Курс на Арктику

Утро девятого августа встретило «Зарю» серой, жемчужной дымкой, которая медленно поднималась над водой, обнажая суровые скалистые берега. Море, уставшее от штормов, лежало спокойное, как зеркало, лишь изредка вздрагивая мелкой рябью под дыханием лёгкого бриза. Воздух был напоён той особой, прозрачной свежестью, которая бывает только у моря в преддверии близких льдов, он был холодный, чистый, чуть отдающий йодом и водорослями. «Заря» медленно огибала Оленьи острова. На палубу начали подниматься те, кто не был на вахте — зимовщики, учёные, матросы. Все хотели видеть последние следы человеческого жилья перед долгим переходом. Впереди, в разрывах тумана, открывался широкий вход в Екатерининскую гавань. Аня стояла на палубе в той самой грубой рабочей куртке, к которой успела привыкнуть. Простая одежда, но зато практичная! Ветер трепал выбившиеся из косы русые пряди, но она не замечала. Её лицо, обычно такое замкнутое, сейчас было открытым и живым, она вглядывалась в берег, и в глазах её горел неподдельный, почти детский интерес. Перед тем как подняться на палубу, Яков заглянул в каюту к доктору Никитину. Тот, склонившись над ящиком с инструментами, осматривал щенка, который жалобно поскуливал, но терпел. Байкал лежал на свёрнутом одеяле, вытянув больную лапу, и смотрел на доктора огромными влажными глазами. — Ничего, Яков Платонович, — сказал Никитин, осторожно ощупывая сустав. — Лапа срастается, но неправильно. Если ничего не делать, так и останется хромым. Но я попробую… у меня есть кое-какой сельский ветеринарный опыт. Будем делать массаж, тёплые компрессы. Гарантии не даю, но, думаю, ходить будет почти нормально. Не идеально, но намного лучше, чем ежели оставить все как есть. Яков облегчённо выдохнул, погладил щенка по голове. Тот лизнул его руку и тихо заскулил, просясь на руки. — Потерпи, маленький, — сказал Яков. — Доктор знает, что делает. Я тебя позже заберу. Он поспешил на палубу, где уже собрались люди. На правом плече входа, высоко над водой, на горе Вестник, возвышалось белое здание. Оно стояло одиноко и гордо, как маяк, устремлённое в небо своими строгими линиями. Даже отсюда, с воды, были видны аккуратные строения, антенны, белые сферы приборов на вышках. — Магнитно-метеорологический павильон, — раздался за спиной Ани голос Лисина. Он подошёл незаметно, как всегда, и теперь стоял рядом, тоже глядя на берег и нарушая ее личное пространство. — Биологическая станция Государственного океанографического института. Одно из лучших мест для наблюдений в этих широтах. Аня чуть повела плечом, инстинктивно отстраняясь. После того разговора в трюме, после признания Якова, после того, как она открыла ему свою тайну, присутствие Лисина стало для неё почти физически невыносимым. Его «отеческая» забота теперь читалась иначе. Но она научилась держать лицо. — Красиво, — сказала Анна. ровно. — И очень грамотно расположено. На такой высоте искажения от земного магнетизма минимальны. Лисин усмехнулся: — Вы, Анна Ивановна, даже на красоту умудряетесь смотреть с научной точки зрения. Это похвально. Но иногда полезно просто любоваться, как и положено молодой женщине. — Я любуюсь, — ответила Аня, не поворачивая головы. — Просто по-своему, как человек науки. Лисин хотел что-то добавить, но в этот момент на палубе появился Коробейников с большой папкой в руках. Он шёл к Лисину с озабоченным видом, и Аня воспользовалась моментом, чтобы отойти в сторону. Она обернулась и встретилась взглядом с Яковом. Он стоял у мачты, прислонившись спиной к холодному металлу, и смотрел на неё. В его глазах было всё — восхищение, нежность, гордость и лёгкая тревога. Яков улыбнулся той самой улыбкой, которую он дарил только ей, от которой таяло ее девичье сердечко. Аня кивнула чуть заметно, и этого было достаточно. --- — Товарищи! — голос Лисина перекрыл гул голосов. — Сейчас старший метеоролог Анна Иванова расскажет нам об этом месте. Прошу внимания. Аня вздрогнула. Она не готовилась к выступлению. Но Лисин уже жестом приглашал её выйти вперёд, к группе собравшихся. Зимовщики, учёные, матросы — человек тридцать — обернулись к ней с любопытством. Она глубоко вздохнула, поправила воротник куртки и шагнула вперёд. — Ну что ж, — начала Анна, и голос её прозвучал неожиданно твёрдо. — Раз уж Кирилл Владимирович дал мне слово, я расскажу. Она обвела взглядом слушателей. Матросы смотрели с простодушным интересом, зимовщики — с профессиональным, опытные учёные — с лёгкой снисходительностью, которую Анна уже научилась узнавать. Ничего, сейчас это пройдёт. — Перед вами, товарищи, — Аня указала рукой на белое здание на горе, — одна из старейших полярных обсерваторий. Она работает с 1923 года, но фактически наблюдения здесь велись и раньше, ещё до революции. Здесь изучают земной магнетизм, атмосферное электричество, метеорологию. Данные, которые собирают здесь учёные, помогают всем нам, полярникам, морякам, прокладывать безопасные курсы, а лётчикам — летать, не теряя ориентировки. Аня говорила просто, без заумных терминов, и матросы заинтересованно закивали. Кто-то спросил: — А трудно там жить, Анна Ивановна? Аня улыбнулась, и эта улыбка преобразила её лицо, сделала его мягким, девичьим. — Вы знаете, товарищи, я как-то читала отчёты зимовщиков. Представляете, там люди живут по полгода без связи с большой землёй. Зимой — полярная ночь, пурга, ветер такой, что с ног сбивает. А они каждый день, в любую погоду, идут к приборам, записывают показания. И знаете, что они говорят? — она сделала паузу, обводя взглядом слушателей. — Что самое страшное там — не холод, не ветер, не темнота. Самое страшное — тишина. Когда месяцами не слышишь ничего, кроме собственного голоса. Когда кажется, что ты один во всём мире. В толпе слушателей пронёсся тихий гул. Матросы переглянулись, зимовщики понимающе закивали. — Так что, — Аня вдруг лукаво улыбнулась, — нам с вами, товарищи, ещё повезло. Нас вон целая коммуна на «Заре». Тут и в тишине не посидишь — то склянки бьют, то Коробейников с нарядами донимает, то собаки лают. Не заскучаешь! Раздался дружный смех. Коробейников, стоявший в стороне, смущённо крякнул, но заулыбался. Кто-то из матросов крикнул: — Правильно, Анна Ивановна! У нас весело! Аня рассмеялась вместе со всеми, и в этом смехе не было ни капли той прежней замкнутости. Она вдруг почувствовала себя свободной — впервые за много месяцев. Она говорила с людьми, и люди слушали её не потому, что она «начальница и ученая», а потому что им было интересно. Потому что она умела говорить просто и увлекательно. Яков стоял у мачты и не мог отвести от Анны глаз. Она была прекрасна. Не той холодной благородной красотой, которая поразила его в Ленинграде, а живой, тёплой, человеческой. Щёки её раскраснелись, глаза сияли, темно-русые волосы, выбившиеся из косы, падали на лоб, и она то и дело поправляла их быстрым, изящным движением. В рабочей куртке, с грубыми ботинками на ногах, она казалась ему прекраснее любой разодетой дамы Потому что Аня была настоящей. Рядом с Яковом стоял кинооператор Аркадий Шафран, молодой парень с вечно взлохмаченными волосами и горящими глазами. Он крутил ручку своей громоздкой кинокамеры, снимая Аню крупным планом. Но делал это как-то слишком старательно, слишком долго задерживая объектив на её лице, на её фигуре. — Хороша, — шепнул он Якову, не отрываясь от камеры. — Прямо картинка. И говорит как… заслушаешься. Яков покосился на него. В груди шевельнулось что-то неприятное, похожее на ревность. Он сжал челюсти, но промолчал. Аркадий был просто оператор, он делал свою работу. Но взгляд его, обращённый на Аню, был слишком тёплым, слишком заинтересованным. — Снимайте лучше павильон, — сухо сказал Яков. — Для истории. — Павильон никуда не денется, — отмахнулся Аркадий. — А такие кадры — раз в жизни. Вы посмотрите, как свет на неё падает. И улыбка… Нет, это надо снимать. Яков отвернулся, стараясь не смотреть. Он знал, что ревность глупа, что Аня обещалась ему, что между ними теперь всё решено. Но человеческое сердце не всегда слушается разума. Аня тем временем продолжала: — Так вот, товарищи. Этот павильон — гордость нашей науки. Здесь работали такие учёные, как Владимир Визе, Пётр Ширшов. Данные, собранные здесь, помогли проложить Северный морской путь. И когда мы будем идти дальше, на восток, мы будем пользоваться этими данными. Так что давайте мысленно пожелаем тамошним зимовщикам удачи. Им там сейчас, наверное, ещё тяжелее, чем нам. — Да! Удачи! Пусть все будет хорошо! — дружно откликнулись матросы. Кто-то зааплодировал, аплодисменты подхватили другие. Аня смущённо отступила, пряча улыбку, и вдруг встретилась взглядом с Яковом. Он смотрел на неё с такой любовью и гордостью, что у неё перехватило дыхание. На секунду исчезла палуба, исчезли люди, исчезло всё, кроме его глаз. Проходя мимо него, она шепнула чуть слышно: — Как там Байкал, Яша? — Никитин обещает, что поправится, — так же тихо ответил Яков. — Вечером покажу. Аня кивнула и пошла к каюте, чувствуя, как счастье переполняет её. --- Столовая на «Заре» гудела тем особенным, уютным гулом мужских голосов, который бывает только в море после хорошей вахты. Длинные столы, привинченные к полу, были накрыты клеёнками, поверх которых стояли алюминиевые миски с дымящимся супом, корзинки с крупно нарезанным хлебом, жестяные кружки с чаем. Пахло мясом, капустой, лавровым листом и чем-то ещё домашним, что в этих широтах казалось почти чудом. Нина стояла у раздаточного окна, откуда на камбузе разливали первое. На ней был белый, накрахмаленный до хруста фартук поверх тёплой кофты, волосы убраны под косынку. Она командовала двумя молоденькими официантками, мурманскими девчонками, которых взяли в последний момент, — те сновали между столами, разнося тарелки, и то и дело сбивались, путали, кому что положено. — Катя, прапорщикам сначала, они с холода! — звонко крикнула Нина, заметив, что одна из девчонок несёт мимо столика с продрогшими вахтенными. — И хлеба добавь, видишь, чёрствый, зачерствевшие горбушки в сторону! Катя метнулась, как испуганная птица. Нина покачала головой, но без злости. Девчонки старались, но опыта не хватало. Нина, проработавшая в буфетах и столовых полжизни, чувствовала себя здесь как рыба в воде. Она успела узнать, кто любит погуще, кто — постнее, кому к чаю дать сахар вприкуску, кому молоко. И это знание давало ей ощущение власти, маленькой, но настоящей. За соседним столиком, в углу, доктор Никитин кормил из миски щенка, завёрнутого в старую фланелевую тряпицу. Байкал, высунув розовый язык, с аппетитом лакал тёплый бульон, а старый врач приговаривал: — Ешь, ешь, сила нужна. Лапа твоя заживёт, не боись. Главное — терпение и режим. Нина иронично улыбнулась, увидев эту картину. «Ишь ты, целый доктор для собаки», — подумала она, но без злобы, а с каким-то тёплым чувством. Хоть кому-то на этом корабле хорошо. В столовую вошёл капитан Воронин. Он был в простом свитере крупной вязки, с закатанными рукавами, открывавшими крепкие, поросшие тёмным волосом предплечья. Фуражку он держал в руке, и короткие седеющие волосы были взлохмачены ветром. Прошёл к своему обычному столику у переборки, откуда был виден вход и часть камбузного окна. Сел, положил фуражку рядом. Нина заметила его сразу. Заметила, как он устало потёр переносицу, как размял плечи. Она взяла самую большую тарелку, положила супа погуще, добавила ложку сметаны сверх нормы и сама, не доверяя девчонкам, понесла к его столику. — Владимир Ильич, — поставила перед ним тарелку. — Согревайтесь. С вахты небось? Воронин поднял на неё глаза. Спокойные, серые, с лучиками морщин в уголках — не от старости, от постоянного напряжения, от вглядывания в горизонт. — Спасибо, Нина Аркадьевна. Да, сменился. Погода портится, барометр падает. Скоро качать начнёт. — А мы не боимся, — усмехнулась она, задержавшись у стола. — Мы люди почти привычные. Лишь бы котлы не опрокинулись. Она хотела уже уйти, но Воронин жестом остановил её. — Присядьте на минуту, Нина. Разговор есть. Нина удивлённо присела на краешек скамьи напротив. Воронин отодвинул тарелку, опёрся локтями о стол. Глядел на неё серьёзно, но без того липкого, оценивающего взгляда, к которому она привыкла от Лисина. — Я смотрю, у вас тут как на флагманском корабле, — сказал он. — Чистота, порядок, все официанты при деле. И на кухне кормят так, что пальчики оближешь. Вы тут как капитан, Нина. Командуете не хуже, чем я на мостике. Нина почувствовала, как краска заливает щёки. От смущения, от неожиданности, от того, что этот спокойный, надёжный человек говорит ей такое просто и честно. — Да бросьте, Владимир Ильич, — махнула она рукой. — Девчонки стараются, я только подсказываю. А кормим чем богаты. Не ресторан «Метрополь». — Ресторан не ресторан, а люди сыты и довольны, — возразил Воронин. — Это в море главное. Я двадцать пять лет на флоте, Нина, и знаю: если команда сыта, если в камбузе порядок — и дисциплина крепче, и духом люди выше. Вы это дело понимаете. Спасибо вам. Он говорил без тени лести, без подтекста. Просто констатировал факт. Нина смотрела на него и вдруг поняла, что этот человек видит в ней не «буфетчицу», не любовницу начальника, не временную прислугу, а равного. Того, кто тоже делает своё дело, и делает хорошо. — Спасибо, Владимир Ильич, — тихо и немного иронично сказала Нина. — Приятно, когда ценят. — Ценю, — коротко ответил он. — И девчонки ваши молодцы. Но вы им скажите: пусть закрепляют посуду получше. Качка будет, не дай бог, всё побьют. А посуды у нас запасной немного. — Скажу, — кивнула Нина. — Уже и сама думала. Она поднялась, но задержалась на секунду, встретившись с капитаном взглядом. В его серых глазах было что-то тёплое, спокойное, надёжное. Как маяк в тумане. Нина вдруг остро поняла: вот он, человек, с которым можно не бояться. Который не предаст, не использует, не выбросит за ненадобностью. Просто будет рядом, как скала. — Отдыхайте, Владимир Ильич, — заботливо сказала Нина и ушла к своему окну, чувствуя, как внутри разливается тепло. Воронин проводил её взглядом, покачал головой и принялся за суп. А Нина, проходя мимо столика, где доктор Никитин всё ещё возился со щенком, вдруг поймала себя на том, что улыбается. Просто так, без причины. --- После обеда погода, как и предупреждал Воронин, начала портиться. Небо заволокло низкими, рваными тучами, ветер крепчал, но дождь пока не начинался. Море дышало тяжело, с лёгкой зыбью, предвестницей скорой качки. Яков зашёл за Аней в каюту, как они договорились ещё утром. Она уже ждала, накинув поверх свитера ту самую рабочую куртку. При виде него лицо её осветилось той особой улыбкой, которую он теперь ловил каждую минуту. — Яша! Я думала, ты не сможешь, у тебя же там профилактика моторов… — Моторы подождут, — отмахнулся Штольман. — А ты — нет. И ещё… — он замялся, — давай Байкала возьмем? Никитин сказал, ему полезен свежий воздух. И на руках поносим. Лапу сказали не нагружать. Они вышли на палубу. Яков осторожно нёс щенка, завёрнутого в старый свитер. Байкал с любопытством вертел головой, нюхал ветер и тихо поскуливал от восторга. Аня взяла его у Якова к себе на грудь, под куртку и шенок сразу ткнулся носом ей в шею, довольно засопел. — Смотри, какой он счастливый, — улыбнулась она. — Совсем как мы. На палубе было пустынно и ветрено — большинство пережидало непогоду в кубриках и каютах. Кроме них были только вахтенные на мостике да двое матросов, проверявших крепления на шлюпках. Яков и Аня прошли на корму, туда, где меньше всего дуло и где было почти безлюдно. Встали у борта, глядя на серую, тяжело дышащую воду. Байкал, заворожённый, следил за чайками, поводя ушами. — Смотри! — вдруг воскликнула Аня, схватив Якова за руку. Из воды, метрах в тридцати от борта, выпрыгнуло чёрное, лоснящееся тело. Косатка! Она взмыла в воздух, сверкнула на мгновение белым пятном на брюхе и тяжело рухнула обратно, подняв тучу брызг. — Красивая какая, — прошептала Аня. — И огромная. — Косатка, — кивнул Яков, тоже заворожённый зрелищем. — Я таких у Аляски видел. Охотницы. На тюленей ходят стаей, как волки. Косатка вынырнула снова, теперь ближе, и пошла параллельным курсом, обгоняя «Зарю». Её спинной плавник, высокий и острый, рассекал воду, как нож. — А вон там! — Аня указала рукой в другую сторону. Там, чуть поодаль, резвилась целая стая морских свинок — небольших китообразных, которых моряки часто называют белухами или морскими зайцами. Они выныривали разом, десятками, изгибая спины и шумно выпуская фонтаны пара, потом ныряли, чтобы через минуту появиться снова. Играли, догоняли друг друга, словно не замечая огромного судна. — Как дети, — улыбнулась Аня. — Смотри, Яша, совсем не боятся. — Они здесь хозяева, — ответил Яков. — А мы — гости. Пока гости. Прямо из-под самого носа «Зари», метрах в двадцати от форштевня, с громким хлопаньем взметнулась стая птиц. Кайры, тяжёлые, неуклюжие на земле, но в воздухе словно стремительные торпеды. Они не могли взлететь сразу, долго разбегались по воде, хлопая крыльями, пока не отрывались от поверхности. Некоторые, не сумев подняться, просто ныряли, уходя под воду с такой скоростью, что Аня ахнула. — Они что, под водой плавают? — Ныряют глубоко, — пояснил Яков. — Рыбу ловят. Крылья у них как вёсла работают. Аня засмеялась, так звонко, свободно, откинув голову. Ветер трепал её волосы, выбивая темно-русые пряди из косы, щёки раскраснелись, глаза сияли. Яков смотрел на неё и не мог насмотреться. Она была такой живой, такой настоящей здесь, на палубе, среди серого моря и хмурого неба. — Ты такая красивая, — вырвалось у него. — Я каждый раз смотрю и все не могу налюбоваться. Аня смутилась, но не отвела взгляда. — Это ты красивый, Яша — сказала она тихо. — Самый красивый. И самый хороший. Штольман взял её за руку, и она не отняла. Байкал, зажатый между ними, довольно засопел и лизнул обоих по очереди. Так они и стояли, держась за руки, глядя на море, на птиц, на касатку, которая всё ещё шла параллельным курсом. И в этот момент из надстройки начали выходить люди. Сначала появился Коробейников с каким-то ящиком, за ним Софья, которая несла ему навстречу чай в большой кружке. Потом высыпали учёные — гидрограф Петров, геодезист Хмызов, за ними зоолог Лодва с неизменной трубкой. Кто-то из матросов, заметив движение у борта, подошёл поближе. — Гляди-ка, косатка! — раздался чей-то голос. — А там свинки! Вон сколько! — И птицы — кайры, кайры! Все устремились к борту. И все, конечно, заметили их — Якова и Аню, стоящих рядом, держащихся за руки, с щенком на руках, и не делающих попытки разойтись или спрятаться. Повисла короткая пауза. Неловкая, но не враждебная. Коробейников крякнул, но ничего не сказал. Софья, проходя мимо, подмигнула Ане и чуть заметно кивнула — мол, молодец, не тушуйся. Молодые учёные переглянулись, но тоже промолчали — кто с лёгкой завистью, кто с пониманием. Лодва, старая полярница, только хмыкнула в воротник телогрейки и отвернулась, делая вид, что ничего не замечает. Аня почувствовала, как краска заливает щёки, но руку не отняла. Яков сжал её пальцы чуть крепче, давая понять: я с тобой, мне всё равно. — Ну что, товарищи, — раздался вдруг спокойный, насмешливый голос Лодвы. — Живность смотреть будете или на влюблённых глазеть? Все рассмеялись — легко, беззлобно, и напряжение спало. Люди повернулись к морю, к касаткам и кайрам, оставив Якова и Аню в их маленьком, отдельном мире. — Кажется, нас раскусили, — шепнула Аня. — Пусть, — ответил Яков, и в голосе его была такая спокойная уверенность, что она удивилась. — Я устал прятаться. Они ещё долго стояли так, глядя на игру морских великанов, на птиц, на бескрайнюю серую воду. А «Заря» всё шла и шла на север, унося их к Новой Земле, ко льдам, к неизвестности. --- Около полудня 13 августа, на горизонте появилось то, чего все ждали с таким нетерпением. Сначала это была просто едва заметная полоса, чуть темнее неба. Потом полоса стала расти, обретать очертания, и наконец перед глазами изумлённой команды предстали скалистые, заснеженные берега Новой Земли. — Земля! — закричал кто-то с марсовой бочки. — Новая Земля по правому борту! На палубу высыпали все, кто только мог. Даже те, кто не был на вахте, выбегали в чём были — в тельняшках, в свитерах, накинув наспех бушлаты. Смотрели, не отрываясь, на суровые, величественные берега, на снег, лежащий даже в августе, на чёрные скалы, отвесно уходящие в воду. Яков вышел на палубу с Байкалом на руках. Щенок, заинтересованный общим возбуждением, вертел головой и тихо повизгивал. Аня стояла рядом, прижимаясь плечом к Якову. Капитан Воронин вышел на мостик с биноклем. Рядом с ним стоял штурман, сверяясь с картой. — Мыс Бритвин, — сказал штурман. — А вон там, дальше, — мыс Норденшельда. Курс держим на пролив. Воронин кивнул, но в глазах его была тревога. Он знал эти места — коварные, с переменчивыми течениями, с туманами, налетающими внезапно. Но виду не подавал. — Поворачиваем к Маточкину Шару, — скомандовал он. — Лево руля! «Заря» медленно, величественно развернулась и пошла вдоль берега к проливу. Все на палубе заворожённо смотрели на проплывающие мимо скалы. Кое-где на них виднелись пятна зелени — мхи, лишайники, цепляющиеся за жизнь в этом суровом краю. Где-то в глубине, в ложбинах, белел снег, не таявший даже летом. — Паньков Камень проходим, — объявил кто-то. Вошли в пролив Маточкин Шар. И сразу всё изменилось. Ветер, трепавший судно в открытом море, внезапно стих, будто его отрезало ножом. Стало тихо, даже слишком тихо. Но эта тишина была обманчивой. С неба, чистого минуту назад, вдруг посыпал снег — густой, тяжёлый, слепящий. Снежный заряд налетел внезапно, закрутил белой каруселью, залепил стёкла рубки, укутал палубу. — Мать честная, — выдохнул кто-то из матросов. — Снег в августе! — Арктика, — коротко ответила Лодва, раскуривая погасшую трубку. — Здесь всегда так. Минуту назад солнце — и уже пурга. Аня стояла у борта, подставив лицо снегу. Он таял на щеках, смешиваясь с каплями воды, и это было странное, почти мистическое ощущение. Яков прикрывал щенка полой бушлата, и Байкал с любопытством выглядывал, пытаясь поймать языком снежинки. — Чувствуешь? — спросила Аня тихо. — Это Арктика. Настоящая. — Чувствую, — ответил он. — Холодная. Но такая красивая. Снежный заряд прошёл так же внезапно, как и начался. Небо прояснилось, и перед ними открылись берега пролива — суровые, величественные, с горами, уходящими в облака, со снежными шапками на вершинах. Где-то высоко, в расщелинах, виднелись синие языки ледников. — Красота какая, — прошептала Аня. — Страшная. Но такая невыносимо прекрасная. — Как ты, — сказал Яков, и она улыбнулась. Ее пылкий летчик не мог без комплиментов. Около трёх часов дня «Заря» вышла из пролива в Карское море. И тут же раздался крик: — Лёд! Лёд на горизонте! Все, кто был на палубе, замерли. Там, впереди, от края до края, простиралась белая, слепящая равнина. Льды. Настоящие арктические льды, о которых они столько читали, слышали, мечтали. «Заря» замедлила ход, осторожно приближаясь к ледовой кромке. Первые льдины застучали о борта — глухо, предупреждающе. Корабль вздрагивал, но шёл. — Неужели пройдём? — спросил кто-то. — Посмотрим, — ответил Воронин с мостика, и в голосе его была тревога. А тем временем на палубе начался настоящий ажиотаж. Все, у кого были бинокли, вглядывались в даль, ища белого медведя или моржа. Кто-то кричал: — Вон там! Что-то шевелится! — Да нет, это льдина торосит. Аня и Яков тоже смотрели, прижавшись друг к другу. Он протянул ей свой бинокль, и она жадно всматривалась в белую бескрайность, пытаясь разглядеть хоть какое-то движение. Байкал, затихший у Якова на руках, тоже смотрел на льды, и казалось, даже он понимал величие момента. — Яша, — прошептала Аня. — Мы дошли. Мы правда дошли. Даже не верится. — Мы только начали, — ответил он. — Но да. Мы дошли. До старта. Вечером, когда «Заря» уже шла вдоль ледовой кромки, Яков отнёс щенка к доктору Никитину. Тот, сменив повязку на лапе, довольно крякнул: — Лапа выглядит неплохо. Ещё месяц-другой, и бегать будет, только слегка прихрамывая. Не идеал, конечно, но для долгой собачьей жизни вполне. Аня, стоявшая рядом, погладила Байкала и улыбнулась Якову. В этом маленьком чуде — щенок, который будет ходить, любовь, которая окрепла, и льды, которые ждали впереди — было что-то очень важное. То, ради чего стоило жить и бороться. А в рубке, на мостике, стоял Лисин. Он смотрел на лёд с холодной, сосредоточенной решимостью. Его план шёл по графику. Но он чувствовал, как почва уходит из-под ног. Анна больше не смотрела на него с благодарностью, Нина вообще избегала. Всё приходилось контролировать жёстче, сильнее. А лёд... Лёд мог стать либо союзником, либо могилой.