Курс на Арктику

Ночь в Карском море сгущалась постепенно, вытесняя серый туман ещё более плотной, непроглядной мглой. «Заря» двигалась почти на ощупь, и каждый скрежет льда о борт отдавался в сердцах людей тревожным эхом. На мостике царило то особое, напряжённое молчание, которое бывает только в минуты, когда от одного неверного решения зависит судьба всего корабля. Капитан Воронин стоял у штурвала, вглядываясь в белую стену тумана за стеклом рубки. Рядом застыл штурман, поминутно сверяясь с картами, хотя карты в этих водах были вещью относительной — белых пятен здесь хватало. Лисин расположился в углу, у столика с картами, и делал вид, что изучает маршрут, но на самом деле его взгляд то и дело скользил вниз, где в лаборатории горел свет. Анна была совсем рядом, она все еще работала. — Глубина по курсу — тридцать метров, — доложил вахтенный матрос, только что вернувшийся с промера. Воронин кивнул, не оборачиваясь: — Добро. Продолжаем промер каждые полчаса. В таком тумане осторожность превыше всего. — Владимир Ильич, — подал голос Лисин, — мы и так идём черепашьим ходом. Если так будем осторожничать, до Северной Земли не доберёмся до ледостава. Воронин медленно повернулся. В полумраке рубки его лицо казалось чрезвычайно серьёзным: — До ледостава мы доберёмся быстрее, если не сядем на мель посреди чистого поля, курам на смех. Моё дело — доставить экспедицию в целости, Кирилл Владимирович. А рекорды — ваши. Лисин дёрнул щекой, но сдержался. Спорить с капитаном на его территории было бесполезно. В 21:00 лот бросили снова. Матрос, закреплённый на корме, выкрикнул цифру, и в рубке повисла мёртвая тишина. — Четырнадцать с половиной метров! Воронин рванул к переговорной трубе, ведущей в машинное отделение: — Стоп машина! Немедленно стоп! «Заря» вздрогнула, замедляя ход. Льдины, ещё минуту назад послушно расступавшиеся перед форштевнем, теперь с глухим стуком бились в борт. — Не может быть, — штурман склонился над картой, водя пальцем по едва различимым линиям глубин. — Здесь по всем данным — сорок метров, не меньше. Ошибка? — Проверить, — коротко бросил Воронин. — Немедленно повторить промер. Повторный замер дал тот же результат: четырнадцать с половиной. В рубку вызвали старшего механика, боцмана, всех, кто мог знать что-то о поведении судна на мелководье. Лисин стоял у карты, и лицо его медленно каменело. — Этого не может быть, — процедил он сквозь зубы. — На картах нет даже намёка на отмель. Мы что, плывём по несуществующей земле? — Именно что по несуществующей, — раздался голос от двери. Все обернулись. В рубку, запыхавшись после быстрого подъёма по трапам, вошла Аня. Волосы её выбились из косы, на щеках горел румянец от быстрого движения, в руках она сжимала рабочий планшет. — Анна Ивановна? — Воронин удивлённо поднял бровь. — Вы чего здесь? — Я слышала, — Аня перевела дыхание. — У меня в лаборатории слышно каждое слово. Четырнадцать метров — это критично для нашей осадки. Я хочу взглянуть на карту. Можно? Она подошла к столу, и штурман посторонился, уступая место. Аня склонилась над листом, водя пальцем по координатам. — Вот здесь, — она ткнула в точку, — по данным норвежской экспедиции двадцать первого года, должна быть глубина не менее тридцати метров. Но норвежцы шли южнее. А мы... мы отклонились от курса из-за льдов? — Отклонились, — подтвердил штурман. — Миль на пятнадцать к северу. — Значит, мы в районе, который никто никогда не промерял, — заключила Аня. — Здесь может быть всё что угодно. Отмель, банка, даже неизвестный остров. Лисин слушал, скрестив руки на груди. Его взгляд, устремлённый на Аню, был тяжёлым, изучающим. Она чувствовала его, но не поднимала глаз от карты. — Что предлагаете, Анна Ивановна? — спросил Воронин. — Ждать, — твёрдо сказала она. — В тумане мы не видим ничего. Если пойдём дальше, рискуем сесть на мель. Нужно встать на якорь и дождаться, пока рассеется. — Сколько? — резко спросил Лисин. — Сколько потребуется, — Аня наконец подняла на него глаза. — Может, к утру. Может, дольше. Но рисковать судном я бы не советовала. — Вы бы не советовали, — с холодной усмешкой повторил Лисин. — С каких пор наш юный метеоролог командует плаванием? — С тех пор, — вмешался Воронин, — как метеоролог говорит дело, а начальник экспедиции теряет время на пустые споры. Анна Ивановна права. Отдать якорь! — рявкнул он в трубу. — Всем отдыхать, но вахтенным быть начеку. Утром решим. Лязг якорной цепи разорвал тишину. «Заря» замерла, вмёрзшая в ледяное поле, окружённая со всех сторон молочной стеной тумана. Аня вышла из рубки на палубу и глубоко вздохнула — холодный воздух обжёг лёгкие, но помог успокоиться. — Анюта, — раздалось из темноты. Она обернулась. Из тени у борта выступил Яков. Он был в своей лётной куртке, с неизменным Байкалом на руках — щенок, закутанный в старый свитер, с любопытством вертел головой. — Ты чего здесь? — удивилась Аня. — Замёрзнешь. — Тебя ждал, — просто ответил Яков. — Услышал шум, понял, что что-то случилось. Гена рассказал о мели. Не мог уснуть, пока не узнаю, что ты в порядке. Он подошёл ближе, и Аня почувствовала, как напряжение последних минут отпускает. Рядом с ним было спокойно, надёжно, как будто никакой туман, никакие льды не могли причинить ей вреда. — Я в порядке, — улыбнулась она. — Просто... неизвестность. Страшно, когда не видишь, что впереди. — Я знаю это чувство, — Яков кивнул. — В полёте, когда попадаешь в облака, тоже ничего не видно. Только верить приборам и себе. И знать, что рано или поздно облака кончатся. — И что там, за облаками? — спросила Аня. — Небо, — улыбнулся Штольман. — Всегда небо. Байкал нетерпеливо завозился, требуя внимания, и Аня погладила его по голове. Щенок довольно засопел и ткнулся мокрым носом ей в ладонь. — Пойдём, — сказал Яков. — Я провожу тебя до каюты. Завтра трудный день, тебе нужно выспаться. — А ты? — А я ещё постою, послушаю лёд. Он иногда говорит, если уметь слушать. Они пошли по палубе, держась за руки. Туман клубился вокруг, скрывая очертания судна, и казалось, что они идут по облакам, а не по стальной палубе. Где-то внизу глухо постукивали льдины о борт, и этот звук был единственным напоминанием о реальности. У двери в каюту Аня остановилась: — Яша... Спасибо, что ждал меня. — Всегда буду ждать, — ответил он. — Сколько нужно. Она привстала на цыпочки и поцеловала его в щёку — быстро, почти робко. Байкал, зажатый между ними, радостно завозился. — Спокойной ночи, — прошептала Аня и скользнула за дверь. Яков постоял, глядя на закрытую дверь, потом повернулся и пошёл к борту — слушать лёд. Туман оседал на ресницах, превращаясь в ледяную корку, но он не замечал холода. В груди у него горело тепло, и никакой мороз не мог его погасить. ——— Ночь тянулась медленно, как патока. Туман не рассеивался, но и не сгущался дальше — он просто висел, плотный и неподвижный, скрывая от глаз всё, что находилось дальше десяти метров от борта. «Заря» стояла на якоре, и в этой вынужденной остановке было что-то тревожное и одновременно умиротворяющее — время словно замерло вместе с кораблём. На палубе, несмотря на поздний час, собралось несколько человек. Спать не хотелось — слишком велико было напряжение, слишком много вопросов роилось в головах. Воронин, спустившийся с мостика, но так и не ушедший в каюту, сидел на перевёрнутом ящике, задумчиво покуривая папиросу. Рядом примостился штурман с блокнотом — они обсуждали возможные варианты, когда утром рассеется туман. Нина вышла на палубу с большим термосом и кружками. Заметив капитана, она на мгновение замешкалась, но потом решительно направилась к нему. — Владимир Ильич, — сказала она, протягивая кружку с дымящимся чаем. — Выпейте. Согреетесь. Воронин удивлённо поднял бровь, но кружку взял: — Спасибо, Нина Аркадьевна. Не ожидал такой заботы. — А чего не ожидать? — пожала плечами Нина. — Человек вы хороший. И замёрзли небось. Помогаю, чем могу. Она присела рядом на соседний ящик, налив чаю и себе. Сидели молча, грея руки о горячие кружки. Где-то в тумане глухо треснула льдина, и этот звук прозвучал как выстрел. — Страшно? — спросил Воронин, не глядя на неё. — Нет, — удивлённо ответила Нина. — А должно быть? — Всем иногда бывает страшно, — усмехнулся капитан. — Просто не все это показывают. Я вот, например, сейчас думаю: а что, если мы сели на мель? Судно — не дом на земле, его не починишь молотком. А людей сколько... — Не сядете, — уверенно сказала Нина. — Анна мне сказала, что вы решили ждать. Она умная, она знает. Воронин посмотрел на неё с интересом: — Вы, я смотрю, к ней хорошо относитесь. А ведь поначалу... ну, не ладилось у вас. Нина отвела глаза: — Было дело. Думала, если она тихая да скромная, значит, слабая. А она вон какая оказалась. И учёная, и смелая, и... — она запнулась, подбирая слово, — настоящая. — Настоящая, — согласился Воронин. — Таких людей в Арктике сразу видно. Они не ломаются. Они снова замолчали, но молчание было тёплым, уютным. Нина вдруг поймала себя на мысли, что ей хорошо рядом с этим человеком. Спокойно. Надёжно. Без той липкой, унизительной зависимости, которую она чувствовала с Лисиным. В другом конце палубы собралась научная группа. Аня вставшая в четыре утра, укутанная в старый бушлат поверх свитера, стояла у леерного ограждения с блокнотом в руках. Рядом с ней — Факидов, Лодва, несколько молодых учёных. Они обсуждали загадочную отмель, строили предположения, спорили. — Я утверждаю, что здесь подводное плато, — горячился Факидов. — Ледникового происхождения. Возможно, остатки древней суши. — А я думаю, это банка, — возражала Лодва. — Вулканическая. Такие есть в этом районе по норвежским данным. — По норвежским данным здесь вообще ничего нет, — резонно заметил кто-то из молодых. — Потому мы и плывём вслепую. — Вот именно, — подхватила Аня. — И это самое интересное. Мы — первые, кто здесь идёт. Всё, что мы сейчас видим и чувствуем, — это новые данные. Новые для науки. Надо просто записывать всё, каждую мелочь. — Анна Ивановна права, — прогудел из темноты голос Коробейникова. Он появился неожиданно, с неизменной папкой под мышкой. — Я вот тоже записываю. Расход угля, состояние трюмов, поведение груза. Всё пригодится. Софьюшка спит, а я, вот, к вам вышел. — Антон Андреич, — улыбнулась Аня, — вы везде со своим учётом. Даже здесь, в тумане. — А как же, — серьёзно ответил Коробейников. — Порядок должен быть во всём. Особенно в Арктике. Из темноты вынырнул Яков. В руках он по-прежнему держал Байкала — щенок не хотел спать без хозяина и теперь с любопытством вертел головой, принюхиваясь к новым запахам. — Принимайте пополнение, — улыбнулся Яков. Щенок, словно в подтверждение, радостно тявкнул, и все рассмеялись. Напряжение ночи немного отпустило. — Давайте его сюда, вашего мальца, — Лодва протянула руки. — Я подержу, а то вы, Яков Платонович, скоро с ним срастётесь. Яков передал щенка, и Байкал немедленно принялся обнюхивать зоолога, виляя хвостом. — Хороший пёс, — одобрительно сказала Лодва. — Из него выйдет отличный полярник. Чует лёд, не боится темноты. — Как его хозяйка, — тихо сказал Яков, глядя на Аню. Та смутилась, но не отвела взгляда. Короткая улыбка пробежала по её лицу и погасла — слишком много людей вокруг. Разговор снова вернулся к отмели, к возможным причинам, к завтрашнему дню. Кто-то предположил, что утром они увидят остров. Кто-то возразил, что остров бы обозначили на картах. Спорили долго, с азартом, забыв о времени. В рубке, у открытого окна, стоял Лисин. Он не участвовал в разговорах, не грелся чаем. Он просто стоял и смотрел вниз, на палубу, где в кругу учёных стояла Аня. Рядом с ней был этот американец. Они не касались друг друга, но между ними чувствовалась такая связь, такая сила притяжения, что Лисину становилось физически больно. — Идиотка, — прошептал он одними губами. — Думаешь, он тебя спасёт? Думаешь, я позволю? Он резко отвернулся от окна и ушёл в глубину рубки, к картам. Надо было думать о завтрашнем дне. О том, как использовать ситуацию. О том, чтобы эта девчонка наконец поняла, кто здесь хозяин. Ночь тянулась. Туман не рассеивался. Люди говорили, спорили, пили чай, курили, дремали на ящиках. А где-то там, в темноте, среди льдов, спала новая земля, которую они пока не видели, но уже чувствовали — всеми фибрами души, всем напряжением нервов. ——— Аня проснулась оттого, что кто-то тряс её за плечо. Она и не заметила, как задремала, сидя на ящике, укутавшись в бушлат. Рядом, свернувшись калачиком, спал Байкал — Лодва, уходя, оставила щенка на её попечение. — Анна Ивановна! — голос принадлежал молодому матросу Коле, который стоял на вахте. — Там... там земля! Туман рассеивается, и земля! Аня вскочила, едва не уронив щенка. Байкал возмущённо тявкнул, но она уже бежала к борту, на ходу поправляя сползший платок. Туман действительно редел — медленно, неохотно, но редел. Сквозь его рваные клочья проступало нечто твёрдое, тёмное, непохожее на лёд. Аня замерла, вцепившись в поручни, и смотрела, как проступают очертания — сначала смутные, потом всё более чёткие. — Земля... — выдохнула она. — Господи, это земля! Крик подхватили. Через минуту на палубе уже была половина команды. Люди толкались у бортов, всматривались, переспрашивали, не веря своим глазам. Остров вырастал из тумана медленно, величественно, как будто сам Господь творил его прямо на глазах — скалистый берег, обрывистый, с белыми шапками снега на вершинах. — Не может быть, — штурман, выскочивший на палубу с картой, разворачивал её дрожащими руками. — Здесь ничего нет! Пусто! Белое пятно! — Значит, теперь не пусто, — раздался голос Воронина. Капитан стоял у рубки, и в его глазах горел азарт — тот самый, который бывает у первооткрывателей. — Готовьте шлюпки, товарищи. Мы идём на высадку. Суета началась невероятная. Все хотели попасть на остров, все рвались в шлюпки. Лисин, появившийся на палубе как из-под земли, быстро навёл порядок: — Спокойно! Без суеты! В шлюпках шестнадцать мест. В первую очередь — научный состав. Остальные — в резерве. Не толпиться, не на базаре! Он составлял список, и Аня видела, как глаза Якова, стоявшего в стороне, потускнели. Его не брали. Иностранец, пусть и свой, но иностранец. Не до него сейчас. — Яша, — тихо сказала она, подходя. — Я привезу тебе камешек. Самый красивый. — Ты главное себя привези, — улыбнулся он, хотя в улыбке была горечь. — Будь осторожна. Там лёд, трещины... — Я учёный, — напомнила она. — Я знаю, как ходить по льду. И потом, — она понизила голос, — я вернусь. Обязательно. Он кивнул, сжав её руку на прощание. Байкал, почувствовав расставание, заскулил, и Яков подхватил его на руки. Шлюпки спускали быстро, но аккуратно — ледянки, специально приспособленные для плавания среди льдов, были новенькими, и берегли их как зеницу ока. Первая шлюпка отошла от борта в половине седьмого. В ней, на носу, стоял Лисин с длинным багром — он ловко отталкивал льдины, грозившие поцарапать борт. Рядом с ним сидел Георгий Гаккель с геодезическими инструментами, Факидов с магнитометром, Лодва с ружьём и биноклем. Во второй шлюпке оказалась Аня. Вёслами гребли матросы, а она смотрела на приближающийся остров и не могла отвести взгляд. Солнце, наконец пробившее туман, заливало всё вокруг ослепительным светом. Льдины искрились, переливались голубым и зелёным, торосы вздымались причудливыми замками. Красота была неземная, нечеловеческая — такая, от которой захватывало дух и хотелось плакать. — Анна Ивановна, — окликнул её гребец, — вы смотрите, не вывалитесь за борт. Тут холодно. — Не вывалюсь, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Я смотреть буду. Запоминать. Два часа они лавировали среди льдов. Шлюпки то теряли друг друга из виду, то снова встречались в разводьях. Аня зарисовывала в блокнот очертания торосов, отмечала направления разводий, записывала наблюдения — профессиональная привычка не отпускала даже в минуты наивысшего восторга. Когда подошли к кромке берегового припая, вытащили шлюпки на лёд и осмотрелись. До берега оставалось ещё метров триста, но лёд был ненадёжным, с трещинами. — Дальше пешком, — скомандовал Лисин. — Шлюпки пока оставить, потом вернёмся. Они двинулись цепочкой, проверяя лёд баграми. Аня шла третьей, стараясь ступать след в след за идущим впереди Гаккелем. Сердце колотилось где-то в горле — от волнения, от страха, от счастья. И вот — берег. Настоящий, твёрдый, каменистый берег. Аня ступила на него и вдруг почувствовала, что ноги подкашиваются. Она опустилась на корточки, провела рукой по холодному камню, покрытому лишайником. — Мы первые, — прошептала она. — Мы здесь первые. — Анна Ивановна, не расслабляться! — окрик Лисина вернул её к реальности. — Инструменты наверх! Начинаем наблюдения! Солнце уходит! Она вскочила, отряхнула колени и побежала помогать выгружать снаряжение. Работа закипела. Через полчаса астрономический пункт был установлен, и Аня, прильнув к окуляру теодолита, ловила ускользающее солнце, чтобы определить широту. — Упустили, — выдохнула она. — Солнце уже прошло меридиан. Но я попробую. — Пробуйте, — разрешил Лисин, и в его голосе на мгновение послышалось что-то похожее на уважение. Аня работала быстро, но тщательно. Отсчёты ложились в журнал один за другим. Рядом Факидов возился с магнитометром, чертыхался сквозь зубы — прибор капризничал на холоде. Лодва уже карабкалась по скалам с ружьём, высматривая птиц. Гаккель разворачивал мензулу для съёмки. — Сколько вам нужно времени? — спросил Лисин у Гаккеля. — Часам к четырём закончу, — прикинул геодезист. — Если солнце не спрячется. — Добро. В четыре встречаемся здесь. А пока — все по группам. Ищите следы пребывания человека. Гурии, остатки стоянок, что угодно. Это важно. Люди разошлись в разные стороны. Аня, закончив серию наблюдений, перевела дух и посмотрела на восток, где расстилалась низменная часть острова, залитая водой, с песчаными косами и лагунами. Красота была неописуемая. — Анна Викторовна, — раздалось за спиной. — Пройдёмся? Осмотрим восточную часть. Она вздрогнула и обернулась. Лисин стоял в двух шагах, и в его глазах было что-то такое, отчего у неё похолодело внутри. — Я... я хотела закончить наблюдения, — начала она. — Успеете, — перебил он. — Солнце ещё высоко. Пойдёмте. Мне нужно с вами поговорить. Аня поняла: это не предложение. Это приказ. Она кивнула и пошла за ним, стараясь держаться ровно и спокойно, хотя сердце её колотилось где-то в горле. — Берите блокнот, — бросил Лисин через плечо. — Будете набрасывать карту. Они двинулись вдоль берега, и Аня послушно рисовала — обрывы, долины, замёрзшие ручьи. Но мысли её были не о рисунках. Мысли были о том, что сейчас произойдёт. И когда Лисин наконец остановился на восточном склоне, откуда открывался вид на лагуны, и повернулся к ней, Аня уже знала: этот разговор изменит всё. — Вы оказались не так просты, Анна... ВИКТОРОВНА, — сказал он, и в его голосе не было ни тепла, ни насмешки — только холодная сталь. Аня споткнулась. Блокнот выпал из рук. — Откуда вы знаете? — прошептала она побелевшими губами...