Курс на Арктику

Лисин смотрел на Анну сверху вниз, и в его глазах не было ни капли сочувствия, только холодное, торжествующее превосходство человека, держащего в руках чужую судьбу. — Товарищи из НКВД сообщили мне ещё перед отплытием, — сказал он ровно, буднично, словно речь шла о погоде. — Я дал за вас подписку. Поручился, что вы исключительно благонадёжны. И что я вижу? Лисин сделал паузу, давая словам тяжело упасть в морозный воздух. — Вместо того чтобы работать на благо экспедиции, вы крутите амуры с иностранцем. С представителем капиталистической страны, между прочим. А может, и секретные сведения ему передаёте? Карты? Данные наших наблюдений? Аня стояла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. В голове гудело, мысли путались, но сквозь этот хаос пробивалось одно — ясное понимание, что Кирилл Владимирович знает. И власти знают, но пока решение насчет нее не принято. Ей позволили работать в экспедиции. А теперь Лисин держит её за горло. — Яков Платонович... — голос её дрогнул, но Аня заставила себя говорить твёрже, — Яков Платонович — наш, советский по духу человек. Он хочет просить гражданство, он помогает нам, ежедневно рискует жизнью. Вы сами видели, как он работает, как летает... — Работает, — перебил Лисин. — Пока работает. А завтра получит свои данные и улетит обратно в свою Америку. И вы с ним? Думаете, я позволю? Лисин шагнул ближе, и Аня невольно отступила на шаг, упёршись спиной в холодный скальный выступ. — Я запрещаю вам общаться с Яковом Штольманом, — чеканил Лисин, и каждое слово падало, как удар хлыста. — Если продолжите в том же духе, я немедленно свяжусь по радио с Москвой. Сообщу о вашей неблагонадёжности, о ваших преступных связях с иностранцем. И вас арестуют прямо по возвращении. Ваш американец вас не спасёт. Аня молчала. Внутри неё боролись страх, отчаяние и вдруг — вспышка ярости. Чистой, праведной ярости, которая поднялась откуда-то из самой глубины, из того места, где жила её гордость, её честь, её вера в справедливость и собственную страну. — Нет такого закона в Советском Союзе, — сказала она, и голос её, сначала дрожавший, вдруг окреп. — Нет такого закона, Кирилл Владимирович, чтобы запрещать людям общаться. Нет закона, запрещающего любить. А что до моей неблагонадёжности... Она выпрямилась, глядя ему прямо в глаза. Ветер трепал её волосы, выбившиеся из-под платка, но она не замечала холода. — Скажите, Кирилл Владимирович, — в голосе её появились новые нотки — не просительные, не испуганные, а спокойные, почти насмешливые. — Вчера, когда мы попадаем в этот проклятый туман, когда «Заря» не знает, куда плыть, кто поднимается в воздух на ледовую разведку? Штольман. Кому капитан Воронин доверил свою жизнь, когда полетел с ним над льдами? Штольману. Весь экипаж, все моряки, все учёные — они доверяют ему. Он не раз доказывал, что он — свой. А вы... Аня сделала шаг вперёд, и теперь уже Лисин отступил — на мгновение, сам того не заметив. — А вы хотите запретить мне, главному метеорологу экспедиции, человеку, от которого в том числе зависит безопасность плавания, общаться с пилотом? Где логика, Кирилл Владимирович? Капитан Воронин жизнь свою в полёте Штольману доверяет, а мне даже общаться нельзя? Где тут советская справедливость? Где ваше хвалёное равенство? Лисин смотрел на Анну, и в глазах его впервые за всё время мелькнуло что-то новое — не холод, не гнев, а растерянность. Эта девчонка, которую он считал юной, наивной, беззащитной, вдруг предстала перед ним в ином свете. В ней была сила. Сила, которой он не ожидал. — Вы... — начал он, но Аня не дала договорить. — Я ничего не скрываю, — сказала Аня твёрдо. — Да, мои родители были дворянами. Я узнала, что воспитывалась в приемной семье не так давно. Но я честно работаю, я отдаю экспедиции все силы, я рискую вместе со всеми. И другие члены экипажа — капитан Воронин, Коробейников, Нина, все, кто меня знает, — они будут свидетельствовать в мою пользу. Что я не предатель. И Яков — не предатель. Мы вместе докажем это. Аня перевела дыхание и добавила уже тише, но не менее твёрдо: — А вы, Кирилл Владимирович, если продолжите угрожать мне и Якову... подумайте, кто будет выглядеть неблагонадёжным, если вся команда встанет на нашу защиту. Лисин молчал долго, очень долго. Ветер свистел в скалах, где-то кричали чайки, но между ними двоими стояла мёртвая тишина. Наконец он усмехнулся — криво, невесело, зло: — Вы выросли, Анна. Я не ожидал. — Я не выросла, — ответила Аня. — Я просто перестала бояться. Страх кончается, когда понимаешь, что твоя тайна раскрыта. Из-за скалы послышались голоса — возвращалась группа Хмызникова. Лисин дёрнулся, словно очнувшись, и его лицо мгновенно приняло обычное, начальственное выражение. — Мы ещё поговорим, — бросил он тихо и отошёл, делая вид, что рассматривает скалы в бинокль. Аня глубоко вздохнула. Руки её дрожали, но на душе было удивительно легко — как будто камень, который она носила годами, вдруг скатился с плеч. Когда Аня вернулась к астрономическому пункту, большинство экскурсантов уже собрались. Гаккель возился с теодолитом, Факидов упаковывал магнитометр, Лодва что-то записывала в блокнот, то и дело поглядывая в бинокль на птичьи базары в скалах. — Анна Ивановна, — окликнул её Гаккель, — вы вовремя. Солнце ещё высоко, нужно определить долготу. Поможете? — Конечно, — отозвалась Аня, подходя к инструменту. Она взглянула на небо. Солнце, обычно такое скулое в этих широтах, сегодня не пряталось ни на минуту — редкая удача для астрономических наблюдений. Аня прильнула к окуляру, ловя момент, когда светило достигнет нужной высоты. — Есть! — выдохнула она, нажимая кнопку хронометра. — Записывайте! Работа закипела. Пока Аня и Гаккель вели наблюдения, остальные занялись сооружением гурия — каменной пирамиды, которая должна была отметить место астрономических и магнитных определений. Хмызников таскал камни, Ширшов укладывал их, Лодва командовала, чтобы пирамида получилась ровной. — Выше берите, выше! — покрикивала она. — Чтоб за сто лет не развалилась! — А сто лет простоит? — усмехнулся молодой матрос, помогавший таскать камни. — А ты проверь, — огрызнулась Лодва, но в голосе её слышалась улыбка. — Через сто лет приедешь — увидишь. Аня, закончив очередную серию отсчётов, подняла глаза от окуляра и залюбовалась работой товарищей. Гурий рос на глазах — крепкий, основательный, сложенный из серых замшелых камней, которые веками лежали здесь, на этом берегу, дожидаясь, пока человеческие руки придадут им новый смысл. — Красиво получается, — сказала она подошедшему Гаккелю. — Ещё бы, — кивнул тот. — Это теперь памятник. На века. Люди будут приходить, смотреть, думать о нас. Какими мы были, зачем сюда пришли. — А зачем мы сюда пришли? — спросила Аня, и в голосе её прозвучало что-то новое — философское, неожиданное для неё самой. Гаккель пожал плечами: — Затем, что мы — советские люди. Затем, что нам нужно знать, что там, за горизонтом. Затем, что без этого знания мы — не советские ученые, а так, мещане. Они помолчали, глядя, как последние камни ложатся на вершину пирамиды. Кто-то из матросов водрузил сверху плоский камень, и гурий был готов. — Записку! — крикнул Хмызников. — Кто писал записку? — Я писал, — отозвался Гаккель, появляясь откуда-то из-за скал. В руках у него была стеклянная банка из-под консервов, плотно закрытая крышкой. — Что там? — спросила Лодва. — А всё, — ответил Гаккель. — Дата, координаты, кто был, какие работы провели. Для потомков. Чтоб знали. Айда подписываться под письмом! Аня подошла одной из последних, лишь бы лишний раз не пересекаться с Лисиным. Затем физик Гаккель подошёл к гурию, и матросы помогли ему заложить банку в специально оставленную нишу. Потом нишу закрыли камнем, и гурий стал цельным, неразрушимым. — Готово, — сказал кто-то. — Теперь есть остров. — Остров-то был, — усмехнулся Гаккель. — Только теперь он на карте есть. Аня подошла к пирамиде, положила ладонь на холодный камень. Она думала о том, что через сто лет, может быть, сюда придут другие люди — такие же, как они, молодые, дерзкие, жаждущие открытий. И увидят этот гурий. И прочитают записку. И вспомнят тех, кто был здесь первым. В четыре часа все собрались у шлюпок. Грузили инструменты, упаковывали образцы, пересчитывали ящики. Лисин стоял в стороне, делая вид, что сверяется с картой, но на самом деле наблюдал за Аней. Она чувствовала его взгляд, но не оборачивалась. — Отчаливаем! — скомандовал он. — По местам! Шлюпки отошли от берега. Аня сидела на корме, глядя, как удаляется остров, как тают в вечернем свете очертания скал. Она знала, что запомнит этот день навсегда. И этот разговор с Лисиным. И свою победу — маленькую, но такую важную. «Заря» встретила их приветственными гудками. На палубе собралась едва ли не вся команда — все, кто не попал на высадку, жадно разглядывали возвращающихся, выкрикивали вопросы, махали руками. Яков стоял у самого трапа, сжимая в руках Байкала. Щенок, почуяв хозяйку, заливисто залаял и принялся вырываться. Когда Аня ступила на палубу, Яков опустил Байкала на пол, и щенок со всех лап, припадая на больную, понёсся к ней. — Байкал! — Аня присела, и щенок в восторге прыгнул на неё, облизывая лицо, руки, всё, до чего мог дотянуться. — Соскучился, малыш! Яков подошёл, помог ей подняться. В глазах его был вопрос, тревога, надежда. — Всё хорошо? — спросил он тихо, пока вокруг шумела толпа, поздравляя вернувшихся. — Всё хорошо, — ответила Аня, и в её голосе он услышал небольшую тревогу. — Потом расскажу. Главное, я здесь. И я не одна. Штольман кивнул, и они отошли к борту, подальше от толпы. Байкал бежал следом, путаясь под ногами и радостно повизгивая. — Ты бледная, — заметил Яков. — Что-то случилось? Лисин? — Лисин, — подтвердила Аня. — Он знает. Всё знает. Про метрику, про происхождение. Ему НКВД сообщило ещё перед отплытием. Яков напрягся, желваки заходили на скулах: — И что он хочет? Что они хотят? — Чтобы я перестала с тобой общаться. Иначе... иначе Кирилл Владимирович сообщит о моей неблагонадёжности. Меня арестуют по возвращении. — Он не посмеет, — глухо сказал Яков. — Я... я не дам. Я пойду к нему, я... — Не надо, — Аня положила руку ему на грудь, останавливая. — Я уже сама с ним поговорила. Знаешь, что я ему сказала? Яков смотрел на неё, и в глазах его было восхищение — она стояла перед ним, тонкая, хрупкая, но в ней чувствовалась такая сила, какой он не видел ни в ком раньше. — Я сказала ему, что капитан Воронин тебе жизнь в полёте доверяет, значит и мне довериться можно. Если доверяют жизнь, значит, я могу доверить руку и сердце. Иначе где логика? Где справедливость? Яков не выдержал и рассмеялся. Коротко, удивлённо, но от души: — Ты это сказала? Ему? — Кириллу Владимировичу, — улыбнулась Аня. — И знаешь, он растерялся. В первый раз за всё время я увидела, что он не знает, что ответить. Он понял, что я не боюсь. Что мне нечего терять. Кроме тебя. — Кроме нас, — поправил Яков. — Кроме нас, — согласилась Аня. Они стояли у борта, глядя на уходящий в вечернюю дымку остров. Солнце садилось, окрашивая льды в розовый и золотой. Байкал сидел на ботинке Якова, и эта картина — два человека и щенок на фоне бескрайнего ледяного моря — была такой мирной, такой домашней, что казалась нереальной. — Яша, — сказала Аня, — что бы ни случилось, я хочу, чтобы ты знал: я не отступлю. Я не брошу тебя. И себя не дам в обиду. — Я знаю, — ответил Штольман. — Ты такая хрупкая и такая сильная и смелая. Но ты должна знать, что я тоже боец и я с тобой. — Я просто люблю, — просто сказала Аня. — Это и есть сила. Они долго стояли так, пока не стемнело. Потом пошли в столовую — ужинать и пить чай, чтобы просто побыть вместе. Этим вечером они не говорили больше о Лисине, об угрозах, о будущем. Они просто были — двое, которым никто не мог помешать любить друг друга.