Курс на Арктику

Трюм вечером встретил Аню густым, тёплым полумраком и сложным букетом запахов: сено, древесная стружка, собачья шерсть, кисловатый дух животных и едва уловимая сладость прелого дерева. Где-то в глубине глухо поскуливали, позвякивали цепями, изредка раздавался короткий, сдавленный лай — собаки чувствовали близость людей, но вели себя на удивление смирно, словно понимали, что здесь не место для шума. Аня спускалась по железному трапу осторожно, переставляя ноги с неуверенностью человека, нечасто попадавшего в этот особый, замкнутый мир. Каблуки её рабочих ботинок звонко стучали по металлу, и каждый шаг отдавался эхом где-то внизу. В руке она сжимала маленький фонарик, но свет его был слаб, и приходилось всматриваться в темноту, чтобы не оступиться. — Я здесь, Аня, — раздался из полумрака тихий, взволнованный голос Якова. Она сошла с последней ступеньки и увидела его. Яков стоял в проходе между клетками, освещённый тусклой лампой, привинченной к переборке. В руках у него было что-то маленькое, что он прижимал к груди, как самое дорогое сокровище. И Яков Штольман улыбался, той открытой, почти мальчишеской улыбкой, которую Аня видела на его лице лишь однажды, когда он танцевал с ней в Копенгагене. Такой красивый! — Спасибо, что пришла, — сказал Штольман тихо, делая шаг навстречу. — Боялся, что не сможешь. Или передумаешь... Аня огляделась, пытаясь привыкнуть к этому странному месту. Вдоль стен тянулись клетки и вольеры, в которых угадывались тени собак. Кто-то из них заворочался, звякнул цепью, но лаять не стал. — Здесь... так непривычно и душновато, — произнесла она, понизив голос почти до шёпота. — А где все собаки? Их же больше должно быть? — Большинство уже на палубе, в вольерах, — пояснил Яков, кивнув куда-то вверх. — А этих временно держат здесь, пока готовят место. — Он помолчал, глядя на неё с той самой смесью радости и робости, которая делала его таким непохожим на уверенного в себе американского пилота, каким Штольман обычно казался. — Но я не на них посмотреть тебя позвал. Он протянул ей щенка. Аня машинально взяла тёплый, почти невесомый комок в руки. Щенок оказался маленьким — месяца полтора-два, не больше. Шерсть у него была удивительного оттенка: серо-голубая, с тёмными подпалинами на ушах. Уши смешно висели тряпочками. Он доверчиво ткнулся влажным носом Анне в ладонь, лизнул пальцы и зажмурился от удовольствия. — Какой же ты смешной, — тихо выдохнула Аня, и тепло разлилось у неё в груди. — А что с лапой? Щенок действительно прижимал лапу, не опираясь на неё. Когда Аня осторожно коснулась её, он жалобно пискнул, но не отстранился, только посмотрел на неё огромными, тёмными, влажными глазами, в которых, казалось, отражалась вся тоска мира. Яков подошел поближе, погладил щенка по голове. Тот довольно засопел. — Я выпросил его у погонщика, Егорыча. Он сказал, что это брак, потому что лапа неправильно срослась после перелома. Хромой будет на всю жизнь. В упряжке такой не годится, его хотели везти обратно в питомник, а там... — Яков замолчал, но Аня поняла: там его, скорее всего, ждала нелёгкая судьба. — Ты назвал его? — спросила она, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Байкал, — улыбнулся Яков. — Видишь, шерсть у него серо-голубая, как вода в Байкале на старых фотографиях. Я видел такие в книжке у мамы. — Он помолчал, потом добавил тихо: — Я буду кормить его сам, из своего пайка. Он теперь мой маленький подопечный. Щенок, словно понимая, что речь идёт о нём, ткнулся мордочкой Ане в шею и замер, счастливо посапывая. Она гладила его по мягкой, взъерошенной шёрстке, и чувствовала, как от этого маленького, доверчивого существа исходит такая волна нежности, что забывались все тревоги последних дней. — Но как же ты полетишь с ним, Яша? — спросила она, поднимая глаза на Якова. — Это же не мешок с картошкой. Самолёт маленький, ему место нужно, уход, тепло. Живое существо взял. Яков смотрел на неё серьёзно, почти торжественно. В его глазах, в полумраке трюма казавшихся совсем тёмными, горел тот самый огонь, который Анна видела, когда он говорил о своём самолёте, о небе, о долге. Но сейчас этот огонь был обращён к ней. — Я хочу вернуться, Аня, — сказал Штольман тихо, но в этом тихом голосе звучала такая сила, что у неё перехватило дыхание. — В СССР, к тебе. Аня замерла. Щенок, почувствовав, что руки, держащие его, вдруг перестали двигаться, поднял мордочку и удивлённо посмотрел на неё, но она не замечала ничего. Только его слова. Только глаза Якова. Он сейчас предлагал ей целую жизнь. Штольман продолжал, и каждое слово падало в тишину трюма, как камень в глубокую воду, расходясь кругами: — Я всё думал эти дни. Там, на Аляске, у меня отец, мать, дело, дом. Всё, что я знал с детства. Но здесь... здесь я нашёл то, что никогда не чаял найти. Тебя, Аня. Я не хочу терять. Я готов просить гражданство СССР, остаться. Быть пилотом. Если ты... если у нас есть шанс. Я бы остался ради тебя. Аня молчала. Слёзы жгли глаза, но она не позволяла им пролиться. Всё внутри неё кричало: «Да!» — но где-то глубоко, на самом дне души, жил страх. Тяжёлый, липкий страх, который она носила в себе уже много месяцев. — Ты серьёзно? — прошептала она. — Никогда не был серьёзнее, — ответил Яков. Аня покачала головой. Щенок завозился у неё на руках, требуя внимания, но она не замечала. Слова рвались наружу — те, что она никому не говорила, что носила в себе как незаживающую рану. — Я хочу быть с тобой, Яша, — сказала она, и голос её дрогнул. — Больше всего на свете хочу. Но я не могу ничего обещать. Понимаешь, я живу одним днём. Потому что у меня... у меня есть тайна. Яков нахмурился, но не перебивал. Он только смотрел на неё, и в этом взгляде было столько доверия и готовности принять всё, что угодно, что Аня поняла: сейчас или никогда. — Мои приёмные родители скрывали это много лет, — заговорила она, глядя куда-то мимо него, в темноту трюма. — Моя настоящая фамилия не Иванова. Я — Миронова. Анна Миронова. Мои настоящие родители были дворянами. Они погибли... или пропали в Гражданскую войну, когда я была совсем маленькой. Меня вырастили чужие люди, скрывая моё происхождение. Яков слушал молча, и только желваки на его скулах слегка двигались. — У меня была метрика, приемные родители отдали, когда я стала взрослой, — продолжала Аня, и голос её становился всё тише. — Документы, подтверждающие, кто я на самом деле. Я хранила их как зеницу ока. А перед самой экспедицией... Все бумаги вдруг исчезли. Она подняла на него глаза, полные такой боли, что у Якова сжалось сердце. — Я не знаю, кто их забрал. Может быть, НКВД. Может быть, кто-то из соседей. Но их нет. И теперь каждый день, каждую минуту я жду, что за мной придут. Что меня арестуют. Дворянка, скрывавшая происхождение, живущая под чужими документами, это очень серьезно. Меня могут посадить в тюрьму. Щенок, почувствовав её состояние, жалобно пискнул и лизнул её в подбородок. Аня машинально прижала его крепче. — Поэтому я и живу одним днём, Яша. Поэтому не могу ничего обещать. Завтра меня могут забрать. Послезавтра дать срок. Я не имею права строить планы. Не имею права надеяться. Она замолчала. В трюме стало тихо — даже собаки притихли, словно чувствуя, что происходит нечто важное. Яков медленно подошёл к ней. Осторожно, чтобы не раздавить щенка, обнял её за плечи и притянул к себе. Анна уткнулась лицом ему в грудь и беззвучно заплакала, впервые за долгие месяцы позволяя себе эту слабость. Штольман гладил её по спине, по голове, по спутанным волосам, и молчал. Долго молчал. Потом сказал, негромко, но твёрдо: — Слушай меня, Анна. Ты теперь не одна. Я не знаю, что там с документами, кто их забрал и зачем. Но я знаю одно: я тебя одну не брошу. Ни в какой беде. Она подняла на него заплаканное лицо, не веря. — Ты не понимаешь, Яша. Это не шутки. Здесь не Аляска, здесь за такое... — Я понимаю, — перебил он. — Я всё понимаю. Но я видел разное. Видел, как люди выживали в таких условиях, где, казалось, выжить невозможно. Мы пройдём Арктику, выполним всё, что нужно, а потом вернёмся в Москву и Ленинград. И там разберёмся. У меня за этот год появилось много хороших знакомых, вполне разумных руководителей. Докажем, что ты не враг. Я пойду с тобой куда угодно — в НКВД, к самому Сталину, если потребуется. Я — иностранец, гражданин США, меня просто так не тронут. И я буду твоим защитником. — Яша... — Нет, послушай, — Яков взял её лицо в ладони, заставляя смотреть в глаза. — Ты самая честная, самая чистая девушка, которую я встречал. Ты работаешь, ты помогаешь людям, ты отдала последние деньги на чужого ребёнка. Ты не заслуживаешь этого страха. И я сделаю всё, чтобы ты больше не боялась. Щенок, зажатый между ними, завозился и требовательно тявкнул, требуя внимания. Они оба посмотрели на него и вдруг рассмеялись — сквозь слёзы, сквозь страх, сквозь всё. — Байкал, — сказал Яков, беря щенка на руки. — Ты теперь свидетель. Мы будем вместе. Все трое. Аня смотрела на него, и в груди разгоралось тепло. Страх никуда не делся — он остался, тяжёлым грузом лежал где-то внизу живота. Но рядом с ним появилось что-то новое. Надежда. И вера в то, что, может быть, вдвоём они справятся. — Яша... — прошептала она. — Всё будет хорошо, — сказал Штольман, и в его голосе была такая уверенность, что невозможно было не поверить. — Мы справимся. Вместе. Они стояли, обнявшись, в этом тёмном трюме, пахнущем сеном и собаками, и маленький хромой щенок счастливо посапывал у них между грудью, чувствуя себя в полной безопасности. Впервые за долгое время Аня позволила себе поверить, что у неё есть будущее. И это будущее было здесь, в этих руках, в этом мужском взгляде, в этом маленьком тёплом комке шерсти. Сверху, с палубы, донёсся шум шагов. Они отстранились, но продолжали стоять близко, держась за руки. --- Нина шла по палубе, возвращаясь из порта. В руках она несла небольшую сумку с личными покупками — кое-что из сладкого, пара тёплых носков, журнал с картинками, чтобы скрасить долгие вечера. День выдался суматошным, но в целом удачным. Однако мысли её были не о покупках. Нина думала о сегодняшнем утре. Это случилось на причале, когда разгружали баржу с припасами для буфета. Она, как всегда, крутилась среди грузчиков, принимая ящики с крупой, консервами, мукой, шоколадом. И как всегда, наткнулась на хамство. Один из портовых грузчиков, здоровенный детина с наглыми глазами, схватил ящик с сахаром, который она пыталась пересчитать, и рявкнул: «Отойди, баба, не мешай! Не видишь, люди работают!» Да ещё и толкнул плечом так, что она едва удержалась на ногах. И вдруг рядом оказался Воронин. Капитан просто шёл мимо, проверял погрузку. Увидел эту сцену, и лицо его стало жёстким, как лёд. — Ты, — сказал он грузчику негромко, но таким тоном, что тот сразу замер. — Извинись перед Ниной Аркадьевной. И запомни: здесь каждый, кто на этом судне, — член экипажа. Тем более женщина. Ещё раз увижу, что ты позволяешь себе такое, пойдёшь у меня в трюм уголь перекидывать до самого отплытия. И без оплаты. Грузчик побледнел, пробормотал что-то невнятное, похожее на извинение, и ретировался. А Воронин повернулся к Нине и спросил коротко: — Не ушиблись, Нина Аркадьевна? — Нет, — ответила она, чувствуя, как краска заливает щёки. — Спасибо, Владимир Ильич. — Не за что, — кивнул он и пошёл дальше, даже не оглянувшись. Простой, обычный поступок. Но Нина ловила себя на том, что вспоминает его снова и снова. Как капитан встал на защиту обычной буфетчицы. Как посмотрел на грузчика, не как на врага, а как на нарушителя порядка, поступающего не по-мужски. Как спросил про неё — коротко, но с настоящей заботой. Без намёков, без подтекстов, без того липкого взгляда, которым её одаривал Лисин. Просто по-человечески. Нина тряхнула головой, отгоняя непрошенные мысли. Глупости. И всё же на душе было тепло, как будто маленький огонёк зажёгся где-то глубоко. Она подошла к люку трюма номер три и увидела матроса Степана. Тот стоял, наклонившись к открытому люку, и с любопытством заглядывал вниз, прислушиваясь. — Чего высматриваешь, Степан? — спросила Нина, подходя ближе. Степан обернулся, ничуть не смутившись: — Да вроде голоса слышал. Наши там, с собаками возятся. Американца видел, Штольмана. Он туда спустился, и ещё кто-то вроде. Может, замышляет чего. Нина мгновенно поняла, о ком речь. Сердце её сделало странный кульбит. Аня и Яков. Опять вместе. И если Степан их заметит, пойдут разговоры, а там и до Лисина дойдёт. А это Ане сейчас совсем ни к чему. Нина вдруг остро захотела защитить эту девчонку. Не из любви к ней, а из какого-то странного чувства справедливости. Она мгновенно приняла решение и сказала самым будничным тоном: — Штольмана командование просило смотреть собак. Он же понимает в упряжках, а там одна собака беспокойная, всё рвётся. Пусть проверит, успокоит. Потом, в Арктике, что с выбраковкой делать? Степан с сомнением посмотрел на неё: — Да вроде не один он там... — Тебе показалось, — отрезала Нина. — Иди лучше, Степан, помоги грузчикам, они там с ящиками маются. А то капитан Воронин недавно одному уже объяснил, как с нашими обращаться. Ещё кому-то достанется. Упоминание капитана подействовало безотказно. Степан козырнул для порядка и быстро ушёл в сторону трапа. Нина подождала, пока его шаги стихнут, потом наклонилась к люку и негромко, но отчётливо кашлянула два раза — предупреждение. Через минуту на трапе показалась Аня. Она поднималась медленно, стараясь выглядеть спокойной, но краска на её щеках говорила о многом. Увидев Нину, она замерла на мгновение, но потом всё поняла и выдохнула с облегчением. — Гуляешь, Иванова? — спросила Нина с лёгкой усмешкой. — Смотри, не заблудись в трюмах, темно там. И собаки, они кусачие бывают. Тут матрос ошивался, подслушивал. Прогнала его. Аня подошла ближе и тихо, одними губами, сказала: — Спасибо, Нина. Нина махнула рукой: — Иди уже. Нечего тут светиться. Аня кивнула и быстро пошла к надстройке, скользнув в дверь. Нина смотрела ей вслед. В её глазах была сложная смесь чувств: зависть к этой чистой, наивной любви, которая, кажется, зарождалась у серой мышки и летчика; горечь от того, что сама она такого, наверное, уже не увидит; и какая-то странная, почти абсурдная нежность к этой девчонке, которая так отчаянно пыталась сохранить себя в этом мире, полном грязи и подлости. «Будь счастлива, дурочка, — подумала она. — Хоть ты». И вдруг поймала себя на том, что думает не об Ане, а о Воронине. О его спокойном, твёрдом взгляде. О том, как он заслонил её от грузчика. О том, что, наверное, с таким человеком можно не бояться, а просто быть. Она тряхнула головой, отгоняя наваждение. Глупости. Ей тридцать, она буфетчица, с сомнительным прошлым и любовником-начальником, от которого надо как-то избавляться. А он капитан. Герой. Не для неё такие. Но маленький огонёк в груди не гас. Он только разгорался ярче. Нина глубоко вздохнула, поправила косынку и пошла по палубе дальше, к своей каюте. Белая ночь окутывала корабль прозрачным, призрачным светом, и в этом свете всё казалось возможным. Даже то, что ещё вчера казалось невозможным. —— Солнце, которое в этих широтах не желало уходить за горизонт, висело низко над свинцовой водой, окрашивая края туч в бледно-розовый цвет. «Заря» уже несколько часов шла открытым морем, оставив позади берег. Впереди лежало Баренцево море, а за ним — Арктика. Воздух стал холоднее, пронзительнее, и даже сквозь тёплые куртки чувствовалось дыхание близких льдов. Аня стояла у леерного ограждения на спардеке, где были закреплены метеорологические приборы. Она проверяла показания анемометра, записывала данные в блокнот, поправляла крепления психрометра. Работа успокаивала, возвращала ощущение реальности после вчерашнего вечера в трюме, после признания Якова, после этого нового, пугающего и прекрасного чувства, которое поселилось в груди. Она то и дело ловила себя на улыбке и заставляла себя сосредоточиться на приборах. Сейчас — работа. Всё остальное потом. Внизу, на шкафуте, раздавались голоса. Аня не вслушивалась, но знакомые интонации привлекли её внимание. Лисин и капитан Воронин стояли у карт, разложенных на крышке люка, и говорили на повышенных тонах. Точнее, говорил в основном Лисин, а Воронин слушал, сдвинув фуражку на затылок, и хмурился. — Я понимаю вашу осторожность, Владимир Ильич, — чеканил Лисин, и его голос ветром доносило до спардека. — Но мы здесь не для того, чтобы плескаться у берега. У нас задача — пройти Северным морским путём, показать возможности «Зари». Если мы будем каждый раз огибать ледовые поля, мы не уложимся в сроки. Воронин ответил негромко, но твёрдо — Аня разобрала только обрывки: — ...корпус усиленный, но не ледокольный... первый лёд всегда коварный... людей беречь надо... Лисин повысил голос, и теперь его слова были слышны отчётливо: — Людей? Я о них и забочусь! Если мы застрянем здесь, у Новой Земли, зимовка на острове Седой будет под угрозой. Там люди ждут смену, продукты, оборудование. Вы предлагаете им ещё год сидеть без связи? — Я предлагаю не рисковать судном в первой же ледовой встрече, — ответил Воронин спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — У меня приказ — доставить экспедицию в целости. Рекорды рекордами, а жизнь — одна. Аня замерла, прислушиваясь. Спор был не просто служебным, в нём чувствовалось то самое противостояние, которое зрело давно: осторожность бывалого моряка, чья задача сохранить пассажиров, команду, корабль и амбиции начальника, которому нужны результаты любой ценой. Лисин вдруг поднял голову и увидел Аню на спардеке. Его лицо, искажённое раздражением, на мгновение стало непроницаемым, а потом он сделал приглашающий жест: — Иванова! Спускайтесь сюда. Ваше мнение нам не помешает. Аня почувствовала, как внутри всё сжалось. Она не хотела участвовать в этом споре, но отказаться было нельзя. Она спустилась по трапу, подошла к ним, стараясь держаться ровно и спокойно. — Анна Ивановна, — Лисин смотрел на неё с той самой «отеческой» улыбкой, от которой у неё всё переворачивалось от недоумения и неуместности. — Мы тут с капитаном спорим о тактике. Я предлагаю идти напрямик, к проливу Маточкин Шар, не дожидаясь ледокола. Сейчас тонкий лед, хрупкий. Капитан предлагает двигаться вдоль кромки, с оглядкой. Как наука смотрит на этот вопрос? Воронин метнул на Аню быстрый взгляд, не просящий, а предупреждающий: «Не лезь, девонька, себе дороже». Но Аня уже поняла, что отступать нельзя. Она глубоко вздохнула и заговорила, стараясь, чтобы голос звучал ровно и профессионально: — Кирилл Владимирович, по данным, которые я получила из Мурманска, ледовая обстановка в районе Новой Земли сложная. Авиаразведка отмечает тяжёлые, старые льды в проливе. Если мы пойдём напрямик, мы рискуем встретиться с полями многолетнего льда, которые «Заря» может не преодолеть. Логичнее, с научной точки зрения, двигаться вдоль кромки, используя разрывы, и при необходимости запросить ледовую разведку с воздуха. Аня говорила и видела, как лицо Лисина медленно каменеет. Улыбка исчезла, глаза стали холодными, колючими. — То есть вы поддерживаете капитана, — сказал он с утверждением. — Я поддерживаю данные науки, — твёрдо ответила Аня. — Мой прогноз, что при движении напрямик мы с вероятностью семьдесят процентов встретим непроходимые льды и потеряем время на манёвры. Вдоль кромки почти 100% гарантия проходимости. Воронин хмыкнул довольно, но промолчал. Лисин смотрел на Аню в упор, и в этом взгляде не было уже ни капли той показной теплоты, которой он окружал её в Копенгагене. Был лёд. Холодный, оценивающий, острый и опасный. — Хорошо, — сказал он наконец, и голос его звучал ровно, как лезвие ножа. — Будем считать, что наука высказалась. Но окончательное решение, Анна Ивановна, остаётся за мной. Как за начальником экспедиции. И я ещё подумаю, чьи рекомендации принимать во внимание. У нас есть летчик, пусть летит на разведку вместе с капитаном. Воронин поперхнулся. Он до смерти боялся летать на этих игрушечных самолетиках. Лисин резко развернулся и ушёл к трапу, ведущему в рубку. Воронин посмотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на Аню. В его глазах было уважение и лёгкая тревога. — Смелая вы, Анна Ивановна, — сказал он негромко. — Только зря вы так. Кирилл Владимирович такого не прощает. — Я сказала то, что считаю правильным, — ответила Аня, чувствуя, как дрожат руки. — Наука не может лгать. — Может, — вздохнул Воронин. — Ещё как может. Особенно когда начальству надо. Но вы держитесь. Если что, я за вас горой. Потому что я за правду. Он козырнул и пошёл к мостику. Аня осталась одна у карт, глядя на расчерченные линии маршрутов. Ветер трепал волосы, выбившиеся из косы. Она вдруг остро пожалела, что рядом нет Якова. Но потом вспомнила его глаза, его слова, щенка на руках — и внутри разлилось тепло. «Я сказала правду, — подумала она. — И это правильно. Что бы ни было дальше». Но холодок под ложечкой не проходил. Лисин ушёл, но его взгляд остался с ней. И этот взгляд не сулил ничего хорошего.