Курс на Арктику

Утро в Карском море неспешно сочилось сквозь туман, серый и плотный, как овечья шерсть. «Заря» двигалась почти на ощупь, то и дело вздрагивая всем корпусом, когда форштевь врезался в очередную неуступчивую льдину. Скрежет стоял такой, что, казалось, сталь вот-вот не выдержит, и судно запоёт по-иному, жалобно, предсмертно. Особенно страшно было ночами. Особенно женщинам, хоть те и твердили днем, что в экспедиции все равны. Переборки жалобно скрипели, пугая ученых и членов экипажа. Сегодня Аня стояла на шкафуте, прижимая к груди планшет с бланками наблюдений. Туман оседал на ресницах мельчайшей ледяной пылью, и каждые несколько секунд приходилось смаргивать её, чтобы видеть циферблаты приборов. Психрометр показывал влажность под девяносто пять процентов, воздух был насыщен водой до предела, готовый в любой момент превратиться в изморось или, хуже того, в ледяной дождь. — Простынешь, Анюта, — раздалось за спиной, и Аня даже не вздрогнула — уже привыкла, что Яков Штольман появляется всегда неожиданно, но именно тогда, когда ей так нужен. Яков подошёл, держа в руках кружку с чаем. На нём была та же куртка, что и вчера, и позавчера, лётная, с меховым воротником, промасленная на локтях и груди. Щетина на щеках отросла за эти дни — было не до бритья, когда каждую минуту ждёшь, что льды сомкнутся окончательно. Все были напряжены. — У меня работа, — улыбаясь, ответила Аня, но протянутую кружку взяла. Чай был чуть тёплый, но всё же лучше, чем ничего. — Работа подождёт, — Яков кивнул на туман. — Сейчас всё равно никто никуда не плывёт. Стоим на месте, судя по всему. В подтверждение его слов «Заря» снова вздрогнула и остановилась. Где-то в машинном отделении взвыли механизмы, пытаясь дать задний ход, но винт лишь беспомощно взбурлил воду, разбивая лед на мелкое ледяное крошево. Аня допила чай и вернула кружку: — Спасибо, Яша. А ты чего не в трюме? Я думала, ты с утра отправился детали перебирать. — Уже сходил, — Штольман улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё теплело. — И даже на палубе поработал. «Малыш» в порядке. Лыжи проверил, мотор опробовал. Если что, взлетим. — Отсюда? — Анна обвела рукой ледяные поля, уходящие в туман. — Здесь же сесть негде. — Найдём полынью, — уверенно сказал Яков. — Или на льдину сядем. Главное, чтобы лёд был ровный и старый, а не молодой. Молодой может подломится. Они помолчали, глядя, как из молочной пелены медленно проступают очертания соседней льдины — огромной, плоской, похожей на застывший остров. — Смотри, — Аня тронула его за рукав. — Видишь темнеет? Это, наверное, старый лёд. Многолетний, такой красивый. Я такой видела только на картинках. — Красивый, — согласился Яков. — Ты права, это старый лед. Толстый, тяжёлый. Если такая льдина ударит в борт парохода, то пробьёт, как консервную банку. Штольман взял Аню за руку, просто так, чтобы чувствовать тепло сквозь грубую ткань рукавиц. Аня не отняла ладони. За эти дни они привыкли к этим коротким, молчаливым прикосновениям, словно украденным у работы, у вахт, у постоянного напряжения. Это было их маленькое личное пространство, которое никто не мог нарушить. — Яша, — начала Аня, но не договорила. Из тумана, как призрак, возникла фигура. Лисин. Он шёл по палубе своей обычной, уверенной походкой, но в движениях чувствовалась какая-то нервозность, может быть, оттого, что судно стояло, а он привык, что всё движется по его плану. — Иванова, — голос его прозвучал жёстко, без обычной бархатистости. — Что вы здесь делаете? Метерологические наблюдения в туман — довольно бессмысленное занятие. Данные всё равно нерепрезентативны. Лучше идите в лабораторию, проверьте приборы. Аня выпрямилась, но руку не отняла: — Я уже всё проверила, Кирилл Владимирович. И влажность, и давление, и ветер. Данные в журнале. — Журнал можно заполнить и в каюте, — отрезал Лисин. Его взгляд скользнул по их соединённым рукам, и в глазах мелькнуло что-то нехорошее — холодное, колючее. — Вам нечего делать на палубе в такую погоду. Простудитесь, кто будет делать прогнозы? Вы же главный метеоролог. Ну что за безответственность! — Я не простужусь, Кирилл Владимирович, — ровно ответила Аня. Лисин открыл рот, чтобы сказать ещё что-то, но в этот момент «Заря» снова вздрогнула, уже сильнее, чем прежде. Где-то внизу глухо ухнуло, и по корпусу пробежала дрожь. — Чёрт, так можно и винты поломать — выдохнул Яков и, забыв о начальнике, рванул к борту. Аня за ним. Лисин остался стоять, но через секунду тоже пошёл к мостику — начальник должен быть там, где принимаются решения. Внизу, у ватерлинии, открылась жуткая картина. Старая льдина, которую они только что рассматривали, пришла в движение — течение несло её прямо на «Зарю». Удар был неизбежен. — Право на борт! Полный вперёд! — заорал кто-то с мостика, но было поздно. Льдина ударила. Корабль качнуло так, что Аня едва удержалась на ногах — Яков подхватил её за талию, прижал к себе, удерживая от падения. Металл застонал, заскрежетал, и в этом звуке было что-то нечеловеческое, будто живое существо кричало от боли. — В трюм! — крикнул Яков. — Быстро! Надо смотреть, не течёт ли! Они побежали вниз. За ними — матросы, механики, кто-то с баграми и лопатами. Лисин остался на мостике, конечно же, чтобы командовать. —— Осмотр корпуса показал: пробоин нет, но вмятины по обоим бортам — серьёзнейшие. Сталь прогнулась, кое-где лопнула краска. Механики хмурились, качали головами, переглядывались. — Ещё пара таких ударов, и держите меня, — проворчал старый боцман, сплёвывая за борт. — Пойдём ко дну, как топор. — Не каркай, — оборвал его Воронин, появившийся в трюме невесть откуда. — Корпус крепкий. Выдержит. Капитан оглядел вмятины, потрогал пальцем рваный край краски, и лицо его стало задумчивым. — Владимир Ильич, — к нему подошёл старший механик, вытирая ветошью перемазанные маслом руки. — Нос парохода слишком тяжёлый. Если мы ещё хоть немного угля оставим в носовом трюме, нас будет зарывать в лёд носом, и каждый удар — как нож в масло. Надо перегружать. — Уголь? — Воронин нахмурился. — В такую погоду? На морозе? — Другого выхода нет, — механик развёл руками. — Перекидаем уголь в кормовой бункер. Нос облегчим — легче пойдём, меньше будет зарываться. На палубе, куда они поднялись, уже собралась толпа. Лисин стоял у рубки, скрестив руки на груди, и слушал доклад. Его лицо было непроницаемым, но Аня, наблюдавшая со стороны, заметила, как нервно пальцы барабанят по локтю. — Значит, так, — сказал Воронин, когда все собрались. — Объявляю угольный аврал. Работают все, включая научный состав. Бригады — по десять человек. Меняемся каждые два часа. Задача — перекидать уголь из носового трюма в кормовой бункер. Нос облегчить, корму утяжелить. — А если шторм? — спросил кто-то из молодых матросов. — Значит, будем работать в шторм, — отрезал Воронин. — Вопросы есть? Вопросов не было. Трюм номер два превратился в шахту. Здесь, внизу, было темно, душно и пыльно. Угольная пыль висела в воздухе, оседала на лицах, забивалась в нос, в рот, скрипела на зубах. Лампы «летучая мышь» раскачивались над головами, отбрасывая пляшущие тени, и в этом полумраке люди, перемазанные чёрным до неузнаваемости, двигались как проклятые души в дантовском аду. Аня стояла в первой бригаде, сжимая в руках лопату. Рядом — Яков, Софья (беременная, но упрямая), Коробейников, двое матросов и механик Геннадий. Напротив них, в другой стороне трюма, — вторая бригада, которую возглавлял Никитин. — По моей команде! — крикнул Коробейников, перекрывая шум. — Начали! Софья, можно только считать, помогать, но не таскать! Я все сказал! Лопаты вгрызлись в уголь. Чёрная масса, сырая, тяжёлая, поддавалась с трудом. Аня всадила лопату по самую рукоятку, нажала ногой, попыталась поддеть, но кусок угля не поддавался. Яков, увидев это, подскочил: — Да не так! — Он перехватил её лопату, показал: — Смотри, надо под углом. Сначала край поддеть, потом нажимать. Вот так. Он сделал несколько быстрых, уверенных движений, и уголь полетел в тачку. Аня попробовала снова — получилось куда лучше. — Молодец, — белозубо улыбнулся Штольман сквозь чёрную пыль, и белки глаз озорно сверкнули в полумраке. — Ты быстро учишься. — Я же учёный, — отрезала Аня, но в голосе слышался смех. — Привыкла учиться. Работа кипела. Лопаты взлетали и опускались, тачки с грохотом катились по дощатым настилам, ссыпая уголь в бункер. Люди перекрикивались, ругались, подшучивали друг над другом, но работали. Работали так, что через час уже не чувствовали рук, а спина горела огнём. — Эй, Штольман! — крикнул один из матросов, здоровенный детина по прозвищу Кит. — Не отвлекайся на девушку, а то ваша бригада проиграет! У нас уже на две тачки больше! — Догоним! — крикнул Яков, и в его голосе звучал азарт. — Аня, давай! Ещё немного! Аня всадила лопату в уголь, и ей вдруг показалось, что это не просто работа, а вызов. Вызов всем: льдам, Лисину, собственным страхам. Она не слабая. Она справится. — Давай! — крикнула она и перекинула очередную порцию в тачку с такой силой, что та чуть не опрокинулась. Яков расхохотался, громко, радостно, и этот смех разнёсся по трюму, заражая всех вокруг. — Вот это по-нашему! — крикнул Коробейников, подкатывая очередную тачку. — Работаем, товарищи! Вторая бригада не отставала. Никитин, с лопатой в руках, командовал своим отрядом, и даже он, пожилой, седой, не уступал молодым в скорости. Их доктор был крепким мужчиной. — Так, мужики, поднажми! — кричал он. — А то бабы нас обставят, позор на весь экипаж! В ответ раздался дружный смех, и работа пошла ещё быстрее. Через четыре часа аврала объявили перерыв. Баня, единственное место, где можно было смыть с себя чёрную, липкую угольную пыль, гудела как растревоженный улей. Мужчины пошли в свое отделение. Яков, ввалившись в парилку вместе с матросами, учеными, механиками и Коробейниковым, чувствовал, как от каждого мускула отдаёт болью. Руки не поднимались, спина ныла, но на душе было легко, той особенной лёгкостью, которая приходит после тяжёлого, но честно выполненного дела. — Эх, хорошо! — выдохнул Кит, плеснув на каменку ковш воды. Пар взвился до потолка, обжигая. — Яков Платоныч, а ты ничего мужик, хоть и американец. Лопатой машешь не хуже нашего. — Спасибо, — улыбнулся Яков, хлестнув себя веником по спине. — На Аляске тоже приходилось и уголь грузить, и дрова колоть. Там без работы не проживёшь. — А невеста твоя? — Кит подмигнул. — Иванова, метеоролог наша? Хорошая девка, работящая. Не то что некоторые городские фифочки. Яков почувствовал, как краска заливает щёки — хорошо, что в парилке и так все красные: — Она... она очень хорошая. Очень умная. — Видели, — хмыкнул другой матрос. — Не только учёная, но и красивая. И смотрит на тебя, аж завидки берут. Береги её, Яков. Такие редко встречаются. Яков промолчал, но внутри разлилось тепло — не от пара, от этих простых, душевных слов. --- Женская смена была в соседнем отделении. Аня, Софья, Нина и другие женщины сидели на деревянных скамьях, обливаясь водой из шайки. Угольная пыль сходила медленно, оставляя на теле чёрные разводы. — Ох, и намаялась я, — простонала Софья, растирая поясницу мочалкой. — Спина гудит, сил нет. — А ты меньше работай, — посоветовала Нина, которая, к удивлению Ани, тоже участвовала в аврале наравне со всеми. — Ты же в положении. — А что мне, сидеть сложа руки, пока другие надрываются? — возразила Софья. — Я не хрустальная. Аня молча терла плечи, думая о своём. О Якове. О том, как он смотрел на неё в трюме. О том, как они работали вместе — плечом к плечу, лопата к лопате. — Сияешь, — вдруг сказала Софья, подмигивая. — Смотри, как сияешь, хоть и в саже. Любовь, она любую грязь отмывает. Аня смутилась, но не отвела взгляда: — Ничего я не сияю. — Ага, рассказывай, — усмехнулась Нина. — Я тоже видела, как вы там, в трюме, ворковали. Прямо голубки. — Мы работали, — возразила Аня, но голос её прозвучал неубедительно даже для самой себя. Нина вдруг стала серьёзной: — Слушай, Иванова. Я тебе ничего не говорила, но... будь осторожна. Ладно? Просто будь осторожна. Не все вокруг хорошие. Аня посмотрела на неё с удивлением: — Ты о чём? — Ни о чём, — отрезала Нина и плеснула на себя водой. — Просто так. Жизнь штука сложная. ——— Где-то за полночь, когда «Заря» затихла, убаюканная скрежетом льдов и усталостью, в дверь Аниной каюты постучали. Тихо, осторожно, чтобы не разбудить Нину, спавшую на соседней койке. Аня открыла. На пороге стоял Яков — чисто вымытый, с еще мокрыми после бани волосами, в чистой рубашке, от которой пахло мылом и свежестью. В руках он держал Байкала. Щенок, сытый и довольный, дремал, уткнувшись носом ему в подмышку. — Тсс, — прошептал Яков, кивая на спящую Нину. — Можно войти? Байкал соскучился и я тоже. Аня усмехнулась и посторонилась. Они присели на край её койки, щенка положили между собой. Байкал тут же проснулся, обнюхал Аню, лизнул в руку и снова засопел. — Доктор Никитин смотрел его сегодня, — тихо сказал Яков. — Скоро сможет бегать, только прихрамывать будет. Но для жизни не опасно. — Хорошо, — Аня погладила щенка по голове. — Он такой смешной. И доверчивый. — Как я, — улыбнулся Яков. — Тоже доверчивый. И так тебя люблю. — И я, Яша, тебя люблю. Аня посмотрела на него — на это лицо, ставшее за последние недели таким родным. На тёмные глаза, в которых отражался слабый свет лампы. На упрямый подбородок, на руки, лежащие на коленях. — Яша, — начала она. — Расскажи мне про полёты. Про то, как ты летаешь над льдами. Штольман оживился. Несмотря на романтическое настроение, рассказывать о небе он мог часами, и сейчас, в этой тесной каюте, под мерное дыхание спящей Нины и тихое посапывание щенка, он говорил: — Знаешь, когда поднимаешься над льдами, всё меняется. Внизу — хаос, торосы, трещины, чёрная вода. А сверху — белая пустыня, ровная, как скатерть. Солнце отражается так, что глаза слепнут. И тишина... только мотор поёт. И кажется, что ты один во всём мире. Аня слушала, затаив дыхание: — Не страшно? — Страшно, — честно ответил Яков. — Но это такой страх... он мобилизует. Заставляет быть внимательным, собранным. Не даёт расслабиться. В Арктике расслабляться нельзя. Ни в небе, ни на земле. — А если бы я была рядом? — вдруг спросила Аня. — В самолёте? Яков посмотрел на неё долгим взглядом: — Я бы хотел, чтобы ты была рядом. И на земле, и в небе. Везде. — Аня... я не знаю, что будет дальше. Но одно я знаю точно: я хочу быть с тобой. Что бы ни случилось. — Я буду ждать, — наконец выдохнула она. — Всегда. С каждого полета. Они сидели так долго, держась за руки, слушая дыхание друг друга. Байкал посапывал между ними, и в этой тишине было столько покоя, сколько Аня не чувствовала уже много лет. — Мне пора, — наконец сказал Яков, взглянув на часы. — Завтра снова аврал. Моя спина в ужасе. Он поднялся, осторожно переложил щенка на её койку, наклонился и поцеловал Аню в лоб — легко, почти невесомо. — Спокойной ночи. И вышел. Аня долго смотрела на дверь, за которой Яков скрылся. Потом легла, прижала к себе тёплый, пахнущий щенячьей шерстью комок и закрыла глаза. Она засыпала с улыбкой. ——— Два следующих дня слились в один бесконечный, чёрный от угольной пыли кошмар. Работа, еда, короткий сон — и снова работа. Лопаты, тачки, скрежет угля, крики, мат, смех, снова лопаты. Аня уже не чувствовала рук. Ладони стёрлись в кровь, но она продолжала работать, потому что не могла подвести бригаду. Потому что рядом был Яков. Потому что это был вызов — себе, своим страхам, своей слабости. Яков был рядом всегда. Подбадривал, помогал, подхватывал, когда она спотыкалась. Их бригада вырвалась вперёд, и теперь даже Кит признавал: — Ну, Штольман, с твоей барышней не соскучишься. Работает, как мужик. Уважаю. Лисин несколько раз пытался вытащить Аню из аврала — давал отдельные поручения: проверить приборы, составить отчёт, переписать данные. Но Коробейников, заметив это, каждый раз протестовал: — Кирилл Владимирович, у нас каждая пара рук на счету! Если Иванова уйдёт, бригада встанет. Пусть работает, потом всё проверит. Лисин скрежетал зубами, но отступал. Его власть кончалась там, где начиналась необходимость общего дела. На исходе второго дня, когда аврал наконец завершился, и последняя тачка угля была опрокинута в кормовой бункер, Аня рухнула на кучу досок, не чувствуя ног. Рядом плюхнулся Яков. — Всё, — выдохнул он. — Сделали. — Сделали, — эхом отозвалась она. Они сидели, прижавшись друг к другу, грязные, чёрные, уставшие до полусмерти, и смотрели, как в трюм спускается Коробейников с большой флягой в руках. — Ну что, герои, — сказал он, отвинчивая крышку. — По глотку? За работу. За то, что выдержали. Фляга пошла по кругу. Аня сделала глоток — обжигающая жидкость обожгла горло, но внутри разлилось тепло. Хорошее, живое тепло. — Спасибо, Антон Андреич, — сказала она. — Не за что, — улыбнулся Коробейников. — Вы теперь не просто учёные и лётчики. Вы — наши. Настоящие полярники. Лёд принял. Айда в баньку! И в этой простой фразе было столько смысла, что Аня вдруг почувствовала: да, она своя. Здесь, среди этих людей, среди угля и стали, среди льдов и туманов. Она не чужая. Она достойная часть этого мира. Яков сжал её руку, и она ответила тем же. Наверху, на палубе, уже зажигали огни. «Заря» готовилась к новому дню — дню, когда они встретят ледокол. Но это будет завтра. А сегодня — тишина, усталость и покой. И двое людей, которые нашли друг друга в этой экспедиции, сидели, прижавшись плечом к плечу, и молчали. Потому что слова были не нужны.