Курс на Арктику

Рассвет 29 июля застал пароход «Заря» в открытом море, на полпути между датскими шхерами и норвежским берегом. Балтика встретила будущих полярников неласково: низкое, сплошное небо цвета мокрого асфальта, резкий, пронизывающий ветер с норд-оста и вода такого же свинцово-серого оттенка, что и небо, так что граница между ними терялась в сырой дымке. Температура за бортом едва превышала тринадцать градусов, и холод просачивался сквозь брезентовые бушлаты, напоминая, что ленинградское лето где-то далеко позади. Но в душах людей, населявших «Зарю», погода стояла разная. Анна проснулась с ужасной жаждой, но с ощущением, что тяжёлый камень, лежавший на груди всю ночь, серьезно сдвинулся. Воспоминание о вечерней сцене с Яковом саднило, но уже не жгло. Она умылась теплой водой, разрумянилась, потом долго заплетала косу, стараясь не думать о плохом. Слишком много вчера всего передумала. И удивилась себе: думалось не о вчерашнем оскорблении Якова, а о том, как он собирал её рассыпанные вещи в Копенгагене, как смотрел на нее в толпе поющих датчан, как вёл в танце. Аня сердито тряхнула головой. «Не смей. Он тебя унизил. Такое напридумывал этот несносный американец». Но предательское тепло и трепет разливались в груди при одном воспоминании о голосе, произнесшем: «Вы невероятно танцуете». В соседней каюте Яков не спал почти всю ночь. Он лежал, уставившись в сероватый уже закопченный потолок, и прокручивал свой вчерашний разговор с Аней снова и снова, как плёнку в киноаппарате. — «А что я должен думать?!» Идиот. Слепой, ревнивый идиот. Яков знал, что Аня не способна на то, в чём обвинил её. Знал с самого начала. Но слова уже вылетели, ударили, оставили на её лице ту страшную, мраморную бледность. Он сжал кулаки. Ему хотелось провалиться сквозь палубу, уйти под воду, лишь бы вернуть ту секунду, когда его рот ещё не раскрылся. Но время было неумолимо. Утро наступило, и с ним пришла необходимость выходить, смотреть на неё, делать вид, что он всё ещё может называть себя порядочным человеком. --- На палубе было свежо и ветрено. Команда и научный состав собрались на баке, где Лисин и Коробейников разворачивали листы с распределением очередных хозяйственных работ. Гул голосов смешивался с криками чаек, круживших за кормой в надежде на поживу. — Товарищи! — голос Лисина, привычно поставленный и бархатный, легко перекрыл шум. — Праздники закончились. Впереди настоящая пролетарская работа. До Мурманска нужно успеть многое: разобрать грузы, привести в порядок приборы, подготовить судно к полярным условиям. Лисин говорил коротко, деловито, и Анна поймала себя на том, что слушает своего начальника иначе, чем прежде. Не с благоговейным вниманием, а с лёгким, пока ещё неоформленным холодком и недоверием. «Стратегический актив… Ваше здоровье… Любой ценой». Зачем Кирилл Владимирович так подставил ее? Слова, ещё недавно казавшиеся признанием, теперь отдавали слащавой фальшью. Анна отогнала эту мысль. Не время. Работа. — Первая бригада — «ветчинная». Займется чисткой окороков. Нужно привести в порядок мясные запасы, снять старую смазку, проветрить. — Коробейников поднял руку, перехватывая инициативу. Его добродушное лицо светилось энергией. — Кирилл Владимирович, там работы часа на три, я прослежу. Есть добровольцы? Аня шагнула вперёд, почти не думая. Она засунула косу под бушлат. — Я пойду. В деревне приходилось. Коробейников одобрительно кивнул. Софья, стоявшая рядом с мужем, улыбнулась и тоже подняла руку. К ним присоединились несколько зимовщиков и молодой биолог, жаждавший «экзотики». И тут Анна неожиданно услышала за спиной: — Я тоже помогу. Яков Штольман. Она не обернулась. Сердце стукнуло раз, другой и застучало в ровном, осторожном ритме. Коробейников, глянув на них обоих, качнул головой с едва заметной понимающей улыбкой. — Договорились, Яков Платонович. Лишняя пара рук не помешает. Вторая бригада, занимавшаяся научной подготовкой уходила под начало Ани, но сейчас, на время «ветчинного аврала», она была нужна здесь. Гидрограф и геодезист получили задание самостоятельно разобрать ящики с приборами под контролем бдительной Лодвы, их пожилого зоолога. Третья бригада, грузовая, во главе со штурманом отправилась в трюмы перебирать картошку. Лисин, прежде чем уйти в каюту, обвёл палубу удовлетворённым взглядом. Его внимание на секунду задержалось на Ане: она уже деловито натягивала старый, застиранный фартук поверх бушлата, перевязывала косу, тщательно заправляя волосы под теплую косынку. Кирилл Владимирович мысленно представил девушку в той канадской парке, среди торосов, как красиво будет смотреться изящная фигурка в дорогом меху, и это будет его забота, его обеспечение. Всё идёт по плану. Анна приняла дар, значит, поняла свою ценность и его роль в своей жизни. Оставалось лишь терпеливо ждать, когда благодарность перерастёт в нечто более тёплое. Лисин скрылся за дверью рубки, не подозревая, что роскошный комплект уже лежит на складе, оприходованный хозяйственным Коробейниковым, и Анна не планирует прикасаться к этой одежде вовсе. --- На палубе, у правого борта, были сложены свежеструганные брёвна. Это везли в разобранном виде будущий дом для зимовщиков острова Седой. Бревна, помеченные буквенными обозначениями для сборки, все ещё пахли смолой, лесом и дальней дорогой. На них и расположилась «ветчинная» бригада. Коробейников ловко орудовал ножом, снимая с окорока заветренную плёнку жира. — Вы, главное, шкуру не пораньте, — наставлял он, — под ней самое вкусное. А заветренное вываливайте чайкам, они не брезгливые. Чайки, словно понимая, с криками носились у самого борта, выхватывая куски прямо в воздухе. Один особо наглый экземпляр едва не утащил кусок прямо из рук механика Геннадия, и тот отшатнулся с комическим ужасом. — Эволюция, — провозгласила зоолог Лодва, пристроившаяся на бревне с сигаретой (она была в научной бригаде, но пришла «покурить за компанию»), — птица прекрасно усвоила, что пароход дает новые источники пищи. Если так дальше пойдет, они скоро они научатся открывать наши консервы. — Я за свои консервы буду стоять насмерть, они у меня подотчетные, — хмыкнул Коробейников, и все засмеялись. Аня, сидя на торце бревна, чистила свой окорок с молчаливым, сосредоточенным удовольствием. Движения ножа были привычными, почти автоматическими. Это была легкая работа. Она вдруг вспомнила заимку, мать Валю, как они мирно солили сало огромными пластами, как коптили окорока в старой, закопчённой времянке. Не боль, не горечь, но странная, щемящая нежность к той, уже чужой жизни. Софья, сидевшая рядом, покосилась на неё, ничего не сказала, только подвинула ящик с чистыми тряпками. Яков робко расположился напротив, через бревно. Он тоже взял нож и окорок, но руки, непривыкшие к подобной работе с авиационными деталями, здесь действовали неуверенно. Коробейников, заметив это, подсел рядом, начал показывать: — Да не тыкайте вы, Яков Платонович, как штыком! Скользите плашмя. Вот, видите? Как по маслу. — Я скорее двигатель разберу, чем со свиной шкуркой управлюсь, — признался Яков с кривоватой усмешкой. Он украдкой взглянул на Аню. Та не смотрела в его сторону, но краешек её губ дрогнул. Не улыбка, нет. Но и не острая ненависть, которой он боялся. — Ничего, — утешил Антон, — в Арктике, если припрёт, и двигатель разберёшь, и свинью заколишь и зажаришь. Навык универсальный. Разговор перекинулся на тушёнку, на нормы довольствия, на то, сколько мяса надо человеку на зимовку. Молодой гидрограф, пришедший зачем-то на палубу, задержался и включился в дискуссию с жаром, достойным научного диспута: — Вы посчитайте: белки, жиры, углеводы… Идеальное соотношение — один к одному к четырём. А в свинине… — О господи, — закатила глаза зоолог Лодва, — в моё время городские ели, что дают, и не считали. И ничего, все сих пор живы. — Так ваши городские, по нынешним временам, уже ископаемые, — съязвил гидрограф, но тут же отпрыгнул от шутливо занесённой палки. Аня слушала этот гомон, и настроение её, вопреки всему, поднималось. Она вдруг почувствовала себя своей. Не среди начальства и дипломатов, а здесь, на брёвнах, в бушлате, косынке, с ножом в руке, под крики чаек и запах свежего сала. Это было настоящая, простая, честная работа. Аня даже улыбнулась, сама не заметив как. Яков перехватил эту улыбку. И сердце его сжалось от острой, болезненной надежды. Аня не ненавидит его, переварила вчерашнюю ссору. Может быть, даже простит? Но он не смел заговорить. Только смотрел, как ловко двигаются её пальцы, как блестит на солнце её коса, и чувствовал себя последним дураком, который чуть не сжёг дотла ту единственную ниточку, что может привести его к счастью. Коробейников, наблюдая эту пантомиму из-под козырька фуражки, лишь покачал головой. «Эх, молодёжь. Всё у вас сложно. А дело простое: любишь ее, так скажи. Не любишь, значит не мучай. Но кто ж меня, зануду, послушает…» Ветер усиливался, на горизонте собирались плотные, свинцовые облака. До Мурманска оставалось трое суток пути. ——— К вечеру «Заря» входила в узкий пролив между скалистыми островами, и мир вокруг внезапно переменился. Если ещё час назад судно шлепало по серой, неприютной волне открытого моря, а теперь оказалось словно в огромном, залитом солнцем озере. Высокие, поросшие скудной зеленью берега надежно закрывали от ветра. Вода, гладкая, как зеркало, отражала опрокинутые вниз шапки облаков и кружево сосен на склонах. Аня смело стояла на баке, у самой кромки фальшборта. Ветер, ослабевший до легкого бриза, играл выбившимися из туго заплетенной косы прядями. Потеплело. На ней была простая рабочая одежда состоящая из темно-синей сатиновой рубашки, заправленной в широкие плотные брюки, и стоптанных парусиновых туфлей. Поверх был надет старенький, застиранный бушлат, который она накинула, чтобы не испачкаться во время «ветчинного аврала». Но сейчас Аня неловко сбросила его, оставшись в одной рубашке, и ветер облеплял тонкую ткань, рисуя очертания плеч и талии. Перед ней, на деревянной треноге, был укреплен анемометр — небольшое, похожее на пропеллер устройство с чашечками, которое мерно вращалось под дыханием бриза. Рядом, на принесенном из каюты складном столике, лежал раскрытый журнал наблюдений в коленкоровой обложке, несколько остро отточенных карандашей, самодельная линейка с делениями и небольшой барометр-анероид в потертом кожаном футляре. Аня то и дело поглядывала на его циферблат, что-то записывала, потом снова поднимала глаза к небу, оценивая облачность. Облака сегодня были высокие, перистые, похожие на длинные белые перья, брошенные на синеву. «Когтистые», — подумала Аня профессионально. Верный признак перемены погоды. Она склонилась над журналом, выводя аккуратным, летящим почерком: «29 июля, 17.00. Местность — Норвежские шхеры. Ветер NW, 3-4 м/с. Облачность — 7 баллов, Ci unc. Барометр — 752 мм, падение за последние 2 часа — 2 мм». — Как погода, синоптик? Голос раздался за спиной так неожиданно, что Аня вздрогнула, и карандаш чиркнул по бумаге, оставив ненужную линию. Она не обернулась, но пальцы чуть сильнее и упрямее сжали карандаш. Яков стоял в двух шагах, прислонившись плечом к рубке. На нем была та же серая рубашка с закатанными по локоть рукавами, открывавшая сильные, загорелые предплечья. Руки он держал в карманах брюк, может быть, чтобы не выдать волнения. Его лицо было спокойным, но в глазах, светлых и внимательных, жила та самая настороженная надежда, которую он совершенно не умел прятать. Яков хотел помириться и совершенно не знал, как это сделать. Аня вздохнула. Не тяжело, не демонстративно, а как вздыхают, когда отрываются от важного дела. Поправила выбившуюся прядь, заправив её за ухо. Ответила ровно, глядя не на него, а на вращающиеся чашечки анемометра: — Пока стабильно. Но барометр падает. — Давно? — Часа два. Плавно, но уверенно. Миллиметра два уже просело. Дальше — больше. Яков кивнул, как принимающий информацию профессионал. Он шагнул ближе, встал рядом, тоже глядя на воду, на скользящие по ней блики. Между ними оставалось расстояние в полметра — достаточно, чтобы не нарушать её личного пространства, достаточно, чтобы чувствовать тепло друг друга. — Он всегда падает перед штормом, — сказал Яков тихо, и в его голосе, помимо профессиональной констатации факта, прозвучало что-то ещё. Что-то, что заставило воздух между ними стать чуть плотнее. Аня поняла. Поняла этот второй, скрытый смысл. «Всегда падает перед штормом». И перед их собственным штормом всё падало — доверие, надежда, её вера в чистоту его чувств. Его вера в ее порядочность. И сейчас они стояли на краю этого падения, не зная, поднимется ли барометр снова. Аня промолчала. Сделала вид, что проверяет крепление анемометра. Яков переступил с ноги на ногу. Он искал слова, обычные, человеческие, которые могли бы пробить эту стену, не разрушив её окончательно. Взгляд его упал на её руки. Пальцы, сжимающие карандаш, такие тонкие, с аккуратными ногтями, в мелких царапинах и ссадинах после чистки окороков. На некоторых вздулись прозрачные мозоли. — Руки... — неловко начал Штольман. — После ветчины не болят? Я вот все пальцы исколол, пока Коробейников не научил нож держать. Аня удивлённо посмотрела на свои ладони. Она действительно не замечала. Повертела кистями, рассматривая. Ссадины, мозоли, чуть покрасневшая кожа от тряпок, которыми вытирали жир. Но под всем этим была прежняя нежность, прежняя тонкость. — Руки мягкие, — сказала она растерянно, словно открывая это для себя самой. И, словно очнувшись, отдёрнула их, спрятала в карманы брюк. Короткий, удивлённый смешок вырвался у Ани помимо воли. Она тут же упрямо прикусила губу, но было поздно. Яков услышал. И в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти прежнее. На мостике, за толстым стеклом рубки, стоял Лисин. Он не пил чай, не разговаривал с вахтенным. Он стоял неподвижно, держа перед собой полевой бинокль, и смотрел на бак, где две фигуры выделялись на фоне яркой, залитой солнцем воды. Он видел, как Анна бессознательно поправляла волосы, как он шагнул ближе, как они смотрели на воду, как она улыбнулась — коротко, но улыбнулась. — Курс держим прежний, — бросил он вахтенному штурману, не оборачиваясь. И вышел из рубки. Внизу, на баке, Яков и Аня всё ещё стояли рядом. Она снова смотрела на барометр, а Яков на неё. Ветер стих почти полностью, и в наступившей тишине было слышно, как где-то за скалами кричат чайки и плещется вода о борт «Зари». --- Ночной шторм обрушился без предупреждения. Вернее, предупреждения были. Это и падающий барометр, и тяжелая, маслянистая зыбь, на которую «Заря» вышла к вечеру, покинув спасительные шхеры. Но никто не ждал, даже опытный капитан, что это случится так быстро и так яростно. Аня проснулась оттого, что её койка вздыбилась и рухнула вниз с такой силой, что зубы больно лязгнули. В следующую секунду всё, что не было закреплено, пришло в движение. Книги с полки посыпались градом. Настольная лампа, привинченная к стене, отчаянно замигала, выхватывая из темноты мечущиеся тени. Иллюминатор, в котором ещё вечером горели далёкие огни норвежского маяка, теперь захлёстывала чёрная, кипящая вода. Где-то в коридоре раздался грохот, звон посуды, приглушённые проклятия Нины, уже ринувшейся спасать имущество. Корабль жил своей отдельной, штормовой жизнью: стонали переборки, скрипели крепления, где-то внизу глухо ухала вода в трюме. Аня села на койке, вцепившись в поручень. К горлу подкатила ужасная тошнота. Но первая мысль была не о себе. Приборы! Метеорологические приборы в лаборатории, такие хрупкие, драгоценные, не закреплённые как следует после вчерашней спешки. Если они разобьются, экспедиция лишится половины научной программы. И ей не сдобровать. Аня нащупала ногами туфли, накинула халат поверх ночной рубашки и, цепляясь за стены, решительно двинулась к двери. Коридор встретил её хаосом. Лампочки под потолком раскачивались, отбрасывая пляшущие, сумасшедшие тени. Из каюты зоолога Лобвы доносилась отборная брань, смешанная со звоном стекла. Кто-то в пижаме пытался поймать выкатившийся из каюты чемодан, но чемодан, словно живой, ускользал от него по наклонному полу. Аня сделала несколько шагов и почувствовала, что пол уходит из-под ног. Её швырнуло к стене, пребольно ударив плечом. Она закусила губу и двинулась дальше, используя поручни как единственную опору. На повороте, где коридор расширялся, она налетела на Штольмана. Яков тоже был не в парадном виде: босиком, в расстёгнутой рубашке, наброшенной на голое тело, мокрые волосы прилипли ко лбу. Он, видимо, только что поднимался из машинного отделения. Увидев её бледное, с расширенными зрачками лицо, он мгновенно оказался рядом, подхватив под локоть в тот самый момент, когда очередной крен попытался швырнуть её, как пушинку, на пол. — Вам плохо! — не спросил, утвердил Яков, перекрывая шум шторма. — Давайте я помогу. — Не надо. Я в лабораторию. Приборы… — выдохнула Аня, пытаясь высвободить руку. — Вы не дойдёте одна, — отрезал Штольман. И в этот момент «Заря» клюнула носом так резко, что Аня, потеряв опору, поскользнулась и полетела бы на пол, если бы его руки не обхватили её за талию, удерживая, крепко прижимая к себе. Секунда — короткая, бесконечная. Аня чувствовала жар его тела сквозь тонкую рубашку, биение его сердца, прерывистое дыхание. Его руки, такие сильные, надёжные — не отпускали. В темноте коридора, под завывание ветра и грохот волн, они были только вдвоём. — Отпустите немедленно, — прошептала Аня, но в её голосе не было силы. — Нет, — ответил Яков так же тихо. — Не отпущу. Пока не доведу. И Аня позволила. Позволила вести себя по качающемуся коридору, поддерживать на трапах, ловить, когда пол уходил из-под ног. Молча, рука об руку. Лаборатория представляла собой жалкое зрелище. Ящики с приборами, которые они не успели закрепить, съехали со столов, некоторые валялись на полу. Стеклянные колбы для химических анализов жалобно звенели, перекатываясь из угла в угол. Аня ахнула и бросилась к ним, но Яков её остановил. — Стойте здесь. Я сам. Скажите, что куда. Следующие полчаса они работали в едином, слаженном ритме. Штольман, используя всю свою физическую силу и инженерную сноровку, ловил ящики, переставлял их в безопасные места, закреплял ремнями. Аня, стоя у стола, держась за поручень, командовала: «Этот — на верхнюю полку! Колбы — в ящик с поролоном, вон тот, в углу! Барометры — сюда, они не терпят тряски!» Она забыла о своей обиде, забыла о дистанции. Осталась только работа. И Яков был в ней самым лучшим помощником. Когда последний ящик был закреплён, Аня обессиленно опустилась на табурет, привинченный к полу. Яков стоял рядом, тяжело дыша. Его рубашка промокла насквозь — то ли от пота, то ли от воды, попавшей в коридор через незадраенный вовремя иллюминатор. — Спасибо, Яков Платонович, — сказала Аня сухо, глядя куда-то в сторону. Это было не просто «спасибо». Это было возвращение дистанции. Плечи Якова опустились. — Всегда пожалуйста, — ответил он тихо. Помедлил, словно хотел добавить что-то ещё, но передумал. Резко развернулся и вышел, оставив её одну среди закреплённых приборов, под мерный гул шторма. Аня закрыла глаза. Её всё ещё тошнило, всё ещё кружилась голова. Но в груди, рядом с тошнотой, жило что-то тёплое, тревожное, непрошеное. То, как Яков держал её. Как не отпускал. Как сказал: «Не отпущу». И как ушёл, когда она вернула ему «Платоновича». Аня ругала себя за эту слабость. Но ничего не могла с ней поделать. --- Утро 30 июля после шторма было хрупким, как яичная скорлупа. Волны ещё гуляли, но уже не с той звериной яростью, что ночью. Небо за иллюминаторами оставалось серым, низким, но дождь прекратился, и сквозь разрывы облаков иногда проглядывала бледная, негреющая синева. Кают-компания представляла собой жалкое зрелище. Столы, привинченные к полу, устояли, но всё, что на них не было закреплено, валялось вперемешку. Стулья, сорвавшиеся с крючков, образовали живописный завал в углу. Сахарница, чашки, ложки — всё это весело перекатывалось при каждом крене, создавая музыкальное сопровождение. Народ собирался понемногу — бледный, невыспавшийся, но с чувством выполненного долга. Кто-то хвастался, как ночью «сражался с чемоданом». Кто-то жаловался на разбитую посуду. Зоолог Лодва сидела с перевязанной головой ночью ее всё-таки настигла месть стихии в виде упавшей с полки банки. Аня вошла последней. Она была бледнее обычного, под глазами залегли синие тени, но коса заплетена аккуратно, рубашка выглажена. Она села на своё место, стараясь не смотреть в сторону Якова, который уже сидел напротив, через два стула. Но боковым зрением видела его, тоже бледного, с кругами под глазами, но по-прежнему собранного. В дверях появился капитан Воронин. Он, в отличие от пассажиров, выглядел так, будто проспал всю ночь в люльке — свежий, бодрый, с хитринкой в глазах. Окинув взглядом «поле боя», он хмыкнул: — Ну что, ученый народ, прочувствовали дыхание океана? Это вам не в лаборатории колбочки рассматривать! — Он подошёл к столу, взял у Нины Аркадьевны кружку с горячим чаем, ловко балансируя при крене. — Первый раз всегда страшно. Потом привыкнете. У нас на «Челюскине» некоторые так наловчились, что в девятибалльный шторм в домино резались. — А вы, Иван Иванович, в домино резались? — спросил кто-то из молодых. — Я — в шахматы, — серьёзно ответил капитан. — Правда, фигуры приходилось к доске пластилином лепить. Но партии были — Ботвинник отдыхает. Кают-компания оживилась. Шутки, смех — лучшее лекарство от страха и морской болезни. Даже Лодва, держась за голову, улыбнулась. Вошёл Лисин. Он тоже выглядел безупречно, как будто шторм обошел его каюту стороной. Белая рубашка, галстук, ни волоска не торчит. Он поднял руку, привлекая внимание. — Товарищи! Предлагаю небольшой тост. Не официальный, а так, по-свойски. — Нина, уже стоявшая с подносом, быстро наполнила несколько кружек по 100 грамм вина. — За нас. За то, что выдержали первое серьёзное испытание. За закалку трудностями. Как говорится, тяжело в учении — легко в бою. До настоящих льдов ещё далеко, но мы уже доказали, что способны на многое. Он поднял кружку, все поддержали. Звякнуло стекло. Аня пригубила — обжигающая жидкость на миг перекрыла тошноту. Краем глаза она заметила, что Яков не пьёт, просто держит кружку в руках, глядя на неё. Она отвела взгляд. Завтрак продолжился в более спокойном русле. Кто-то доедал кашу, кто-то строил планы на день. Аня машинально ковырялась в своей тарелке, аппетита не было. И тут, когда она на мгновение отвлеклась, глядя в иллюминатор, её пальцы наткнулись на что-то, лежащее рядом с тарелкой. Небольшой свёрток из пергаментной бумаги. Она развернула. Внутри лежали тонкие, полупрозрачные пластинки — американская имбирная пастила. Она подняла глаза. Яков сидел, уткнувшись в свою кружку, делая вид, что читает какую-то бумажку. Но краска медленно заливала его щёки. Аня помедлила секунду. Взять — значит признать его заботу. Не взять — значит снова оттолкнуть. Аня вспомнила ночь. Его руки, державшие её. Его голос: «Не отпущу». Вспомнила, как они вместе сражались за приборы. Как он покорно ушёл, когда она назвала его по отчеству. Её пальцы сомкнулись на свёртке. Она положила одну пластинку в рот — острый, пряный вкус обжёг язык, прочистил голову. И, подняв глаза, едва заметно кивнула в его сторону. Яков выдохнул. Он видел. И в этом маленьком жесте, в этом коротком кивке, для него было больше надежды, чем во всех словах, которые они могли бы сказать друг другу. За соседним столиком Лисин, допивая чай, наблюдал эту немую сцену. Его лицо оставалось бесстрастным, но пальцы, сжимающие кружку, заметно побелели. Всё шло не совсем по плану. Его ледяная принцесса явно увлеклась другим мужчиной, этим американским выскочкой. «Заря» мерно покачивалась на остаточной волне, унося их всё дальше на север. Где-то впереди, за горизонтом, уже сгущались настоящие льды. И настоящие испытания.