крышку, и в каюту ударил терпкий, сладковато-горький запах — настойка на грецких орехах, тёмная, как ночь. — На, глотни. Аня послушно, почти как ребёнок, взяла фляжку. Она никогда не пила ничего крепче вина. Сделала небольшой глоток. Огонь прошёлся по горлу, разлился по груди тёплой, тяжёлой волной, заставив на мгновение забыть о слезах. Она закашлялась. — Не глотай сразу, дура, — беззлобно проворчала Нина, доставая из тумбочки маленькую, изящную коробку датских конфет в золотой фольге. — На, закуси. Чтоб не так противно было. Я их сама купила, на собственную маленькую зарплату. Конфеты хорошие. Конфета оказалась нежной, с ликёрной начинкой. Сладкий вкус смешался с горьким послевкусием настойки. Нина взяла фляжку, глотнула сама, поморщилась — не от напитка, а от чего-то внутри себя. — Ты не первая, не последняя. Слёзы от любви — это ещё роскошь. Значит, сердце живое. У некоторых оно к нашему возрасту в камень превращается, и тогда уже никакая настойка не поможет. Они сидели молча, передавая фляжку туда-обратно. Алкоголь делал своё дело — размягчал острые углы боли, превращал её в тупую, тянущую тоску. Аня уже не плакала. Она просто сидела, чувствуя странное тепло в животе и неожиданную, простую благодарность к этой колючей, надменной женщине, которая вдруг оказалась здесь, рядом, в её личном горе. — Слушай, Иванова, — неожиданно сказала Нина, когда фляжка опустела наполовину. Голос её стал чуть хрипловатым, но твёрдым. — Не загоняйся. Американец — дурак, это да. Но раз скандалы устраивает — значит, не равнодушен. Увидит завтра тебя, и мозги на место могут встать. А если нет… — она пожала плечами, и в этом жесте была вся её житейская философия, — …значит, не твой. На крайнем севере мужиков — в отличие от женщин, много. И не все — идиоты. Просто искать надо не глазами, а… — она ткнула себя пальцем в висок, потом в грудь, — …здесь и здесь. Нина говорила то, что, вероятно, говорила бы младшей, глупой сестре. В этом не было сентиментальности. Была грубая, практичная забота опытной женщины, которая знает, что слёзы на морозе смерзнутся и ослепят, поэтому плакать нужно только в тепле, быстро и с промывкой алкоголем. Аня посмотрела на неё. В тусклом свете Нина казалась не такой уж хищной и ядовитой. Просто уставшей, много повидавшей, с глазами, в которых жила своя, невысказанная тоска. — Спасибо, — прошептала Аня. — Да брось, — вальяжно отмахнулась та, пряча почти пустую коробку от конфет. — Мне эти конфеты только фигуру портят, не жалко. А настойку одной пить — скучно. И вообще, я тебя терпеть не могу, умную да красивую. Но сегодня, видать, исключение. Ложись спать. Завтра выход в море, а ты у нас главный барометр. С похмелья-то и циклон от антициклона не отличишь. Нина встала, потянулась, кости хрустнули. На пороге обернулась. — И смотри, если что — не дури. У меня ещё настойки есть. На перцовке. Для особо тяжелых случаев. И вышла к умывальникам, оставив дверь приоткрытой. Аня осталась одна. Горечь во рту теперь была не только от алкоголя. Но и от странной, новой мысли. Мир оказался сложнее и подлее, чем она думала. Но в нём, как ни странно, находились и вот такие неожиданные, корявые причалы. Она не была больше одна. И в этом был слабый, горький, но всё-таки свет.