Курс на Арктику

За окнами дома Штольманов в Номе завывала метель. Декабрь на Аляске — время тёмное и студёное, солнце показывается всего на несколько часов, да и то нехотя, сквозь плотную пелену облаков. Но в кухне было тепло и уютно — печь гудела ровным жаром, а по всему дому разносился умопомрачительный запах драников. Анна Васильевна, несмотря на свои пятьдесят с небольшим, двигалась легко и быстро. Она стояла у плиты, переворачивая румяные оладьи из тёртого картофеля, и улыбалась своим мыслям. Яша с детства обожал драники — бывало, вбежит с мороза, красный, веселый, и сразу к плите: «Мам, дай горяченького!» А теперь вон какой вымахал, уже тридцать, а всё её дорогой, единственный сын. Она выглянула в окно — там крутились снежные вихри, фонарь у крыльца едва пробивал темноту. Хорошо, что Яков не в полете сейчас, а в этой своей экспедиции. Хотя кто знает, что там лучше — вдруг шторма или льды? Она вздохнула и перекрестилась на маленькую иконку в углу. Из мастерской донёсся грохот — что-то упало. Анна Васильевна покачала головой: Платон опять не в духе. Последние недели он ходил мрачнее тучи и работа валилась из рук без Якова, а тут ещё этот огромный заказ от военных. Три миллиона долларов — шутка ли! Такие деньги, а Платон один, без сына, как без рук. — Платон! — крикнула она по-немецки, как всегда, когда хотела приласкать. — Frühstück! Иди завтракать, пока горячее! Из мастерской донеслось невнятное ворчание, но через минуту дверь распахнулась, и в кухню вошёл Платон. Высокий, седой, с густыми бровями и руками, вечно перемазанными машинным маслом, он был похож на старого волка. Шестьдесят два по паспорту, но держался прямо, и глаза глядели остро, по-молодому. — Was ist das? — спросил он, принюхиваясь. — Драники? Яшка любит... — Он осёкся и махнул рукой. — Давай есть. Они сели за стол, накрытый чистой скатертью. Анна Васильевна положила мужу драников, пододвинула сметану. Платон ел молча, только вилка звякала о тарелку. На подоконнике лежала утренняя газета — «Nome Nugget», местная, но с телеграфными новостями со всего света. Платон машинально пробежал глазами заголовки: «Рузвельт призывает к перевооружению», «Напряжённость в Европе растёт: Германия наращивает армию», «Япония угрожает интересам США на Тихом океане». Война витала в воздухе, и оборонные заказы сыпались как из рога изобилия. — Читала? — спросил он, ткнув вилкой в газету. — Если начнётся большая заваруха, нам без Якова не справиться. Заказов — море, а я один. А он там, у этих... у гребанных коммунистов. Анна Васильевна вздохнула: — Платон, ну что ты опять. Он выполняет свою работу. Чинит самолёт. Вернётся скоро. — Скоро? — Платон отодвинул тарелку. — Третью неделю письма нет. Что там с ним? Жив ли? А если эти... если они его не отпустят? — Не каркай, — мягко оборвала жена. — Он умный мальчик... Уже не мальчик. Все образуется. В этот момент в дверь постучали — пришёл почтальон, старый норвежец Свен, закутанный до самых глаз. Он сунул Анне Васильевне пачку писем и газет и тут же исчез в метели. — Письмо! — ахнула она, пробегая глазами конверты. — Платон, от Якова! Смотри, штемпель — передано через ледокол «Красин»! Платон выхватил конверт, разорвал дрожащими пальцами. Внутри было несколько листов, исписанных мелким, аккуратным почерком сына, и фотография. Платон мельком глянул на снимок, сунул жене и принялся читать вслух, сбиваясь и волнуясь: — «Дорогие мои, мама и папа! Пишу вам с борта ледокола „Красин“, который встретил нас во льдах. У нас всё хорошо, хотя и трудно. Мы открыли новый остров, я много летал, помогал капитану...» — Платон пропускал описания, искал главное. И нашёл. — «Отец, я должен сказать тебе то, что давно ношу в сердце. Я встретил девушку. Её зовут Анна, она метеоролог, учёный, удивительной глубины и чистоты человек. Она — та, кого я искал всю жизнь. Умная, образованная, с прекрасной душой и глазами цвета зимнего неба. Я люблю её, отец. И хочу быть с ней. А значит — хочу остаться в СССР. Я знаю, как ты к этому отнесёшься. Но хорошие люди есть везде, и работа есть везде. Здесь я тоже нужен. Самолёт я доставлю с острова Седой, немного отремонтирую и пригоню к вам на Аляску. Но потом вернусь. К ней». Платон замолчал. Лицо его наливалось кровью. Он сжал письмо так, что бумага затрещала. — Was ist das?! — загремел он, вскакивая. — Он с ума сошёл?! Остаться у этих... у большевиков?! У него здесь дело, заказы, я без него как без рук! А он — любовь! Тридцать лет молчал о любви, и вот на тебе! Как мальчишка! — Платон, дай сюда, — Анна Васильевна мягко забрала письмо и фотографию. Она поднесла снимок к свету и замерла. На фотографии, чуть смазанной, но ясной, были запечатлены танцующие Яков и девушка — тонкая, стройная, с удивительно одухотворённым лицом. Они смотрели друг на друга, и между ними было видно то, что нельзя подделать: любовь. — Платон, посмотри, — тихо сказала она. — Помнишь, мы получали датскую газету? Там был приём в русском посольстве, и наши танцевали. Я вырезку сохранила. Она достала из шкатулки газетную вырезку. Сравнила с фотографией. То же платье на девушке, тот же костюм на Якове. Та же пара. — Это она, — прошептала Анна Васильевна. — Посмотри, какая красивая. И глаза умные, добрые. Она светится, Платон. И он светится. Они любят друг друга. Платон выхватил вырезку, уставился на снимок, потом швырнул на стол: — Любовь! Что любовь, когда он там, а мы здесь?! У меня заказ на три миллиона долларов! Три миллиона, Анна! А он хочет к коммунистам! В страну, которая... которая... — Которая его приняла, — спокойно перебила жена. — Которая дала ему работу, друзей, уважение. И где он встретил ту, ради которой готов на всё. Платон замер. Анна Васильевна подошла, положила руки ему на плечи: — Платон, наш сын тридцать лет искал своё счастье. Он никогда не был по-настоящему влюблён — так, мимолётные увлечения, ты сам знаешь. А тут... посмотри на него, перечитай его слова. Это не каприз. Наш Яша нашёл ту самую. Ради нее он пойдет на всё, Платон. Даже оставит нас. — Вот именно, оставит нас! — вырвалось у него, но голос уже дрогнул. — Мы всегда будем его родителями. Где бы Яша ни жил. И он обещал пригнать самолёт. Значит, мы его увидим. А там... — она вздохнула. — Границы не вечны, Платон. Мир меняется. Кто знает, может, через несколько лет мы сами сможем ездить к ним в гости. А она... посмотри на неё. Такая девушка не бросит нашего сына. Даст Бог, родит ему детей. Платон молчал, глядя в одну точку. Анна Васильевна прижалась к нему, обняла: — Я верю в своего сына. И ты верь. Он справится. А мы... мы будем ждать. И молиться за них. — Молиться? — хрипло усмехнулся Платон. — Ты же знаешь, я давно не верю. — А я верю, — просто сказала Анна Васильевна. — И этого достаточно. Он обнял её в ответ и крепко поцеловал. В его глазах стояли слёзы, которых Платон стеснялся и которые Анна Васильевна делала вид, что не замечает. — Ладно, — глухо сказал он. — Пусть... пусть будет по-твоему. Но если этот большевистский рай разобьёт ему сердце... я сам поеду и вытащу его. Хоть из-под земли. — Вытащим, — улыбнулась Анна Васильевна. — Вместе. Метель за окном выла, засыпая крыльцо новыми сугробами. Но в доме Штольманов было тепло — от печи, от драников, от любви, которая, несмотря на расстояние, связывала их с сыном, затерянным где-то во льдах Чукотского моря. ——— В лаборатории было тихо. Только мерно гудела вентиляция, да где-то далеко, за толстыми стенами, глухо скрежетал лёд, трущийся о борт «Зари». Керосиновая лампа под зелёным абажуром отбрасывала на стены мягкий, уютный свет, но Аня его не замечала. Она спала, уткнувшись лицом в раскрытую тетрадь с метеорологическими наблюдениями, и во сне лицо её было таким беззащитным, почти детским, что у всякого, кто вошёл бы, сжалось бы сердце. Третью ночь маленький Володя Коробейников плакал без остановки — наверное животик, или просто полярная ночь давила на младенческую психику. Антон и Софья выбивались из сил, и Аня с Яковом по очереди дежурили у люльки, качая, укачивая, напевая. Спать удавалось урывками, по часу-два. И сейчас, в лаборатории, куда она пришла привести в порядок записи, усталость взяла своё. Дверь открылась без стука — тихо, почти бесшумно. Лисин вошёл и на мгновение замер на пороге, разглядывая спящую девушку. В полумраке лаборатории она казалась особенно хрупкой — тёмные волосы выбились из косы и разметались по плечам, длинные ресницы отбрасывали тени на бледные щёки, губы чуть приоткрыты. Обычно строгая, собранная, почти неприступная, сейчас она была просто уставшей юной женщиной, и это почему-то задело Лисина сильнее, чем любая её колкость. Он поставил на стол кружку с дымящимся чаем и чуть слышно кашлянул. Аня вздрогнула, вскинулась, глядя на него испуганными, ещё не проснувшимися глазами. — Кирилл Владимирович! — Она вскочила, одёргивая сбившуюся кофту, машинально приглаживая волосы. — Я... я только на минуту прилегла. Работа... записи... — Сидите, Анна, — голос Лисина был мягок, почти отечески-заботлив. — Я не с проверкой. Я догадываюсь, что вы вчера вместе с новоиспеченными родителями качали ребёнка. Вы не спали всю ночь, да? Аня растерянно моргнула. Она не привыкла к такой интонации от него — обычно Лисин говорил сухо, официально или с той холодной «заботой», от которой внутри всё переворачивалось. Сейчас же в его голосе слышалось что-то другое — искреннее, что ли? — Присядем, — повторил он, и сам опустился на единственный свободный стул напротив неё. При свете лампы Аня вдруг отчётливо разглядела его. Лисину было пятьдесят пять, но держался он так прямо, словно проглотил палку, — привычка, выработанная годами военной службы, а может, и более ранняя, кадетская выправка. Коротко стриженные седые волосы, аккуратная маленькая бородка, тщательно подстриженная, — такие носили в прошлом веке русские офицеры, да и теперь некоторые интеллигенты. Одет он был безупречно, даже здесь, во льдах, — свежая рубашка, тёмный свитер ручной вязки, ни одной складки. Только глаза выдавали напряжение — водянистые, глубоко посаженные, они смотрели на Аню с такой смесью внимания и какой-то внутренней боли, что ей стало не по себе. — Вы простите меня, Анна, — начал он неожиданно. — За ту сцену на острове. Я был резок. Может быть, жесток. Но я действительно за вас переживаю. Аня молчала, не зная, что ответить. Лисин вздохнул, отвёл взгляд куда-то в сторону, на заиндевевший иллюминатор: — Вы — лучший метеоролог, с каким мне доводилось работать. Я не льщу, это правда. Ваши прогнозы, ваши расчёты... Если бы не вы, мы бы уже трижды сели на мель или вмёрзли намертво не пройдя даже Карское море. И мне больно видеть, как вы... увлекаетесь. — Увлекаюсь? — переспросила Аня, и в голосе её мелькнула настороженность. — Не обижайтесь, — Лисин поднял руку. — Я не враг вам, Анна. И даже Штольману — не враг. Он, может быть, и честный человек. Я вполне допускаю, что он искренен в своих чувствах. — Он сделал паузу, внимательно глядя на неё. — Но дело не в нём. Дело в обстоятельствах. Аня почувствовала, как внутри шевельнулся холодок. Лисин пододвинул к ней кружку с чаем: — Выпейте. Вы бледная. И послушайте меня просто как человека, который старше и, простите за нескромность, опытнее. Она машинально взяла кружку, грея озябшие пальцы. Чай был горячий, сладкий, с лимоном. — Вы понимаете, что ваши отношения могут не состояться по политическим причинам? — спросил Лисин, и голос его звучал ровно, спокойно, без нажима. — Конъюнктура меняется быстро. Сегодня он — друг, желанный специалист. А завтра — мало ли что. Могут не пустить. Могут посчитать неблагонадёжным. Могут просто закрыть границу — и всё. Аня хотела возразить, но слова застряли в горле. Лисин продолжал: — Вы помните немецких инженеров, которые работали на Урале? Три года назад их с почётом принимали, а в прошлом году — раз, и всех выслали. Или американский журналист, которому въезд закрыли без объяснения причин. Я не говорю уже о тех, кого разделили границы навсегда. — Яков хочет получить гражданство, — тихо сказала Аня. — Он готов... — Готов, — перебил Лисин. — А готово ли государство его принять? И надолго ли? Поймите, Анна, я не против вашего счастья. Я хочу, чтобы вы смотрели на вещи трезво. Штольман может хотеть остаться. Но захотят ли этого те, кто решает? Каждое слово падало в тишину лаборатории, как камень в глубокую воду. Аня смотрела на Лисина, и в голове у неё мутилось от усталости и этих страшных, таких логичных доводов. — Я не хочу вас пугать, — сказал Лисин, вставая. — Я хочу, чтобы вы были готовы. К любому повороту. Штольман — хороший человек, я верю. Но обстоятельства могут оказаться сильнее его. И вас. Он прошёл к двери, но на пороге обернулся. В полумраке его лицо казалось высеченным из мрамора — правильные черты, седая бородка, прямая, как струна, спина. И глаза — тёмные, глубокие, в которых Аня вдруг прочитала что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. — Подумайте, Анна, — сказал он тихо. — Чай выпейте, пока горячий. Вы заслуживаете счастья. Только дайте себе труд понять, где оно — настоящее, а где — мираж. Дверь закрылась. Аня осталась одна. Она сидела неподвижно, глядя на кружку с чаем, и слёзы текли по её щекам, но она их не замечала. Слова Лисина въедались в душу, как кислота, разъедая ту твёрдую уверенность, которую она носила в себе последние недели. Он прав? Хотя бы отчасти? Границы, политика, конъюнктура... Факты были неумолимы: мир вокруг них не был создан для счастья. Где-то в коридоре послышались шаги, потом лёгкое царапанье в дверь. Байкал, почуявший, что она здесь, тихонько скулил, требуя, чтобы его впустили. Аня вытерла слёзы, глубоко вздохнула и пошла открывать. Щенок ворвался в лабораторию, радостно виляя хвостом, и сразу принялся облизывать ей руки. Она присела на корточки, обняла тёплый пушистый комок и уткнулась лицом в его шерсть. — Что же мне делать, Байкал? — прошептала она. — Кому верить? Пёс лизнул её в щёку и замер, положив голову ей на колени. В его преданных глазах не было ни сомнений, ни политики, ни границ. Только любовь. Аня закрыла глаза. Вечером она поговорит с Яковом. Вечером она скажет ему всё. А сейчас... сегодня нужно просто дожить до конца рабочего дня. --- В трюме было тепло и тихо. Сюда, в самое нутро корабля, почти не доносились звуки с палубы — только мерный, убаюкивающий гул вентиляции да редкие, глухие удары льда о борт, от которых иногда вздрагивали переборки. Пахло машинным маслом, старыми канатами и ещё чем-то неуловимым, что бывает только в корабельных трюмах, — смесью смолы, металла и бесконечности. Яков пришёл сюда первым. Он сидел на груде старых брезентов, подобрав под себя ноги, и сжимал в руках маленькую деревянную фигурку — уже нерпы, которую вырезал для сына Коробейниковых. Рядом, свернувшись клубком на старом спальном мешке, дремал прибежавший к нему Байкал. Щенок уже подрос, шерсть его стала гуще, а лапа почти не хромала — доктор Никитин говорил, что к весне пёс совсем поправится. Яков ждал Аню. Они всегда встречались здесь, когда хотели побыть вдвоём, — в каюте Коробейниковых тесно, да и ребёнок всё время требует внимания. А здесь, среди ящиков и тюков, был их маленький островок, где никто не мешал. Он услышал её шаги ещё до того, какАнна спустилась по трапу, — лёгкие, чуть неуверенные. Потом в проёме показалась она — в тёмном свитере, с распущенными волосами, которые сегодня, вопреки обыкновению, не были убраны в тугую косу. В свете единственной лампы, привинченной к переборке, она казалась сотканной из золота и теней. Большие глаза, цвета зимнего неба, смотрели на него с такой смесью любви и боли, что у Якова сжалось сердце. — Аня, Анечка, — он поднялся, сделал шаг навстречу. — Что случилось? Она ничего не ответила — просто подошла и прижалась к нему, спрятав лицо у него на груди. Яков обнял её, чувствуя, как дрожат её плечи, как часто и неровно бьётся сердце. Байкал поднял голову, навострил уши, но, поняв, что ничего страшного не происходит, снова уткнулся носом в лапы. Хз — Аня, — повторил Яков тихо, гладя её по спине, по волосам, рассыпавшимся по плечам. — Расскажи мне. Пожалуйста. Она молчала долго, только прижималась к нему всё крепче. Потом подняла голову, и он увидел в её глазах слёзы — непролитые, но уже готовые сорваться. — Яша, — прошептала она, — я боюсь. Очень боюсь. — Чего? — он взял её лицо в ладони, заглядывая в глаза. — Скажи мне. Мы вместе, мы справимся. Аня покачала головой: — Ты не понимаешь. Я боюсь того, что снаружи. Что сильнее нас. Она отстранилась, отошла к груде брезентов, села, обхватив колени руками. Яков опустился рядом, не касаясь, но чувствуя каждую её эмоцию. — Сегодня... сегодня со мной говорил Лисин, — начала она тихо. — Не так, как раньше. Не угрожал, не давил. Он был... почти человечным. И он сказал вещи, от которых у меня внутри всё перевернулось. Яков напрягся, но промолчал, давая ей выговориться. — Он сказал, что дело не в тебе. Не в нас. Что ты, может быть, и честный человек, и искренний. Но что обстоятельства могут быть сильнее. Границы, политика, конъюнктура. Что сегодня ты здесь, а завтра тебя могут не пустить. Или выслать. Или просто нас могут разлучить — без объяснения причин. Аня перевела дыхание и посмотрела на него — в упор, с какой-то отчаянной прямотой: — Он прав, Яша? Хотя бы отчасти? Вероятность того, что нам дадут быть вместе, что тебе разрешат остаться, что через год-два не случится чего-то такого, что всё разрушит... я не знаю, как её посчитать. Но она не стопроцентная. Она даже не пятьдесят на пятьдесят. Яков молчал. В свете лампы его лицо казалось высеченным из камня — резкие скулы, твёрдая линия подбородка, глубокие тени под глазами. Он тоже не спал эти ночи, тоже качал чужого ребёнка, тоже уставал. Но сейчас, слушая её, Штольман вдруг понял: вот оно, главное испытание. Не льды, не мороз, не Лисин. А этот разговор, в котором она, любимая, сомневается в их будущем. — Аня, — сказал он наконец, и голос его звучал глухо, но твёрдо. — Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, что решат в Москве или в Вашингтоне. Я не знаю, сколько продлится эта зимовка и выйдем ли мы вообще к чистой воде. Но одно я знаю точно. Он взял её руки в свои — её тонкие, с обкусанными ногтями, с мозолями от лопаты и царапинами от льда, и свои — сильные, в мелких шрамах, с въевшейся в кожу машинной смазкой. — Я люблю тебя. Это не зависит от границ. Это не зависит от политики. Это — во мне, здесь, — он прижал её ладонь к своей груди, туда, где сильно и ровно билось сердце. — И я сделаю всё, чтобы быть с тобой. Всё, что в человеческих силах. И даже больше. Я — мужчина и я привык держать слово. Аня смотрела на него, и слёзы наконец потекли по её щекам — тихо, без всхлипов, просто катились одна за другой, падая на свитер. — Яша... — Подожди, — он остановил её. — Я хочу, чтобы ты поняла. Я не обижен. Я не злюсь на тебя за эти сомнения. Ты права — риск есть. Но я хочу, чтобы ты знала: я готов на этот риск. Ради тебя. Он поднёс её руки к губам, поцеловал сначала одну, потом другую — бережно, почти благоговейно. Аня замерла, чувствуя, как тепло разливается по всему телу от этих простых, таких искренних прикосновений. — Я докажу тебе, что мне можно верить, — сказал Яков, глядя ей в глаза. — Я в лепёшку разобьюсь, но вернусь к тебе. Сделаю всё, что в человеческих силах, и даже больше. Ты поняла меня? — Поняла, — прошептала Аня. Он потянулся к ней, и она ответила на поцелуй — долгий, глубокий, полный той нежности, что копилась неделями и месяцами. В трюме было тепло, пахло маслом и морем, и Байкал, поднявший голову, смотрел на них с умильной преданностью. Рука Якова скользнула по её спине, задержалась на талии, потом, повинуясь какому-то древнему, первобытному инстинкту, занырнула под край свитера. Пальцы коснулись тёплой кожи, скользнули выше, к груди... Аня замерла. На секунду — всего на секунду — она позволила себе это ощущение: его рука, такая тёплая, такая родная, на её теле. Потом мягко, но решительно остановила его. — Не надо, Яша. Яков замер. Рука его застыла, не двигаясь дальше, но и не убираясь сразу. Он смотрел на неё — в полумраке её глаза казались огромными, влажными, полными такой глубины, что у него перехватило дыхание. — Почему? — спросил Штольман тихо. — Я люблю тебя. Ты любишь меня. Мы почти... мы спим на одном матрасе каждую ночь. Я чувствую твоё тепло, твоё дыхание. Почему сейчас — нельзя? Аня отвела взгляд: — Потому что между нами — почти континент, Яша. Потому что мы сейчас в этой ледяной пустыне. Понимаешь? — Понимаю, — ответил Штольман после долгой, досадливой паузы. — Я понял. И он сделал то, от чего у Ани снова потекли слёзы, но уже другие — слёзы благодарности, восхищения, любви. Яков медленно, осторожно, с бесконечной нежностью вынул руку из-под её майки и принялся застёгивать пуговицы на её блузке — те самые, которые только что расстегнул сам. Его пальцы, сильные и ловкие, справлялись с этой задачей очень трепетно. — Вот так, — сказал Штольман тихо, застегнув последнюю пуговицу. — Теперь всё как было. Ты — моя невеста. Я — твой жених. И когда я вернусь — официально, с документами, с правом жить здесь, — тогда... тогда я попрошу у тебя то, что ты захочешь мне дать. А пока — я подожду. Сколько надо. Главное, верь мне. Аня смотрела на него и в который раз поражалась тому, что видит. Этот мужчина, сильный, смелый, прошедший через столько испытаний, сейчас сидел перед ней и смотрел с такой преданностью, с такой любовью, что ей казалось — сердце сейчас разорвётся от чувств. — Яша... — только и могла выдохнуть она. — Я так тебя люблю. — Я знаю, — улыбнулся Штольман. — Я тоже тебя люблю, моя хрупкая девочка. Байкал, уставший от человеческих страстей, подошёл и ткнулся носом в их руки, требуя внимания. Они оба рассмеялись — устало, но счастливо — и наклонились погладить щенка. Аня и Яков поднялись по трапу, прошли по тёмным коридорам к каюте Коробейниковых. У двери Яков задержался на секунду, прислушиваясь — из-за двери доносилось мерное дыхание спящих и изредка всхлипывал во сне маленький Володя. — Тихо, — прошептал он. — Спят все. Они вошли на цыпочках, стараясь не шуметь. В каюте было тепло и темно — только маленький огонёк камелька освещал ближайшие предметы. Софья и Антон спали на своём матрасе, прижавшись друг к другу, укрытые одним одеялом. Рядом, в самодельной люльке из ящика, посапывал Володя. Аня и Яков пробрались на свой матрас — узкий, но теперь уже родной. Здесь они спали каждую ночь последние недели, тесно прижавшись друг к другу, чтобы было теплее. Аня забралась под одеяло, Яков лёг рядом. Она сразу прижалась к нему спиной, он обнял её, уткнувшись носом в её волосы. Так они всегда и засыпали — в объятиях, чувствуя тепло друг друга через толстые свитера и одеяла. — Ты не замёрз? — прошептала Аня. — С тобой — нет, — ответил Штольман так же тихо. — С тобой всегда тепло. Где-то в углу завозился Байкал — он тоже спал здесь, на своём коврике, и сейчас, услышав голоса, приподнял голову, но, убедившись, что всё в порядке, снова улёгся. Аня повернулась к нему, и в темноте их губы встретились — в коротком, нежном поцелуе, больше похожем на обещание, чем на страсть. — Спи, — сказал Яков. — Спи. Каждый новый день будет приближать нас к тому моменту, когда мы сможем быть вместе — по-настоящему, навсегда. — Спасибо тебе, — прошептала Аня. — За то, что ты есть. За то, что ждёшь. За то, что понимаешь. — Это ты меня благодаришь, — улыбнулся Штольман в темноте. — Это я должен тебя благодарить — за то, что ты у меня есть. Аня засыпала в его объятиях, чувствуя тепло его тела, мерное дыхание, сильные руки, обнимающие её так бережно, словно она была самым хрупким сокровищем в мире. Страх никуда не делся — он остался, тяжёлым камнем лежал где-то в груди. Но рядом с ним теперь жило что-то новое — твёрдая, незыблемая уверенность: Яков сделает всё, что обещал.