Курс на Арктику

Утро после угольного аврала было похоже на воскрешение из мёртвых. «Заря» стояла неподвижно, вмёрзшая в ледяное поле, но в этой неподвижности чувствовалось что-то мирное, почти уютное, еще бы, после трёх дней тяжелой работы, проведённой в угольной пыли, чистота и тишина казалась благословением. Аня вышла на палубу рано, когда солнце только начинало пробиваться сквозь тонкую пелену облаков. Воздух был чист и прозрачен, морозный — градусов пять, не больше, но после духоты трюма он казался живительным эликсиром. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как лёгкие наполняются холодом, и улыбнулась сама себе. Палуба преобразилась. Всю ночь команда драила её, смывая чёрную угольную пыль, и теперь «Заря» сияла чистотой — свежевыкрашенные надстройки блестели на солнце, медные поручни горели золотом, а палуба была выскоблена до белизны. Матросы, закончившие уборку заполночь, с утра уже встали и теперь лениво курили у борта, перебрасываясь редкими фразами и щурясь на солнце. Яков подошёл, держа на руках Байкала. Щенок, отмытый после аврала, выглядел совершенно иначе — серая шёрстка блестела, уши смешно топорщились, а тёмные глаза смотрели на мир с нескрываемым любопытством. — Доброе утро, — Аня протянула руку, и щенок тут же лизнул её пальцы. — Ой, какой чистый! Кто это тебя так выкупал? — Мой сосед, Генадий, — улыбнулся Яков. — Он вчера вечером, после бани, увидел Байкала в каюте и говорит: «Яков Платоныч, так не годится. Собака должна быть чистой, как человек». И утащил его в баню. Представляешь? Мылся с ним в одной парной. Аня рассмеялась — легко, свободно, как не смеялась уже давно: — А Байкал не испугался? — Да нет, — Яков покачал головой. — Наоборот, разлёгся на полке и лежал, пока его тёрли мочалкой. Гена говорит, наш щенок блаженствовал, как поросёнок в луже. Байкал, словно понимая, что речь идёт о нём, довольно тявкнул и попытался лизнуть Якова в подбородок. Тот уклонился, но продолжил держать его на руках. — Давай его на лёд отнесём, — предложила Аня. — Пусть немного походит. Ему же теперь надо двигаться, доктор Никитин сказал. — Я смотрю ледовая обстановка для прогулок благоприятная, — кивнул Яков. — Наши вон, многие гуляют. — Тут старый пак, толщина метра два. — уверенно сказала Аня. — По нему можно даже на грузовиках ездить. Они спустились по трапу на лёд. Внизу уже гуляли люди — кто-то фотографировался на фоне судна, кто-то просто бродил, разминая ноги после долгого сидения в каютах. Кое-кто из матросов устроил импровизированное соревнование — кто дальше бросит кусок льда. Другие, наоборот, сидели на раскладных стульях, которые Коробейников распорядился выдать со склада, и лениво курили, подставив лица редкому солнцу. Яков опустил Байкала на лёд. Щенок замер на мгновение, принюхиваясь к новой, незнакомой поверхности, потом осторожно ступил лапой, потом другой... и вдруг радостно взвизгнул и понёсся по льду, смешно подпрыгивая и припадая на больную лапу. — Смотри, бегает! — Аня всплеснула руками. — Яша, смотри, он бегает! — Вижу, — улыбнулся Яков. — Хромает, но бегает. Молодец, Байкал. Щенок носился вокруг них, описывая круги, то и дело подбегал, тёрся мордой о ноги и снова убегал. Аня смеялась, глядя на него, и в этом смехе было столько жизни, столько счастья, что Яков замер, не в силах оторвать от неё взгляда. — Ты сегодня очень красивая, — сказал он просто. Аня смутилась, поправила выбившуюся из косы прядь: — Перестань. Я двое суток уголь перекидывала, какая там красота. — Вот именно поэтому, — серьёзно ответил Яков. — Ты не боишься работать. Ты сильная. И при этом... — он запнулся, подбирая слова, — при этом ты остаёшься девушкой. Самой хорошей, какую я видел. Она посмотрела на него долгим взглядом, и в глазах её плескалось что-то тёплое, глубокое: — Яша... спасибо тебе. — За что? — За то, что ты есть. За то, что рядом. За то, что не боишься ничего — ни льдов, ни Лисина, ни... ничего. — Я же мужчина, все-таки, — ответил Яков, беря её за руку. — Мне не с руки боятся. И вообще, ты же моя невеста. Я всегда буду защищать тебя. Слова повисли в морозном воздухе, звенящие и хрупкие, как первый лёд. Аня молчала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она не знала, что ответить. Слишком много было того, что стояло между ними — страна, границы, её тайна, его будущее. Но в этот момент, здесь, на льду, под бледным северным солнцем, всё это казалось неважным. Важен был только он. Только его рука в её руке. Только щенок, носящийся вокруг и заливисто лающий. Надо верить, и надеяться, что все будет хорошо. Она прижалась к нему поближе и покрепче. На палубе «Зари» у поручней стоял Лисин. Он смотрел в бинокль, туда, где две фигуры бродили по льду, держась за руки. — Кирилл Владимирович, — раздалось за спиной. Он обернулся. Нина, в тёплой куртке и платке, стояла рядом, тоже глядя вниз. — Вы бы тоже прогулялись, — сказала она с лёгкой, почти незаметной усмешкой. — Полезно для здоровья. А то всё в каюте сидите, бумажки перебираете. Лисин опустил бинокль и посмотрел на неё холодно: — Я на службе, Нина Аркадьевна. У меня нет времени на прогулки и сантименты. — А у них, значит, есть, — кивнула она вниз. — Вон, гуляют, щенка выгуливают. Прямо идиллия. Нина перестала приходить к нему в каюту ночами и они оба знали, что их отношения закончены. Лисин промолчал, только желваки на скулах заходили. — Вы бы поосторожнее с ней, Кирилл Владимирович, — вдруг сказала Нина. — Девчонка она чистая, наивная. А вы на неё так смотрите... не по-начальственному. — Ты мне указывать будешь? — голос Лисина стал ледяным. — Ни в коем случае, — Нина пожала плечами. — Я просто так. По-женски советую. Не троньте её. Она не для вас. Она развернулась и ушла, оставив Лисина одного у поручней. Он снова поднёс бинокль к глазам, но фигур на льду уже не было — они скрылись за торосами. Кирилл Владимирович опустил бинокль и долго стоял, глядя в белое безмолвие, и мысли его были чёрны, как уголь, который команда трое суток перекидывала в трюме. Первым приближающийся ледокол заметил вахтенный на марсе — Костя, молодой матрос с острым зрением и вечно замёрзшими ушами. — Дым! — заорал он так, что чайки, дремавшие на льдинах, с криками взметнулись в небо. — На горизонте дым! Через минуту на на палубу высыпали все, кто мог. Люди толпились у бортов, вглядываясь в белесую даль, где над ледяной пустыней поднималась тонкая, едва заметная струйка. — Ледокол, — выдохнул кто-то. — Это ледокол! Аня выбежала на палубу, на ходу застёгивая куртку. Рядом, как всегда, оказался Яков — он тоже выскочил из каюты, услышав шум. — Где? — спросила она запыхавшись. — Вон там, Анюта, — Яков показал рукой. — Видишь дым? Идёт к нам. Струйка дыма росла, ширилась, и скоро из-за горизонта показался силуэт — сначала мачты, потом труба, потом чёрный, мощный корпус. Ледокол шёл легко, уверенно, ломая лёд, как нож масло. От него веяло такой силой, такой несокрушимой мощью, что у Ани перехватило дыхание. — «Красин», — прочитал кто-то на борту, когда судно подошло ближе. — Это «Красин»! — «Красин»! — подхватила толпа. — Ура! «Красин» идёт! Люди кричали, махали руками, кто-то даже пустился в пляс прямо на палубе. Аня смотрела на ледокол, и у неё самой слёзы наворачивались на глаза — от радости, от облегчения, оттого, что они не одни в этой ледяной пустыне. — Красивый, правда? — спросила она у Якова. Он не ответил. Она обернулась и увидела, что лицо его изменилось. В глазах было не просто удивление или радость — было что-то гораздо более глубокое. Узнавание. Благоговение. — Яша? Что с тобой? — Это он, — тихо сказал Яков. — Аня, это «Красин». Тот самый ледокол, что спас меня после аварии. Аня замерла, глядя то на него, то на приближающееся судно: — Тот самый? — Тот самый, — кивнул Яков. Голос его дрогнул. — Я тогда думал, что всё кончено. Мотор отказал, мы дрейфовали на льдине четверо суток. И вдруг — он. Советский ледокол вышел из тумана, как призрак. Спас нас. Он смотрел на ледокол, и в его глазах стояла такая глубокая, такая искренняя благодарность, что Аня почувствовала, как у неё самой защипало в носу. — Яша, — она взяла его за руку. — Это судьба. Понимаешь? Судьба. — Судьба, — эхом отозвался он. На палубе началась настоящая вакханалия. Кинооператор Аркадий Шафран метался между людьми, пытаясь заснять и ликующие лица, и приближающийся ледокол, и льдины, и всё сразу. Камера прыгала в его руках, но он не унимался: — Товарищи! Товарищи, дайте пройти! Мне нужно снять! Это же история! История! Он споткнулся о чью-то ногу, едва не уронил камеру, но удержался и, оказавшись у борта, начал снимать «Красин» крупным планом. Потом его взгляд упал на Аню. Она стояла у леерного ограждения, вся в лучах бледного солнца — тонкая, прямая, с развевающимися на ветру волосами, выбившимися из косы. Лицо её было обращено к ледоколу, и в этом лице было столько надежды, столько радости, столько жизни, что Шафран замер, забыв о съёмке. — Боже мой, — прошептал он. — Какая женщина. Он поднял камеру и начал снимать её — не ледокол, не толпу, а именно её. Профиль, развевающиеся волосы, руку, сжимающую поручень. Аня не замечала — она смотрела на «Красин». Но Яков заметил. Он обернулся, почувствовав чужой взгляд, и увидел Шафрана с камерой, направленной на Аню. В глазах кинооператора горел такой откровенный, такой неприкрытый восторг, что Яков на мгновение ощутил знакомый укол — ревность. Но только на мгновение. Потом он усмехнулся про себя: «Что ж, я её понимаю. На неё невозможно не смотреть». Он подошёл к Ане и встал рядом, положив руку ей на плечо. Это было сказано всем: она со мной. Шафран, заметив этот жест, слегка смутился, но камеру не опустил — теперь он снимал их двоих, стоящих рядом на фоне приближающегося ледокола. — Аркадий Львович! — крикнул кто-то. — Идите сюда, тут льдина откалывается! Шафран обернулся. Действительно, большая льдина, на которой минуту назад стояли люди, отделилась от основного поля и начала медленно дрейфовать. На ней остались двое — молодой матрос и фотограф, который пытался снять ледокол с необычного ракурса. — Снимай! Снимай! — кричали с борта. — История! Шафран, забыв об Ане, бросился к месту событий. Но когда он добежал, льдина уже отошла метров на десять, и прыгать было опасно. — Лодку! — заорал кто-то. — Спускайте лодку! — Не надо! — крикнул Воронин, появляясь на палубе. — Сейчас «Красин» подойдёт, они его снимут, а потом мы их подберём. Пусть работают. Так и вышло. Льдина с двумя горе-путешественниками проплыла мимо «Красина», и те успели заснять ледокол со всех сторон, прежде чем их подобрали матросы с борта. Аня и Яков, глядя на эту суматоху, рассмеялись. — Чудаки, — сказала Аня. — Чудаки, — согласился Яков. — Но такие чудаки делают историю. «Красин» подошёл к «Заре» вплотную, и два судна встали борт о борт, закреплённые толстыми швартовыми. Лёд между ними крошился, вздымался, но не мог разлучить их — стальные гиганты держались друг за друга надежно. С «Красина» перебросили сходни, и началась суета. Команды смешались, люди обнимались, хлопали друг друга по плечам, обменивались новостями. Кто-то уже тащил на «Красин» бачки с горячим чаем, кто-то, наоборот, нёс с ледокола свежие газеты и письма. Воронин и капитан «Красина» совещались на мостике, склонившись над картами. Лисин был рядом — напряжённый, собранный, но в глубине души радовался, что ледокол пришёл, и теперь его экспедиция не застрянет во льдах. — Что слышно на Большой земле? — спросил Воронин. — Плохие новости, — ответил капитан «Красина», седой, обветренный человек с умными глазами. — «Сибиряков» и «Седов» застряли во льдах восточнее. Ждут, когда мы освободимся, чтобы пробивать им дорогу. Так что, Владимир Ильич, придётся вам идти с нами. Мы проведём вас до чистой воды, а потом пойдем к ним. Воронин кивнул: — Договорились. У нас угля много, с собой возьмёте? — Лишний не помешает, — согласился капитан. Аня стояла на палубе, наблюдая за этой суетой, и вдруг почувствовала, что кто-то тянет её за рукав. Она обернулась — Шафран. — Анна Ивановна, — сказал он, слегка запыхавшись после беготни. — Разрешите вас сфотографировать? Для истории. Для нашей кинохроники. — Меня? — удивилась Аня. — Зачем? Я не герой. — Вы — лицо экспедиции, — серьёзно сказал Шафран. — Молодая учёная, женщина в Арктике. Это важно. Это вдохновляет. Она хотела отказаться, но Яков, стоявший рядом, легонько подтолкнул её: — Позволь ему. Он старается. — Ну хорошо, — согласилась Аня. Шафран засуетился, попросил её встать так, чтобы в кадр попал и ледокол, и палуба, и люди. Анна встала, и он начал снимать. Через объектив камеры он смотрел на неё и снова ловил себя на мысли, что никогда не видел такой женщины — красивой, но не холодной; умной, но не высокомерной; сильной, но при этом хрупкой. — Спасибо, — сказал он, закончив. — Вы удивительная, Анна Ивановна. Она смущённо улыбнулась: — Перестаньте, Аркадий Львович. Я обычный метеоролог. — Необычный, — твёрдо сказал Шафран. — Я такие лица только в кино видел. У нас, знаете, в Москве актрисы есть — красивые, но пустые. А у вас внутри свет. Аня не знала, что ответить, и просто отошла в сторону. Яков, наблюдавшей за этой сценой, почувствовал новый укол, но снова подавил его. Шафран не соперник. Шафран — художник. А художники всегда ищут красоту. --- Вечером на «Красине» устроили праздник. «Вечер смычки», как его назвали, должен был отметить встречу двух экспедиций и их совместный поход через льды. Столовая ледокола, она же кают-компания, она же клуб, была украшена флагами — красными и просто сигнальными, гирляндами из цветной бумаги, которую где-то раздобыли запасливые красинцы, и даже парой живых цветов в жестяных банках — кто-то вёз их в Мурманск для жены, но пока не довёз, и теперь они украшали стол. Аня вошла в зал и замерла. Столько людей, столько улыбок, столько музыки, после недель работы, проведённых в ледяной тишине и угольной пыли, это казалось нереальным, почти сказочным. На ней было то самое чёрное платье — единственное нарядное, что у неё было. Она не планировала надевать его здесь, в Арктике, но сегодня был особый случай. Волосы Анна распустила — впервые за долгое время — и они лежали на плечах тёмной, тяжёлой волной. Белый ажурный воротничок, связанный её собственными руками ещё в Ленинграде, мягко оттенял строгость платья и чистоту кожи. Когда она вошла, многие обернулись. Шафран, стоявший с камерой, замер с открытым ртом, потом спохватился и отвел взгляд. Матросы с «Красина», не видевшие её раньше, переглядывались и толкали друг друга локтями. — Кто это? — шептались они. — Красавица какая... — Это наш метеоролог, Иванова, — отвечали с «Зари» с гордостью. — Умница, каких мало. И в работе, и в жизни. Яков вошёл следом, и когда увидел Аню, остановился как вкопанный. Он знал, что она красива. Но сегодня, в этом платье, с распущенными волосами, она была не просто красива — она была божественна. — Аня... — выдохнул он. Она обернулась и улыбнулась: — Что? Плохо? — Ты... — он не мог подобрать слов. — Ты самая красивая женщина, которую я видел в жизни. Она смутилась, но улыбка её стала ещё шире: — Иди сюда. Он подошёл, взял её за руку, и они встали вместе. А в углу столовой, на небольшом возвышении, уже расположился оркестр. Вернее, оркестром это называлось с большой натяжкой — скорее, стихийно собравшийся ансамбль из тех, кто умел играть и имел при себе инструмент. Оказалось, на «Красине» служил старшим механиком Николай Петрович Бережной, в прошлом студент Петербургской консерватории, не закончивший её из-за революции и ушедший в море, но сохранивший любовь к музыке на всю жизнь. Он играл на аккордеоне, который возил с собой во всех рейсах. Рядом с ним расположился молодой радист с «Красина» по фамилии Цветков — у него была труба, и играл он, как выяснилось, на удивление прилично. Контрабас «держал» боцман Степаныч, огромный детина с ручищами, которым впору якоря таскать, но пальцы его бегали по струнам с неожиданной лёгкостью. А за барабанами сидел кок с «Зари», дядя Паша, прихвативший с собой пару ложек, крышку от кастрюли и самодельный барабан из старой бочки. — Джаз! — объявил Бережной, когда все расселись. — Настоящий арктический джаз! Играем, братцы! И они заиграли. Сначала робко, приноравливаясь друг к другу, потом смелее, и вскоре по столовой разнеслась ритмичная, зажигательная мелодия, от которой ноги сами пускались в пляс. Люди танцевали, смеялись, пили — не пьянея, а просто радуясь жизни. Аня и Яков сначала стояли в стороне, наблюдая, но потом музыка сменилась, заиграл медленный фокстрот, и он протянул ей руку: — Потанцуем? Они вышли в центр. Сначала стеснялись, но музыка несла их, и через минуту они уже не замечали никого вокруг. Аня чувствовала руку Якова на своей талии, его дыхание на своей щеке, и ей казалось, что нет в мире ничего лучше этого момента. Вокруг них образовался круг. Люди смотрели и восхищались. Кто-то аплодировал, кто-то подпевал музыке. Шафран снимал, не отрываясь, и в его глазах была не просто работа — было восхищение художника, увидевшего совершенство. — Лучшая пара! — крикнул кто-то. — Браво! Аня и Яков не слышали. Они были только вдвоём. Когда танец кончился, и зал взорвался аплодисментами, Аня, раскрасневшаяся и счастливая, вдруг отошла от Якова и направилась к оркестру. Точнее, к старенькому пианино, стоявшему в углу — ещё дореволюционному, с пожелтевшими клавишами и потрескавшимся лаком, но, судя по виду, исправному. — Николай Петрович, — обратилась она к аккордеонисту, — можно? Бережной удивлённо поднял бровь: — Вы играете, барышня? — Немного, — улыбнулась Аня. — Закончила музыкальную школу. Она села за пианино, провела пальцами по клавишам — прохладным, гладким, чуть стёртым посередине от долгой игры. Инструмент был расстроен, но не смертельно — в Арктике и такое счастье. — Сыграю что-нибудь... для души? — Валяйте! — махнул рукой Бережной. — Мы подыграем, если сумеем. Аня закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями, и заиграла. Что-то лёгкое, танцевальное — вальс, потом фокстрот, потом попурри из популярных песен. Оркестранты подхватили, и скоро вся столовая пела и плясала. Аня играла долго — час, может, больше. Она забыла об усталости, о боли в спине, о страхах. Она просто играла, и музыка делала её счастливой. В углу зала, у стены, стоял Лисин. Он не танцевал, не пил, не улыбался. Он просто стоял и смотрел, и в его глазах горел такой холодный, такой страшный огонь, что рядом с ним никто не решался стоять. Он смотрел на Аню, игравшую на пианино, на Якова, стоявшего рядом с ней, на восхищённые лица моряков — и внутри него закипала чёрная, беспомощная ярость. Эта девушка должна была принадлежать ему. Она была его трофеем, его наградой, его будущим. А она сияла для другого. — Кирилл Владимирович, — к нему подошёл капитан «Красина» с какими-то бумагами. — У нас вопросы по переходу... Лисин дёрнулся, словно очнувшись, и через силу улыбнулся: — Да, конечно. Пойдёмте, обсудим. Они ушли, и Лисин больше не возвращался в зал. А в другом конце столовой Нина и Воронин тоже танцевали. Не так красиво, как Аня с Яковом, но зато с какой-то удивительной, тёплой искренностью. Воронин, обычно суровый и сдержанный, сейчас улыбался, глядя на неё, и в его глазах было что-то совсем не капитанское — мягкое, почти нежное. — Вы хорошо танцуете, Владимир Ильич, — сказала Нина. — Да бросьте, — отмахнулся он. — Я медведь медведем. Это вы меня ведёте. — Неправда, — она улыбнулась. — Вы ведёте. И ведёте правильно. Когда музыка стихла, они вышли на палубу подышать. Было холодно, но звёзды горели так ярко, что казалось, до них можно дотянуться рукой. — Спасибо вам, — сказала Нина. — За сегодня. — Не за что, — ответил Воронин. — Я рад, что вы есть на этом корабле, Нина Аркадьевна. Она улыбнулась — впервые за долгое время искренне, без надрыва и горечи: — Я тоже рада, Владимир Ильич. В зале Аня доигрывала последние аккорды. Усталая, но счастливая, она встала из-за пианино и подошла к Якову. — Ты устала? — спросил он. — Немного, — ответила она. — С тобой не чувствуется. Штольман обнял её, и они долго стояли так, слушая, как затихает праздник, как люди расходятся по каютам, как море дышит где-то за бортом. Байкал, которого Гена принёс на руках и всё это время держал, чтобы щенок тоже посмотрел на праздник, вдруг завозился и жалобно тявкнул — захотел к хозяевам. Механик отдал его Якову, и щенок тут же зарылся мордой ему под мышку, счастливо засопев. Три дня «Заря» шла за «Красиным», пробиваясь сквозь тяжёлые льды. Ледокол работал как зверь — ломал, дробил, толкал, прокладывая путь для более слабого собрата. Иногда канал, который он оставлял за собой, был так извилист, что «Заре» приходилось маневрировать, чтобы не врезаться в льдины. Яков почти не покидал мостик. Его опыт лётчика, привыкшего видеть траекторию движения сверху, оказался бесценным — он подсказывал рулевому, куда лучше повернуть, чтобы не застрять, где лёд тоньше, где лучше держаться ближе к «Красину». Воронин, поначалу относившийся к этим советам настороженно, к концу первого дня проникся уважением: — Ты, Яков Платонович, как птица — сверху всё видишь. Хоть и снизу. Спасибо тебе. — Не за что, — отвечал Яков. — Мы все одной крови. Полярники. — Полярники, — согласно кивал Воронин. Аня в эти дни почти не видела Якова. Она работала в лаборатории, обрабатывая данные, которые поступали с метеостанций и с «Красина». Ледовая обстановка менялась каждый час, и её прогнозы были нужны как воздух. Но каждые несколько часов она выбегала на палубу — посмотреть, как идут, увидеть «Красин», вдохнуть морозного воздуха и, конечно, увидеть его. Яков, заметив это, тоже старался вырываться. Они встречались на палубе — на минуту, на две, обменивались взглядами, парой фраз, и снова расходились по своим местам. Этого было мало, но это было. Утром 4 сентября «Красин» остановился. Впереди простиралось поле такого тяжёлого льда, что даже ледокол не мог его пробить. — Надо смотреть с воздуха, — сказал капитан «Красина» Воронину. — У вас же есть самолёт? — Есть, — кивнул Воронин. — И пилот есть. Американец, но надёжный. Якова вызвали на мостик, объяснили задачу. Он выслушал, кивнул: — Сделаем, Владимир Ильич. Нужен ровный лёд для взлёта. Лёд нашли — старую, ровную льдину в полумиле от судов. Туда спустили «Ш-2», и механик начал готовить машину к полёту. Яков переоделся в лётный комбинезон, проверил приборы, опробовал мотор. Всё работало как часы. Аня стояла в стороне, не решаясь подойти. Она знала, что он должен лететь, что это его работа, его стихия. Но сердце всё равно сжималось от страха. — Анна Ивановна! — раздался голос. Шафран бежал к ней с камерой. — Давайте заснимем на память! С пилотом! Это же история! Яков, услышав это, подошёл к ней: — Пойдём. Пусть снимет. Для истории. Они встали рядом у крыла самолёта. Шафран щёлкал кадр за кадром, и на каждом из них они выглядели счастливыми — несмотря на холод, на страх, на неизвестность. — Яша, — тихо сказала Аня, когда Шафран отошёл. — Будь осторожен. — Не волнуйся, — улыбнулся он. — Это моя стихия. Я там как рыба в воде. — Но всё равно... Он взял её лицо в ладони и поцеловал в лоб — легко, бережно: — Я вернусь. Обязательно вернусь, минут через сорок. Жди. — Буду ждать. Он забрался в кабину, мотор взревел, самолёт побежал по льду и взмыл в небо. Аня долго смотрела ему вслед, пока машина не превратилась в точку, а потом и точка исчезла. — Хороший у вас жених, — сказал Шафран, подходя. — Надёжный. Яков сделал пробный полёт двадцать пять минут, облёт ближайших льдов. Когда вернулся, доложил обстановку: проход есть, в десяти милях к востоку — разводья, можно пройти. — Я сам хочу посмотреть, — неожиданно сказал Воронин, решившись. — Возьмёшь? — Конечно, — кивнул Яков. — Садитесь. Воронин, никогда не летавший раньше, заметно нервничал. Когда самолёт оторвался ото льда, он вцепился в сиденье. — Смотрите вниз, Владимир Ильич, — сказал Яков. — Видите, как лёд трещит? Там, где темнеет, — молодая корка, там пройти можно. А где белое, плотное — старый пак, туда соваться нельзя. Воронин смотрел, и постепенно страх уходил, сменяясь восхищением: — Чёрт возьми, это же глаза корабля! Настоящие глаза! Сверху всё видно, как на ладони. — Именно, — улыбнулся Яков. — Самолёт — это глаза экспедиции. Они летели тридцать минут. Яков показывал капитану разводья, тяжёлые поля, торосы, объяснял, как читать лёд с воздуха. Воронин слушал, кивал, запоминал. Когда вернулись и вылезли из кабины, Воронин протянул Якову руку: — Спасибо, Яков Платонович. Ты прав — самолёт очень нужен в арктическом плавании. Теперь я сам видел. Будем работать вместе. Яков пожал руку, довольно улыбаясь. На палубе их встречали аплодисментами. Аня стояла в первом ряду, и в её глазах было столько гордости, что у Якова сердце зашлось от счастья. — Молодец, Яша! — сказала она тихо, когда он подошёл. Штольман улыбнулся, весело, озорно, совершенно беззаботно и поцеловал ей пальчики. —— К вечеру «Красин» вывел «Зарю» на чистую воду. Дальше ледоколу нужно было возвращаться — к «Сибирякову» и «Седову», застрявшим во льдах восточнее. — Прощайте, товарищи! — кричали с «Красина». — Счастливого пути! Удачи! — Спасибо! — кричали в ответ с «Зари». — Спасибо за помощь! Возвращайтесь! Корабли расходились. Аня и Яков стояли на палубе, держась за руки. Байкал, которого Гена опять принёс на руках, радостно тявкал, провожая ледокол. — Всё, — тихо сказала Аня. — Дальше мы сами. — Сами, — согласился Яков. — Будем делать разведку с воздуха. «Заря» взяла курс на северо-восток...