Курс на Арктику

Штольман, глядя на северный портовый город, думал, что советский Мурманск очень похож на край земли и чем-то напоминает его родной Ном. Может быть ветром, запахами рыбы, соли, мазута и мокрого дерева. Низкое небо нависало над сопками, щедро сыпало на лицо и шею мелкой, противной изморосью, от которой промокало всё, даже то, что, казалось бы, промокнуть не могло. «Заря» стояла у причала, и вокруг неё кипела та особая, предотплывная суета, когда каждый старается успеть тысячу дел, а время сжимается, как пружина. Яков вышел на палубу по обыкновению рано, когда даже матросы ещё лениво потягивались, разминаясь перед работой. Он проворочался почти всю ночь. Мысли об Анне, о разговоре в трюме, о её глазах, которые в темноте казались огромными и такими родными, — всё это крутилось в голове, не давая никакого покоя. Но сейчас надо было отвлечься. Надо было помочь с собаками. Баржа, подошедшая к пирсу, не была похожа на те изящные судёнышки, что Яков видел в Копенгагене. Это была старая, угловатая, обшарпанная посудина с ржавыми бортами, на палубе которой громоздились десяток клеток и вольеров. И оттуда, заглушая шум порта, нёсся такой разноголосый, заливистый лай, что, казалось, сама баржа вот-вот развалится от этого звука. — А вот и наш живой груз! — раздался голос Коробейникова, который уже спускался по трапу с папкой в руках. — Егорыч приплыл. Знатный каюр, между прочим, всю Чукотку на собаках объехал. Дело свое знает. Навстречу им от баржи шёл невысокий, коренастый мужик в промасленной телогрейке и шапке-ушанке, несмотря на лето. Лицо его было таким же обветренным и прокопчённым, как старые рыбацкие сети. В руках он держал засаленную верёвку и успевал сплевывать шелуху от семечек. — Здорово, Антон Андреич! — гаркнул он, подходя. — Принимай товар! Двадцать одна голова, все как на подбор, злые как черти, бегают как ветер. За милую душу довезут куда скажешь. Сидят, бедняги, в вольерах, скучают. Яков шагнул вперёд, протягивая руку: — Яков Штольман. Пилот экспедиции. Помочь разгрузить? Егорыч окинул его быстрым, цепким взглядом, задержался на аккуратной, нездешней кожанке, хмыкнул, но руку пожал. — Пилот, говоришь? А с собаками дело имел? Или только с железными птицами? — На Аляске держал упряжку, — коротко ответил Яков. — Много лет гонял по льду. Глаза Егорыча потеплели. — О! Другое дело. Ну пойдём, покажу зверей. А то ваши портовые грузчики с ними как с мешками обращаются, а они, собаки, они ж душу чуют. Они поднялись на баржу. Лай стал оглушительным. Клетки стояли в два ряда, и в каждой билось, прыгало, лаяло лохматое, разноцветное чудо. Собаки были не похожи на тех изящных хаски, которых Яков видел на Аляске. Это были более приземистые, мощные, с густой, лохматой шерстью, стоячей торчком и тёмными, умными глазами. Чукотские и камчатские ездовые, порода, выведенная самой жизнью в суровом краю. — Хороши, — с уважением сказал Яков, проходя вдоль клеток. Одна собака, рыжая с белой грудью, ткнулась носом в решётку и требовательно гавкнула. Яков просунул пальцы, почесал ей лоб. Она довольно зажмурилась. — Вожак, — кивнул Егорыч. — Умная, сука, до жути. Весь упряжку строит, никому спуску не даёт. А этого глянь, — он ткнул пальцем в соседнюю клетку, где лежал огромный чёрный пёс с подпалинами, не обращающий ни на кого внимания. — Этот ленивый, но если побежит, то не остановишь. Сила немереная. Яков переходил от клетки к клетке, здороваясь с каждой собакой, давая им обнюхать руку, запоминая морды. Это было его стихией. Здесь, среди лая и запаха псины, он чувствовал себя совсем как дома со своими хаски. И вдруг Штольман услышал звук, выбивающийся из общего гама. Тоненькое, жалобное поскуливание, похожее на писк комара. Он повернул голову. В самом конце баржи, в маленькой, отдельной клетке, приткнувшейся к борту, сидел комок шерсти. Такой маленький, что его можно было не заметить среди взрослых собак. Яков подошёл. В клетке, поджав под себя лапу, сидел щенок. Возрастом месяца два, не больше. Шерсть у него была странного, серо-голубоватого оттенка, как вода в озерах на старых фотографиях, и стояла дыбом, делая его похожим на маленького, испуганного ёжика. Уши ещё не встали, висели тряпочками, а глаза — огромные, тёмные, влажные — смотрели на Якова с такой тоской и надеждой, что у того сжалось сердце. Щенок попытался встать, чтобы ткнуться носом в решётку, но оступился, жалобно взвизгнул и снова сел, поджав левую переднюю лапу. — А это что за пассажир? — спросил Яков, оборачиваясь к Егорычу. Каюр подошёл, сплюнул семечки, махнул рукой: — А, брак. При перевозке выпал. Ещё в прошлом рейсе, почитай, месяца полтора назад, лапу сломал. Неправильно срослась, вишь, — он ткнул пальцем, щенок дёрнулся и жалобно заскулил. — Хромой будет на всю жизнь. В упряжке такой не годится. Везём обратно в питомник, может, на племя оставят, если не совсем калека. Но вряд ли, больно мелкий да слабый. Яков присел на корточки перед клеткой. Щенок смотрел на него не отрываясь, и в этом взгляде было столько доверия, словно он уже решил, что этот человек — его спасение. — Отдай мне, — попросил Яков. Егорыч удивлённо поднял бровь: — Чего? Тебе-то зачем? Лётчик, а собак заводить собрался? Он же хромой, я ж говорю. Толку от него никакого, один корм. Яков протянул руку в клетку. Щенок тут же прижался к ней щекой, лизнул пальцы влажным, шершавым языком и заскулил уже по-другому — радостно, благодарно. — Для души, — ответил Яков просто. — Будет со мной жить. Я его сам кормить буду, из своего пайка. Егорыч почесал затылок: — Ну, смотри. Дело твоё. Только Коробейников твой, небось, взбеленится. У них там каждая банка тушёнки на счету, а ты щенка вздумал брать. — Договоримся, — твёрдо сказал Яков. Он уже открывал клетку, и щенок, словно поняв, что решается его судьба, весь затрясся от нетерпения, пытаясь встать на все четыре лапы, но снова оступаясь. Яков осторожно взял его на руки. Щенок оказался лёгким, почти невесомым. Он весь был какой-то неправильный: лапа висела плетью, шерсть торчала клоками, от брюшка пахло псиной. Но щенок тут же ткнулся мокрым носом в шею Якова, зарылся мордочкой под воротник и затих, только дрожал мелкой дрожью. — Надо же, сразу признал, — удивился Егорыч. — Обычно они недоверчивые, а этот... Видать, судьба. — Судьба, — эхом отозвался Яков, чувствуя, как от этого маленького, тёплого комка по всему телу разливается странное, забытое чувство уюта и защищённости. Он вдруг понял, что теперь у него есть кто-то свой. И это было важно. В этот момент на палубе баржи появился Коробейников. Он шёл, сверяясь со списком, и бормотал под нос: «Двадцать одна, двадцать одна... Яков Платоныч, вы где там? Помогите клетки открыть, надо пересчитать...» Увидев Якова со щенком на руках, он замер. — Это что? — спросил он подозрительно. — Это — Байкал, — сказал Яков, улыбаясь той улыбкой, которую у него никто ещё не видел — мягкой, почти детской. — Мой новый друг. — Какой ещё Байкал? — Коробейников подошёл ближе, вгляделся. — Яков Платоныч, вы с ума сошли? Это же щенок! Хромой! Вы куда его денете? У нас экспедиция, а не зоопарк! — Он будет жить со мной, — спокойно ответил Яков. — Я буду его кормить из своего пайка. Он маленький, много не съест. И потом, Антон Андреич, — Яков посмотрел на него серьёзно, — собака в экспедиции — не обуза, а друг. Полярники всегда с собаками ходили. Они и согреют, и развлекут, и от тоски спасут. Сами, наверное, знаете. Коробейников открыл рот, чтобы возразить, но щенок в этот момент высунул мордочку из-под воротника Штольмана и посмотрел на него такими несчастными, преданными глазами, что завхоз поперхнулся. — Тьфу ты, — выдохнул Антон Андреевич. — Ладно. Но чтоб Лисин не прознал раньше времени. А то начнёт допросы: почему, зачем, на каком основании. Спрячь пока у себя в каюте. Я оформлю как... ну, как приблудыша. Мало ли, может, и правда пригодится. — Спасибо, Антон Андреич, — искренне сказал Яков. Щенок, будто поняв, что вопрос решён в его пользу, довольно взвизгнул и лизнул Якова в подбородок. Егорыч, наблюдавший за всей сценой, усмехнулся: — Эх, молодёжь. Сердце у тебя, парень, доброе. А в Арктике это главное. Без доброго сердца там нельзя, замёрзнешь. Собаки это чуют. — Он помолчал, потом добавил: — Назвал-то правильно. Байкал — это сила. Пусть растёт малец. Яков спустился с баржи на пирс, бережно прижимая к себе щенка. Тот уже почти заснул, убаюканный теплом и покачиванием, только изредка вздрагивал во сне и поскуливал. Яков шёл к кораблю, и ему казалось, что в груди у него разгорается маленькое, тёплое солнышко. Впервые за долгое время он чувствовал, что здесь, в этом холодном, чужом краю, у него появилось нечто большее, чем работа и долг. Яков поднялся по трапу, оглянулся на серый, шумный порт, на баржу с лающими собаками, на сопки вдалеке. Где-то там, в этой суете, была она. Сегодня вечером он увидит её. И расскажет о щенке. И, может быть, решится сказать главное. Портовый склад номер восемь оказался огромным, сырым и гулким помещением, где эхо металось под высокими сводами, смешиваясь с криками чаек, летавшими сквозь разбитое окно под самой крышей. Вдоль стен громоздились штабеля ящиков, пахло чем-то неуловимо кислым, что, наверное, въелось в эти стены за долгие годы портовой жизни. Аня и Софья устроились в самом дальнем углу, куда едва доставал тусклый свет из единственного окна. Здесь стояли ящики с книгами — те самые, что предстояло перебрать, описать и упаковать заново для долгого путешествия на остров Седой. Два складных стула, взятых у кладовщика, фонарь «летучая мышь» на ящике, и они — две женщины в грубых рабочих робах поверх тёплых свитеров, с красными от холодного ветра щеками. Софья, несмотря на шестой месяц, двигалась легко, но Аня замечала, как она то и дело выпрямлялась, вытирала пот со лба и осторожно, незаметно массировала поясницу. Живот уже округлился заметно, натягивая грубую ткань робы, и каждое движение давалось ей чуть тяжелее, чем хотелось бы. — Софья, сядь, отдохни, — сказала Аня, заметив, как та в очередной раз выпрямилась и оперлась рукой о ящик. — Я сама справлюсь. — Ещё чего, — отмахнулась Софья, но в голосе её не было привычной бодрости. — Я не хрустальная. И потом, Антон велел мне двигаться, а то, говорит, закиснешь в каюте. Да и интересно же, что там за книги. Она взяла в руки тяжёлый том в потрёпанном кожаном переплёте, сдула пыль и прочитала вслух: — «Путешествие на шхуне «Рассвет» в полярные моря». Надо же, прямо про нас! Смотри, Аня, это же знак! Аня улыбнулась, забирая у неё книгу. Переплёт и вправду был старый, с золотым тиснением, которое почти стёрлось. — Тираж 1912 года. Автор — Борисов. Наверное, про экспедицию Русанова. У нас в институте была такая в библиотеке, я читала. — И что там? — Софья присела на ящик, с интересом глядя на Аню. — Про любовь там есть? А то от ваших научных книг уснуть можно, а зимой без хорошей книги — хоть вой. — Про любовь? — Аня задумалась, перелистывая страницы. — Ну, там про то, как люди борются со льдами, как гибнут, как выживают. Это и есть про любовь. Только не между мужчиной и женщиной, а между человеком и его делом. Софья хмыкнула, взяла другую книгу — тонюсенькую, в мягкой обложке: — А это что? «Сборник стихов Анны Ахматовой». О! Это любовь, это по-нашему. — Она раскрыла наугад, прочитала тихо, почти шёпотом: «Сжала руки под тёмной вуалью... «Отчего ты сегодня бледна?» — Оттого, что я терпкой печалью Напоила его допьяна...» Голос её дрогнул. Она закрыла книгу и посмотрела на Аню с какой-то новой, тёплой грустью. — Хорошо пишет, правда? У меня в юности была такая книга. Да где-то осталась, когда из дома уезжала. Аня взяла у неё сборник, бережно погладила обложку. — Я тоже люблю Ахматову. Особенно про «сероглазого короля». Помнишь? «Слаще пенья итальянской речи для меня родной язык, ибо в нём таинственно лепечет чужеземных арф родник». — Это ты к чему? — Софья хитро прищурилась. — Про чужеземные арфы? Небось, опять про своего американца думаешь? Аня покраснела, но не отвела взгляда. — Про него, Софья. Не знаю, что делать. Он... он серьёзно ко мне. А я боюсь. — Чего боишься? — Софья отложила книги и повернулась к ней всем корпусом, опершись руками о ящик. — Что он улетит обратно на свою Аляску? Или что ... — она запнулась, не договорила. Аня вздохнула, посмотрела куда-то в темноту склада. — Всего боюсь. Что доверюсь, а он уйдёт. Что Лисин... он как-то странно ко мне относится, и я не понимаю, чего ждать. Что я одна, и вся ответственность только на мне. Софья взяла её за руку, сжала крепко, по-свойски. — Слушай, Анна. Я тебе скажу как женщина женщине. Если мужик любит — он никуда не денется. Он горы свернёт, льды растопит, самолёт свой к чертям утащит, а будет рядом. Ты на него посмотри: ты же за ним, как за каменной стеной. Это редкость. Я своего Антона два года ждала, пока он по Чукотке мотался, и ничего, дождалась. И ты не бойся. Ты умная, красивая, учёная. За таким счастьем хоть на край света влюбленный человек пойдет. Аня улыбнулась сквозь слёзы, которые вдруг навернулись на глаза. — Спасибо, Софья. Ты так просто всё говоришь, а на душе легче. — А ты думала! — Софья хлопнула её по коленке. — Жизнь она простая. Люди всё усложняют, а жизнь — она вот, — она похлопала себя по животу, — растёт себе и растёт, и плевать ей на все ваши сложности. — Ой, а как ты себя чувствуешь? — спохватилась Аня. — Не устала? Давай я тебя провожу на корабль, а сама тут доделаю. Софья поморщилась, снова положила руку на поясницу. — Устала, если честно. Шестой месяц, он самый тяжёлый из тех, что были. Тяжело спину держать, и в ноги отдаёт. Но ты не волнуйся, врач сказал, что всё хорошо. Сушкина, помнишь, наша вторая медсестра? Она каждый день слушает, говорит, сердцебиение отличное. — Ты молодец, — искренне сказала Аня. — Я бы, наверное, не смогла так — в экспедицию, в Арктику, беременная. — А куда деваться? — Софья пожала плечами. — Антон без меня пропадёт. Он мужик хороший, но без меня, как без рук. И потом, — она загадочно улыбнулась, — хочу, чтобы ребёнок родился там, где небо по-другому светится. Где северное сияние. Чтобы с детства знал, что мир не кончается забором, а вон он, бескрайний. И чтобы отец рядом был, а не через полгода письма доходили. Аня смотрела на неё с восхищением. В этой простой женщине, с её округлившимся животом, в её грубых, натруженных руках было столько силы и мудрости, что Аня вдруг почувствовала себя рядом с ней маленькой и неуверенной. В этот момент дверь склада со скрипом отворилась, и в проёме показался молодой юнга с «Зари» — Петька, вихрастый парнишка лет семнадцати, который помогал на камбузе. Он огляделся, заметил их и замахал рукой. — Анна Ивановна! Вам записочку просили передать! Он подбежал, сунул Ане в руку сложенный вчетверо листок, вырванный из блокнота, и тут же умчался, только пятки засверкали. Аня развернула. Почерк был знакомым — твёрдым, разборчивым, с непривычными для русского глаза округлыми буквами: «Анна. Приходи сегодня вечером в трюм номер три. Хочу показать кое-что. Очень важное. Жди в семь. Я.» Сердце её пропустило удар. Она покраснела, как помидор, быстро сложила записку и сунула в карман. Софья, наблюдавшая за ней с хитрой улыбкой, протянула: — Ну? Что там? Приглашение на свидание? — Да, — смутилась Анна. — Вот и иди на встречу своему счастью! Аня представила улыбающегося Якова и ей стало так тепло и светло, как будто внутри зажглась маленькая лампочка. — Пойду, — сказала она решительно. — Доделаю здесь за час, а потом пойду. Ты иди отдыхай, Софья. Я сама справлюсь. Софья поднялась, опираясь на ящик, и снова поморщилась от боли в спине. — Ладно, уговорила. Пойду прилягу. Ты только завтра мне расскажи все обстоятельно. Люблю такое, про любовь. Она накинула на плечи старый ватник, взяла фонарь и пошла к выходу. У двери обернулась: — Аня! Счастья тебе. Честно. Оно вон, за углом, только руку протяни. И вышла, оставив Аню одну в полумраке склада, среди книг, пыли и надежд. Аня ещё раз достала записку, перечитала, улыбнулась и принялась за работу. Вечер обещал быть особенным.