Курс на Арктику

К середине декабря полярная ночь достигла своего апогея. Солнце не показывалось вовсе, и только на полтора часа в сутках возникали угрюмые сумерки, когда небо на юго-востоке окрашивалось в мутные оранжево-красные тона. В эти короткие промежутки люди высыпали на лёд, чтобы подышать, размяться, хоть ненадолго вырваться из железных стен «Зари». Метрах в ста от судна матрос Миша Ткач обнаружил ровную площадку — старое, спрессованное ветром ледяное поле, почти без торосов и трещин. Идеальное место для бега. Миша, парень лет двадцати пяти, вечно энергичный и неунывающий, тут же развил бурную деятельность. — Ребята! — заорал он, влетев в столовую, где после обеда коротали время свободные от вахт. — Айда на лёд! Я круг размечу, побегаем! А то совсем закиснем в этих каютах! — Бегать? В такой мороз? — лениво отозвался кто-то из угла. — А что мороз? — не унимался Миша. — Мы ж не голые побежим! Разогреемся — и никакой мороз не страшен! Идею подхватили. Через полчаса на льду уже суетилась компания человек в десять. Миша с помощью Якова и кочегара Паршинского натаскал маленьких флажков их смастерили по случаю (организация полевого аэродрома) из старых тряпок, нацепили на палки — и разметил круг метров сто пятьдесят в диаметре. — Значит, так, — командовал Миша, — бежим по кругу. Кто первый — тот мировой рекордсмен! Победителю — почёт и уважение! — И добавочная порция обеда от Нины Аркадьевны! — крикнул кто-то. — И полдника тоже! — засмеялся Миша, хотя полдника у полярников сроду не было. Аня стояла в сторонке, кутаясь в бушлат. Она не собиралась бежать — во-первых, она никогда не считала себя спортсменкой, а во-вторых, просто стеснялась. Но Яков, уже успевший сбросить верхнюю куртку и оставшийся в толстом свитере и меховом жилете, подошёл к ней: — А ты чего стоишь, дорогая? — Я? Нет, Яша, я лучше посмотрю, — замахала руками Аня. — Я бегать не умею. — Не умеешь — научим, — улыбнулся Яков. — Давай, становись. Это весело. — Яша, я же в валенках... — А мы все в валенках, — Штольман подхватил Аню под руку и потащил к линии старта. — Не трусь. Главное не скорость, а участие. Аня сопротивлялась для виду, но на самом деле ей было приятно, что Яша её зовёт. Она встала в ряд с остальными. Рядом с ней оказались Миша, Паршинский, Громов, ещё несколько матросов. Байкал, оставленный без присмотра, носился вокруг, заливисто лая и путаясь под ногами. — На старт! — крикнул Миша, поднимая руку. — Внимание! Марш! Все рванули вперёд. Бежать по глубокому снегу в валенках оказалось невероятно трудно — ноги проваливались, дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле. Аня, отстававшая с самого начала, пыхтела, но старалась изо всех сил. Впереди нёсся Миша, за ним — Громов, потом Паршинский. Яков бежал где-то посередине, то и дело оглядываясь на Аню. — Давай, Анюта! — крикнул он ей на втором круге. — Ещё немного! Аня стиснула зубы и побежала быстрее. Снег взлетал из-под ног, мороз обжигал лицо, но внутри разгорался такой азарт, какого она не чувствовала давно. Она обогнала одного, второго, третьего и финишировала шестой из восьми бегунов — не рекорд, конечно, но для первого раза отлично. — Молодец! — подхватил её Яков, когда она, запыхавшись, остановилась. — Я ж говорил, что сможешь! — Уф... — только и выдохнула Аня, хватая ртом воздух. — Горячо... как в бане... — Это кровь бурлит, — объяснил подошедший Миша, победитель забега. — Анна Ивановна, а вы ничего так бегаете! Приходите ещё, будем рекорды ставить! — Приду, — улыбнулась Аня. После бега все отправились к торосам. Там, за судном, высились настоящие ледяные горы — многометровые ропаки, нагромождённые в диком хаосе. Кто-то притащил лыжи, кто-то просто решил кататься на собственных штанах. — А ну, кто смелый? — крикнул Громов, взбираясь на вершину самого высокого тороса. — За мной! Он разбежался и с воплем скатился вниз, поднимая тучу снежной пыли. Внизу, вынырнув из сугроба, он отряхивался и хохотал: — Здорово! Ребята, давайте! Один за другим люди взбирались на торосы и съезжали вниз — кто на лыжах, кто просто кубарем, с визгом и смехом. Аня смотрела на это веселье и не могла удержаться от улыбки. — Пойдём, — потянул её Яков. — Яша, я боюсь! Высоко же! — Не бойся, я рядом, — Штольман взял её за руку. — Вместе съедем. Держись за меня. Они взобрались на торос — не самый высокий, но всё же метра три. Аня глянула вниз и зажмурилась. — Не смотри, — сказал Яков. — Просто доверься мне. Раз, два, три! Они рванули вниз, и Аня закричала — от страха, от восторга, от невероятного ощущения полёта. Снег летел в лицо, ветер свистел в ушах, Яков держал её крепко, и они вместе врезались в сугроб у подножия. Несколько секунд они лежали, не в силах пошевелиться, а потом одновременно расхохотались. — Ещё! — закричала Аня. — Яша, ещё! — Пойдём, — улыбнулся Штольман. Они катались, пока хватало сил. Когда сумерки начали сгущаться, и стало ясно, что скоро наступит полная темнота, компания нехотя побрела к судну. Усталые, раскрасневшиеся, счастливые. — Вот это день! — говорил Миша, похлопывая себя по бокам. — Завтра ещё пойдём! — Пойдём, — согласились все. В каюте Коробейниковых Аня рухнула на матрас и закрыла глаза: — Яша, я так устала... Но так хорошо... — Отдыхай, — Яков накрыл её одеялом. — Завтра новый день. Байкал, тоже уставший от беготни, улёгся у них в ногах и мгновенно засопел... ——— Аня проснулась от странного звука. Сначала она не могла понять, что это — скрежет, похожий на стон металла, низкий, вибрирующий, от которого, казалось, дрожал сам воздух. Потом скрежет усилился, перешёл в оглушительный грохот, и судно резко накренилось. — Вставай, Аня! — закричал Яков, вскакивая. — Торошение! В коридоре уже топали ноги, кричали люди. Аня накинула бушлат, сунула ноги в валенки и выбежала вслед за Яковом. На палубе творилось нечто невообразимое. Льды вокруг «Зари» пришли в движение. Огромные глыбы наползали друг на друга, с грохотом ломались, вздыбливались, образуя новые торосы прямо у бортов судна. Корабль стонал, скрипел, кренился — казалось, ещё немного, и его раздавит, как яичную скорлупу. — Все наверх! — ревел боцман Загорский. — Готовить аварийное имущество! Спасать, что можно! Воронин выскочил на мостик в одном свитере, на ходу застёгивая куртку: — Тонкин! Доложить обстановку! — Лёд прёт со всех сторон! — донёсся снизу крик механика. — В трюме вода прибывает! — Откачивать! — заорал Воронин. — Всем, чем можно! Люди метались по палубе, стаскивали к бортам ящики с продовольствием, с научным оборудованием, с документами. Лебёдки работали на пределе, спуская грузы на лёд. В свете переносных фонарей мелькали перекошенные лица, слышались крики, мат, чьи-то сдавленные рыдания. — Быстрее! — подгонял Лисин, мечась между группами. — Быстрее, чёрт возьми! Это приказ! Аня таскала вместе со всеми. Яков был рядом — здоровой рукой он подхватывал самые тяжёлые ящики, несмотря на то, что рёбра ещё давали о себе знать. — Яша, ты не можешь! — крикнула Аня. — Могу! — рявкнул он в ответ. — Работай! Три часа ада. Три часа непрерывной борьбы. Три часа, в течение которых каждый понимал: если судно не выдержит, они останутся на льду — без тепла, без еды, без надежды. Софья, несмотря на огромный живот, тоже была на палубе. Она помогала грузить мешки с мукой в сетку, когда вдруг побледнела и схватилась за живот. — Софья! — закричала Аня, подбегая. — Что с тобой? — Не знаю... — прошептала та. — Больно... очень больно... Похоже, началось. В этот момент очередной удар льда сотряс судно, и Софья вскрикнула — уже не от страха, от настоящей боли. — К врачу! — закричала Аня. — Где Никитин? Подбежавший доктор Никитин оценил ситуацию за секунду: — Роды начинаются. Немедленно в санчасть! Антон! Антон Андреевич! Коробейников, таскавший ящики у другого борта, услышав своё имя, рванул к ним. Увидев бледную, стонущую жену, он побелел: — Софа... Софочка... — Не стой столбом! — рявкнул Никитин. — Помоги нести! Вдвоём с Аней они подхватили Софью и потащили в санчасть. Яков остался на палубе — работа не ждала. Судно могло начать тонуть в любой момент. Через час торошение пошло на убыль. Льды, словно наигравшись, замерли в новых, чудовищных формах. «Заря» стояла, накренившись на левый борт, но держалась. Осмотр показал: новые вмятины, ещё один треснувший шпангоут, вода в трюме, но судно было цело. — Отбой тревоги, — устало сказал Воронин. — Всем отдыхать. Утром будем разбираться. Но никто не пошёл отдыхать. Все робко столпились у санчасти, откуда доносились крики — не страшные, нет, такие, какие бывают, когда новая жизнь приходит в этот мир. Никитин выходил дважды. Первый раз — за чистыми тряпками, второй раз — за кипятком. На вопросы он только отмахивался: — Не мешайте! Работа идёт! Антон Андреевич сидел на табурете в коридоре, белый как мел, и сжимал в руках шапку. Рядом с ним, прижавшись друг к другу, сидели Аня и Яков. Байкал, чувствуя общее напряжение, жался к ногам и тихонько поскуливал. — Сколько уже? — спросил Коробейников в десятый раз. — Два часа, — ответил кто-то. — Софа... господи... — Ничего, Антон Андреевич, — Аня взяла его за руку. — Софья сильная. Всё будет хорошо. — Я знаю, — прошептал он. — Но всё равно страшно. В коридоре собралась почти вся команда. Люди стояли молча, переминаясь с ноги на ногу, и ждали. Даже Лисин пришёл — задумчиво стоял в стороне, прислонившись к стене, и лицо его было непроницаемо. Когда крик ребёнка разорвал тишину, Коробейников подскочил, как ужаленный. Дверь открылась, и на пороге показался Никитин — усталый, потный, но улыбающийся: — Поздравляю, Антон Андреевич. Мальчик. Здоровый, крепкий. Прямо полярничек. Коробейников рванул в санчасть, чуть не сбив доктора с ног. Аня и Яков остались в коридоре, глядя друг на друга. — Слышал? — прошептала Аня. — Мальчик. Вот так, среди льдов, родился мальчик. — Слышал, — улыбнулся Яков. — Жизнь побеждает. Всегда. Он обнял её, и они стояли так, слушая, как из санчасти доносится счастливый плач новорождённого. А вокруг была ночь, и лёд, и только что пережитая опасность, но сейчас это было неважно. Важна была только новая жизнь, которая пришла в этот мир. Никто не заметил, как Лисин, постояв ещё минуту, развернулся и ушёл в свою каюту. Но даже если бы заметили — в этот момент всем было не до него. Когда первые крики новорождённого стихли, и все немного успокоились, Лисин неожиданно появился в коридоре. Он был собран, как всегда, ни следа усталости или переживаний — только холодная, деловая сосредоточенность. — Товарищи! — голос его перекрыл общий гул. — Прошу всех, кто не занят неотложными делами, собраться в кают-компании через пятнадцать минут. Будем разбирать сегодняшние события. Люди переглянулись. После трёх часов аврала, после рождения ребёнка хотелось только одного — упасть и уснуть. Но приказ есть приказ. Да и Лисин, при всей неприязни к нему, был прав: надо было подвести итоги. Через пятнадцать минут кают-компания была полна. Люди сидели за столами, кто-то дремал, кто-то курил, стараясь не смотреть на Лисина. Воронин стоял у стены, скрестив руки на груди, — он выглядел измотанным, но держался. Лисин подождал, пока все рассядутся, и начал без предисловий: — Товарищи, сегодня мы пережили серьёзное испытание. Торошение могло уничтожить судно. Мы должны быть готовы к тому, что это может повториться. И к тому, что в один далеко не прекрасный момент нам придётся покинуть борт. По залу пробежал шёпот. Лисин поднял руку, призывая к тишине: — Я не хочу никого пугать. Но я обязан думать о безопасности. И сегодняшняя эвакуация, товарищи, прошла из рук вон плохо. Хаотично, неорганизованно, с криками и паникой. Если бы мы действительно тонули, мы бы потеряли половину людей и имущества. Он обвёл взглядом притихший зал. Никто не спорил — все понимали, что он прав. — Поэтому, — продолжал Лисин, — с этого момента вводится новый порядок. Мы разбиваемся на три специализированные команды для экстренной эвакуации на лёд. Он развернул лист бумаги, исписанный аккуратным почерком: — Первая команда — научная. Отвечает за вынос приборов, документов, особо ценных материалов. Старший — Анна Ивановна Иванова. В ваше подчинение переходят все научные сотрудники. Вы лично отвечаете за то, чтобы в случае тревоги ни один барограф, ни одна папка с расчётами не остались на тонущем судне. Аня вздрогнула, услышав своё имя. Она подняла глаза на Лисина — тот смотрел на неё спокойно, без враждебности, чисто деловым взглядом. Она кивнула: — Поняла, Кирилл Владимирович. — Вторая команда — хозяйственная. Продовольствие, тёплые вещи, медикаменты. Старший — Антон Андреевич Коробейников. Ваша задача — обеспечить, чтобы в первую очередь были спасены запасы еды, топлива, палатки, печки. Люди на льду без этого не выживут. Коробейников, сидевший бледный после пережитого, но уже с каким-то новым, просветлённым лицом, кивнул: — Сделаем. — Третья команда — техническая. Инструменты, запасные части, аварийное оборудование. Старший — старший механик Тонкин. Ваша задача — спасти всё, что позволит нам поддерживать жизнеобеспечение и спасти имущество народа и партии. Тонкин, сидевший в углу, молча поднял руку в знак согласия. — С завтрашнего дня, — заключил Лисин, — каждая команда проведёт ревизию своего имущества, составит списки приоритетов, определит места складирования на палубе. Мы проведём учения. Мы должны быть готовы покинуть борт за пятнадцать минут. Это не обсуждается. Он сложил бумагу и обвёл взглядом зал: — Вопросы? Вопросов не было. Все понимали — Лисин прав. Его планирование, его жёсткость сейчас были нужны как никогда. — Тогда все свободны. Завтра в девять утра — первое собрание команд. Люди начали расходиться. Аня задержалась, чувствуя на себе взгляд Лисина. Он подошёл к ней: — Анна Ивановна, вы справитесь. Я знаю. Она посмотрела на него — впервые без страха, просто как на человека: — Спасибо, Кирилл Владимирович. Я постараюсь. Лисин кивнул и отошёл. В коридоре Аню ждал Яков. Он взял её за руку: — Пойдём. Там уже пускают. У санчасти толпился народ. Никитин, усталый, но довольный, стоял в дверях и сдерживал напор: — По одному! Не все сразу! Мать устала, ребёнок маленький! Коробейников уже был внутри — его пустили первым. Аня и Яков протиснулись к двери, и через минуту Никитин махнул им рукой: — Заходите. Только тихо. В санчасти было тепло, пахло лекарствами и чем-то новым, неуловимым — запахом новой жизни. Софья лежала на койке, бледная, но счастливая. На руках у неё лежал крошечный свёрток. — Ну, идите сюда, — слабым голосом позвала она. — Посмотрите на нашего полярника. Аня подошла, затаив дыхание. Из свёртка выглядывало сморщенное личико с закрытыми глазками и крошечным носиком. — Какой... какой маленький, — прошептала она. — А ты думала, сразу большой родится? — усмехнулся Коробейников, стоявший на коленях у койки. Он не мог оторвать взгляда от жены и сына. — Уже назвали? — спросил Яков. Софья и Антон переглянулись. Антон сказал торжественно: — Решили назвать Владимиром. В честь Владимира Ильича Ленина, конечно. И в честь Владимира Ильича Воронина — капитана нашего. Он сегодня так за нас стоял... — А я бы назвала в честь папы, Антошей,— тихо добавила Софья, глядя на мужа. — Ты у меня тоже такой молодец. Антон растроганно шмыгнул носом, но покачал головой. Дело решенное. — Красивое имя, — сказала Аня. — Владимир... Вова... Володенька... — Пусть растёт здоровым и сильным, — добавил Яков. — Настоящим полярником. Он достал из кармана маленькую деревянную фигурку — медвежонка, которого вырезал ещё раньше, и положил рядом со свёртком: — Это ему. На счастье. Софья улыбнулась сквозь слёзы: — Спасибо, Яков Платонович. И тебе, Анечка. За поддержку... Вместе не так страшно. Я же боялась, но молчала. А вы всегда поддерживали. — Мы ж одна команда, — ответила Аня, беря её за руку. — Одна семья. Они постояли ещё немного, глядя на новорождённого, потом вышли, чтобы дать матери отдохнуть. В коридоре их ждал Байкал. Он с любопытством принюхивался к дверям санчасти, словно чувствовал, что там произошло что-то важное. — Ну что, дружище, — наклонился к нему Яков, — теперь у нас пополнение. Будешь охранять. Дальше половичка у входа в каюту проходить нельзя. Байкал тявкнул в ответ и завилял хвостом. Аня и Яков вышли на палубу. Ночь была тихая, морозная. Северное сияние полыхало во всю ширь неба — зелёные, фиолетовые, розовые полотнища переливались, текли, дрожали. Льды вокруг светились призрачным светом. — Ты слышал? — тихо сказала Аня. — Владимир... Володя... Новая жизнь, Яша. Здесь, во льдах. — Слышал, — ответил Штольман, обнимая её. — Знаешь, я думаю, что это хороший знак. Ребёнок, рождённый в полярную ночь, будет особенным. — Каким? — Сильным. Смелым. И очень счастливым, — Яков поцеловал её в висок. — Как мы. Они стояли обнявшись, глядя на сияние, и кажется слышали, как где-то в санчасти тихонько плачет новый человек. Маленький Володя Коробейников, родившийся в ледовом плену, в самую тёмную ночь Арктики, только что начал свой путь в этом мире. И, зная об этом, все, кто был на «Заре», верили — всё будет хорошо.