Курс на Арктику

31 декабря. Полярная ночь плотным одеялом укутала «Зарю». Третьи сутки термометр держался за минус тридцать, и даже сквозь двойные стёкла и войлочную прокладку в кают-компании чувствовалось дыхание мороза. Но здесь, внутри, было тепло — в честь Нового года механик Тонкин уговорил начальство, а затем и кочегаров подбросить в топку лишнюю лопату угля, и пар, шипя, нёс живительное тепло по трубам. Особенно остро, после двух месяцев зимовки, пахло чистотой. Рачительный Коробейников раздобыл где-то пузырек пихтового масла. «Для дезинфекции», — с улыбкой сказал он, когда перед ужином уборщица мыла пол в кают-компании, но все понимали: для праздника. Теперь терпкий лесной дух мешался с запахом тушеного мяса и какао, напоминая о земле, о том, что существует где-то мир, где растут деревья. Столы сдвинули. Обычные обеденные, за которыми в плавание помещалось полкоманды, теперь составили буквой «П», накрыв все теми же клеенками. Угощение, по меркам Большой земли, было простым, но здесь, во льдах, казалось пиршеством. В глубоких мисках дымилось мясо с картошкой. Последнего бычка, что везли из Мурманска живым, закололи ещё в начале декабря, но мясо, замороженное и бережно хранимое в носовом трюме, всё ещё не переводилось. Свиньи пока похрюкивали в загоне, дожидаясь своего часа. Картошка, рассыпчатая, политая маслом, была та самая, настоящая — не сублимированная, как пойдёт потом. Винегрет, заправленный постным маслом, краснел свеклой и горошком из жестянок. И отдельно, на тарелке, прикрытой марлей, лежало печенье: сухари истолкли в крошку, смешали с сахаром, какао и маслом, спрессовали и порезали. Получилось рассыпчатое, сладкое, пахнущее шоколадом угощение. — Товарищи! — Бойман, немолодой уже, с хитрющими глазами, торжественно водрузил в центр стола три плитки загранично шоколада. — «Коломбо». Ещё из Копенгагена вёз. Для такого случая берёг. Гул одобрения прокатился по кают-компании. Шоколад пошел по кругу, каждый брал по чуть-чуть, по дольке. Аня сидела между Яковом и Софьей. На ней была та самая кофта крупной вязки, что носила еще в институте, и её темно-русые волосы, отросшие еще больше за месяцы плавания, блестели в свете керосиновой лампы. Яков под столом нащупал её руку, сжал пальцы. Она чуть повернула голову, улыбнулась одними глазами. Восьмимесячный Байкал, уже не щенок, а вполне себе молодой пёс, лежал у их ног, положив морду на лапы, и только уши вздрагивали, когда кто-то произносил слово «кость» или «мясо». Он ждал угощение. Капитан Воронин поднялся, держа в руке кружку с разбавленным спиртом. Лицо его, обветренное, с глубокими морщинами у глаз, было торжественно. — Товарищи! Друзья! — Голос его легко перекрыл гомон. — Провожаем тридцать шестой. Год был трудный, чего уж там. Лед нас бил и трепал, как шаман бубен. Но мы живы. Мы вместе. И я верю: Новый год, тридцать седьмой, выведет нас в чистые воды Берингова пролива. А потом домой! — Ура! — грянул разноголосый хор полярников. Стаканы, жестяные кружки с чаем — все отмечающие Новый год потянулись к центру стола. Лисин сидел во главе стола, по правую руку от Воронина. На нём был новый свитер, который он, кажется, надевал второй раз за всю экспедицию. Лицо начальника было серьёзным, даже торжественным, но когда он поднимал свою кружку, взгляд его скользнул вдоль стола и остановился на Ане. Она в этот момент смеялась — кинооператор Шафран, сидевший напротив, показывал ей какие-то смешные жесты, изображая, как он мёрзнет, снимая северное сияние, но продолжает снимать. Лицо Лисина на мгновение окаменело, челюсти сжались. Он резко отвернулся и сделал большой глоток. Тонкин, сидевший рядом с Яковом, толкнул его локтем: — Слышь, Штольман, а про медведя-то расскажем? Яков усмехнулся, покосился на Шафрана. Тот навострил уши. — А что рассказывать? — громко сказал Яков, и несколько человек за столом засмеялись, уже зная, о чём пойдёт речь. — Было дело. Шафран нас замучил: «Дайте мне медведя! Мне кадр нужен! Медведь на льду — это же классика!» Шафран обиженно засопел. — Ну да, нужен. Вы же обещали, что медведи ходят! — Ходят, — кивнул Яков. — Только не по заказу. А тут Тонкин приходит и говорит: я видел следы, совсем свежие, возле старых торосов. Пошли. Шафран аппарат схватил, побежали. А следы, понимаешь, необычные... — Кривые какие-то, — вставил Тонкин, давясь смехом. — Яков Платонович говорит: это, наверное, медведь старый, больной, лапу волочит. Шафран снимает, ползает по льду, ракурсы ловит... — А потом, — продолжил Яков, — следы к кораблю привели. Прямо к кормовой надстройке. Шафран кричит: «Он здесь! Он в корабль залез!» И тут из-за угла боцман выходит с багром и говорит: «Что, медведя ищете? А я его только что видел — на камбуз пошёл, чай пить с Ниной Аркадьевной». Кают-компания грохнула хохотом. Шафран, поняв, что его разыграли две недели назад, покраснел до корней волос, но потом и сам засмеялся, махнув рукой: — Ну, полярники! Ну, жулики! А я потом плёнку проявлял, всё голову ломал — чего это медведь так петляет? — Это мы специально, — Тонкин утирал слёзы. — Чтоб натуральней было. Мы тебе, Аркадий, ещё не такое покажем. Вон, говорят, на мысе Желания... Смех оборвался внезапно, как обрезанный ножом. Вахтенный матрос, вбежавший в кают-компанию, даже не снял рукавиц — они обледенели. Снег с его тулупа падал на чисто вымытый уборщицами пол. — Ветер! — выдохнул он, обращаясь к капитану. — Резко сменился. Юго-восток, усиливается до штормового. Уже семь баллов, и несёт дальше. Тишина повисла в кают-компании. Юго-восточный ветер в этих широтах означал одно: их несёт назад, от заветного Берингова пролива, туда, где они уже пробивались сквозь тяжёлые льды. Боцман, старый помор с лицом, изрезанным ветрами, крякнул и громко, чтобы разрядить тишину, сказал: — Ну вот, наши «ветродуи» опять наколдовали! Анна Ивановна, признавайтесь, это вы специально? Напустили ветер, чтоб нас назад, к старым торосам, погнало? Аня обернулась к нему, и лицо её осветилось улыбкой. Название «ветродуи» приклеилось к ученым, часто выходящим на палубу, ещё в начале дрейфа. И когда ветер дул попутный, их хвалили, а когда встречный — шуточно ругали. Даже грозились принести в жертву морским богам. — Да, — легко согласилась Анна, — я! Несколько человек засмеялись, но смех вышел нервным. Все прислушивались. И сквозь двойные стёкла, сквозь войлок и дерево обшивки пробился звук. Низкий, тягучий, как стон раненого зверя. Корпус «Зари» вздрогнул. Мелкая дрожь пробежала по палубе, передалась ножкам столов, и тарелки с винегретом, стоявшие ближе к центру, мелко-мелко задрожали и начали медленно съезжать к середине стола, подталкиваемые невидимой силой. Все замерли. — Лёд пошёл, — тихо, одними губами, сказал Воронин. И тотчас же, перекрывая завывание ветра, родился новый звук — нарастающий, леденящий душу скрежет. Где-то там, за бортом, многометровые льдины тёрлись друг о друга, наползали, ломались, и вибрация этого чудовищного трения передавалась кораблю. «Заря» была игрушкой в лапах ледяного великана. Лисин встал из-за стола. Лицо его, ещё минуту назад доброжелательное, теперь было серым. — Всем оставаться на местах, — приказал он негромко. — Без паники, товарищи. Капитан, прошу на палубу. Оценим обстановку. Лисин и Воронин вышли. В кают-компании молчали. Аня почувствовала, как Яков сжал её руку под столом сильнее, до боли. Она подняла на него глаза. Он смотрел на дверь, за которой скрылся Лисин, и в его взгляде не было страха — только холодная, сосредоточенная готовность. Байкал, подняв морду, глухо зарычал, глядя в потолок, туда, откуда доносился скрежет. — Тихо, мальчик, — шепнула Аня, погладив пса по голове свободной рукой. — Тихо. Но пёс не унимался. Шерсть на его загривке встала дыбом. Он чувствовал то, что люди пока только начинали понимать: праздник в любой момент может закончиться. Лисин первым выскочил на палубу, и пурга тотчас же вцепилась в него сотнями ледяных игл. В лицо ударило снегом так, что на мгновение перехватило дыхание. Он застегнул верхнюю пуговицу тулупа, надвинул шапку глубже и, пригнувшись, пошёл к левому борту, куда уже спешили матросы с фонарями. Воронин догнал его в два прыжка. Капитан был в своей неизменной кожаной тужурке, и снег на его плечах таял от внутреннего жара. — Кирилл Владимирович, туда нельзя, — Воронин схватил его за рукав. — Сейчас левый борт в опасности, если вал пойдёт... — Затем и иду, — Лисин вырвал руку, но не грубо, а твёрдо. — Я должен видеть своими глазами. Можете оставаться здесь, капитан. Командуйте, если что. Он пошёл дальше один. В темноте, разрываемой жёлтыми пятнами фонарей, фигура начальника экспедиции казалась очень солидной. Он не сутулился, не прятал лицо от ветра — только щурился, вглядываясь в мрак. То, что Лисин увидел, заставило сердце пропустить удар. В сотне метров от корабля лёд жил своей страшной жизнью. Огромные льдины, каждая размером с добрый дом в два этажа, наползали друг на друга, крошились, вставали дыбом, образуя хаотичный вал. Он рос на глазах — медленно, неумолимо, как пробуждающийся после спячки великан. Высота его уже достигала метров шести, и он двигался прямо на «Зарю». — Твою ж дивизию... — выдохнул кто-то за спиной. Лисин обернулся. Рядом стоял боцман, тот самый, что шутил про «ветродуев». Сейчас на его лице не было и следа улыбки. — Доложите капитану, — приказал Лисин. Голос его звучал ровно, будто они обсуждали погоду за утренним чаем. — Пусть готовит людей. Аварийный запас, тёплые вещи, документы к выгрузке. — Эвакуируемся? — боцман подобрался. — Нет. — Лисин покачал головой. — Пока нет. Но готовность номер один. Бегом. Боцман исчез в снежной мгле. Лисин остался один на один с наступающим валом. Он стоял, широко расставив ноги, вцепившись рукой в леер, и смотрел. Смотрел, как лёд перемалывает сам себя, как с грохотом, заглушающим вой ветра, рушатся многометровые глыбы. Капитан лучше других знал этот лёд. Знал его повадки, его капризы, его жестокость. Два года назад, на «Сибирякове», он видел, как точно такое же сжатие раздавило деревянную шхуну, словно спичечный коробок. Люди тогда еле успели выскочить. Двое не успели. Но «Заря» — не деревянная шхуна. Стальной корпус, усиленный по последнему слову техники. Ледокольный нос, способный пробивать паковый лёд. Она выдерживала и не такое. Должна выдержать. — Кирилл Владимирович! — Воронин подошёл с другой стороны, обогнув надстройку. — Люди готовы. Ждут приказа. — Пусть ждут. — Вал идёт прямо на нас. — Я вижу. Лисин не обернулся. Воронин смотрел на лёд, и в голове его лихорадочно работала карта, схемы, расчёты. Толщина льда. Скорость движения. Вероятное направление разломов. Он знал эти цифры наизусть, перепроверял их сотни раз за месяцы дрейфа. — Владимир Ильич, — сказал Лисин наконец. — Какова вероятность, что линия сжатия пройдёт точно через корпус? Воронин помолчал, оценивая. — Полсотни на полсотни. Может пронести, может — нет. — Вот именно, — Лисин кивнул. — Может пронести. А если мы начнём эвакуацию сейчас, в пургу, в тридцатиградусный мороз, и вал остановится в двадцати метрах — что тогда? Паника. Подрыв дисциплины. А главное — потеряем веру в себя и в корабль. Воронин молчал. Он понимал логику начальника экспедиции. И понимал другое: если вал не остановится, цена этого решения будет страшной. — Сколько у нас времени? — спросил Лисин. — Час. Может, два. Скорость движения вала — метров десять в минуту. — Хорошо. — Лисин наконец повернулся к капитану. В свете фонаря его лицо было спокойным, даже жёстким. — Усильте наблюдение. Каждые десять минут доклад. Люди пусть остаются в кают-компании, но одетыми. Всё ценное — документы, инструменты, рацию — подготовить к выносу на палубу. Но без команды — ни шагу. — А если вал... — Если вал продолжит движение и дистанция сократится до пятидесяти метров, я отдам приказ сам. — Лисин положил руку на плечо капитану. — Я не самоубийца, Владимир Ильич. И людей губить не собираюсь. Но преждевременная паника сейчас хуже любого льда. Воронин ушёл. Лисин остался. Он простоял на палубе ещё полчаса, вцепившись в леер, пока пальцы не онемели даже сквозь рукавицы. Вал двигался. Медленно, но неотвратимо. Люди, собравшиеся у выхода на палубу, видели тёмный силуэт начальника экспедиции, одиноко стоящий на пути ледяного чудовища. Им было страшно. Но ещё страшнее было бы увидеть, как он бежит. Вал остановился в тридцати метрах от левого борта. Льдины, только что готовые перемолоть корабль, замерли, упёршись друг в друга, образовав хаотичную гряду высотой с человеческий рост. Лисин смотрел на неё минуту, другую, ожидая, что движение возобновится. Но лёд молчал. Он вернулся в кают-компанию, когда прошло уже больше часа. На пороге его встретила тишина. Все смотрели на него — кто с надеждой, кто со страхом, кто с невысказанным вопросом. — Разойдитесь по каютам, — сказал Лисин негромко, но так, что его услышали даже в дальнем углу. — Праздник окончен. Оденьтесь тепло. Документы и личные вещи соберите, но без паники. Штольман, Иванова, задержитесь. Когда толпа рассосалась, он подошёл к столу, налил себе остывшего чаю из общего чайника, сделал глоток. Руки чуть дрожали — от холода, от напряжения, от всего сразу. — Вал остановился, — сказал он, глядя в кружку. — В тридцати метрах от борта. Но это не значит, что опасность миновала. Штольман, проверьте вверенную технику, ящики с запчастями. Если начнётся новое сжатие, все должно быть готово к экстренному спуску на лёд. Иванова, — он поднял глаза на Аню, — ваши приборы. Всё, что можно перенести на лёд за полчаса, должно быть упаковано уже сегодня. Спать будете в одежде. Он поставил кружку и посмотрел на них обоих. Взгляд его задержался на Ане чуть дольше, чем требовалось, но голос оставался ровным, начальственным. — Я понимаю, что у вас там... свои отношения. — Он кивнул, не уточняя, что именно понимает. — Но сейчас это неважно. Сейчас у каждого своя зона ответственности. Вы поняли? — Поняли, Кирилл Владимирович, — ответил Яков, чуть сжимая руку Ани, но тут же отпуская. — Идите. Они вышли. Лисин остался один в опустевшей кают-компании. Он налил себе ещё чаю, но пить не стал. Смотрел на остывающую кружку, и в голове его стучала одна мысль: «Тридцать метров. Тридцать проклятых метров. Если бы я ошибся...» Он не позволил себе додумать эту мысль. Завтра будет новый день. А сегодня надо было сохранить спокойствие. Он его сохранил. Люди видели, что начальник не дрогнул. Значит, можно жить дальше. Но когда Лисин поднимался к себе в каюту, ноги дрожали от усталости, и в висках пульсировала тупая боль. Год назад, в кабинете Главсевморпути, ему казалось, что самое трудное — это утвердить план, отстоять бюджет, набрать людей. Теперь он знал: самое трудное, это стоять одному перед ледяным валом и решать, жить им или умереть. И самое страшное — он до сих пор не знал, правильное ли принял решение. Прошло полтора месяца. Ледяной вал, застывший в новогоднюю ночь в тридцати метрах от левого борта, так и остался стоять — немым напоминанием о том, как хрупка их жизнь среди льдов. К нему привыкли. Мимо ходили на прогулки, собаки обнюхивали торосы, а Шафран даже снял его несколько раз при свете полярных сумерек: «Монумент нашей трусости», — пошутил он тогда, но шутка вышла неудачной, и никто не засмеялся. Тринадцатое февраля началось обычно. Вахта сменилась в восемь утра. Аня, как всегда, поднялась на палубу в девять, чтобы снять показания. Пурга мела третьи сутки, видимость была никакой, но термометр показывал минус тридцать два, а анемометр зашкаливало за семь баллов. Ветер дул ровно, зло, без передышки. Она уже собралась уходить вниз, когда третьим чувством ощутила — что-то изменилось. Вой ветра приобрёл другой оттенок. Сквозь него проступал низкий, вибрирующий гул, похожий на гудение бесчисленных басовых струн. Гул шёл ото льда. Аня прижалась к поручням, вглядываясь в пелену снега. Ничего не видно. Но ногами, сквозь подошвы унтов, она чувствовала дрожь. Лёд под кораблем мелко вибрировал. — Анна Ивановна! — крикнул кто-то сзади. Она обернулась. Подбегал Хасан, второй механик, тот самый, что в новогоднюю ночь первым сообщил о ветре. Лицо его было белым, несмотря на мороз. — Там... — он махнул рукой в сторону левого борта. — Вал. Опять пошёл. Они побежали на левый борт вместе. И увидели. Вал, простоявший полтора месяца мёртвым, ожил. Льдины, составлявшие его, снова пришли в движение. Они наползали друг на друга, крошились, с грохотом обрушивались вниз. Высота его уже превышала ту, что была в новогоднюю ночь — метров восемь, не меньше. И он двигался. Медленно, неотвратимо, как сама судьба. Прямо на «Зарю». — К капитану! — крикнула Аня. — Бегом! Хасан умчался. Аня осталась. Она не могла оторвать взгляда от надвигающейся стены. Лёд жил своей страшной, первобытной жизнью. Огромные глыбы, весом в сотни тонн, перекатывались друг через друга, как морские волны, только вместо пены — снежная пыль, вместо шума прибоя — скрежет, от которого закладывало уши. На палубу высыпали люди. Воронин, Лисин, Яков, Коробейников, Тонкин, матросы, учёные. Все молча смотрели на движущийся вал. — Расстояние? — спросил Лисин. Голос его звучал странно спокойно. — Двадцать пять метров, — ответил боцман. — Идёт со скоростью метра два в минуту. Лисин и Воронин переглянулись. Капитан кивнул. — Всем покинуть жилые помещения, — приказал Воронин, повышая голос, чтобы перекрыть гул. — Оденьтесь по-зимнему. Выходить на палубу, но на лёд не сходить без команды. Научному составу — спасать документы и приборы. Выносить на корму. Исполнять! Люди бросились вниз. Аня побежала в лабораторию, но у входа её догнал Яков. — Я помогу, — крикнул он, и они вместе нырнули в проход. В лаборатории было холодно — печку не топили уже неделю, экономили уголь. Аня заметалась между столами и стеллажами. Журналы наблюдений, записные книжки, карты дрейфа — всё это надо было спасать в первую очередь. Яков схватил пустой ящик из-под консервов и начал складывать туда папки, не глядя, лишь бы унести побольше. Остально было собрано. Корабль вздрогнул. Сильнее, чем обычно. Где-то внизу, в трюмах, что-то глухо ухнуло, и следом раздался скрежет металла — такой, от которого сводило зубы. — Быстрее! — крикнула Аня. Они выскочили в коридор, нагруженные ящиками и папками. На палубе творилось что-то невообразимое. Люди бегали, таскали мешки, ящики, рулоны, чемоданы. Кто-то уронил банку с тушёнкой, она покатилась по палубе, и никто даже не обратил внимания. Двое матросов тащили тяжёлый рундук с аварийным запасом, матерясь сквозь зубы. — На лёд! — ревел Воронин, стоя у трапа. — Выгружать на лёд! Оттаскивать подальше от борта! Первые ящики полетели вниз, на ледяное поле. Там их подхватывали, тащили в сторону, складывали в кучи. Пурга залепляла глаза, снег скрипел под ногами, мороз хватал за щёки, но никто не чувствовал ничего, кроме злого азарта борьбы. Аня снова побежала в лабораторию. Второй заход. Третий. Четвёртый. Внизу, в машинном отделении, Яков Штольман вместе с Тонкиным и механиками выламывал крепления тяжёлых станков. Также запасные части, моторы, оборудование, которое можно было использовать. Металл не поддавался, болты заржавели, и Яков работал ломом, обдирая руки в кровь. В проёме двери мелькнула Аня. Она хотела что-то сказать, но Яков перехватил её взгляд и подскочил первым. Схватил за плечи, встряхнул, заглянул в глаза. — Аня, не рискуй! Слышишь меня? — крикнул он, перекрывая гул машин и нарастающий скрежет льда. — Там, наверху, сейчас начнётся ад. Я не могу быть с тобой, я должен выгружать это. — Он кивнул на станки. — Но ты не смей рисковать. Никаких геройств. Твоё дело — журналы, карты, документы. И сразу на лёд. Обещай мне. Аня хотела возразить, но Яков сжал её плечи так, что стало больно. — Обещай! — Обещаю, — выдохнула она. Он поцеловал её быстро, жёстко, почти грубо, и отпустил. — Беги. Я скоро. Аня выбежала. Яков вернулся к станкам. Тонкин, наблюдавший эту сцену, только крякнул и сунул ему в руки новый лом. — Двинем, Яков Платоныч. Время не ждёт. Корабль оседал. Это чувствовалось — нос медленно, но неуклонно уходил вниз. Лёд, прорвавший левый борт, продолжал давить, и металл сдавал позицию метр за метром. Коробейников метался по складу. Он отвечал за хозяйственное имущество — палатки, печки, запас тёплой одежды, продукты долгого хранения. Всё это надо было спасать, и он спасал. Вдвоём с молодым матросом Петей они вытаскивали на палубу тюки с ватниками, мешки с крупой, ящики с консервами, сбрасывали вниз, на лёд, где их уже подхватывали. — Антон! — крикнул кто-то из темноты. — Твои там! Софья с ребёнком! Коробейников замер на мгновение. Руки его, в кровь стёртые верёвками, дрогнули. Но он мотнул головой, отгоняя страх. — Петя, давай последний! — рявкнул он, и они вдвоём выкатили тяжёлую бочку с солониной к борту, спихнули вниз. Только тогда Коробейников побежал в каюту. --- Софья сидела на койке, прижимая к груди маленький свёрток. Полуторамесячный Володенька орал так, что, казалось, его крик перекрывает даже грохот умирающего корабля. В каюте было темно, холодно, и пахло гарью — где-то уже горело, тушили чем могли. — Соня! — Коробейников влетел в дверь, схватил жену за руку. — Вставай! Надо на лёд! — Я не могу, — прошептала она. Глаза её были огромными, белыми от ужаса. — Там... там всё рушится. — Потому и надо! — Он рванул её с койки, почти силой. — Володьку закрой! Лицо закрой! Она закутала ребёнка в одеяло, в свою куртку, в шаль — всё, что было под рукой. Володенька орал, захлёбывался, и этот тонкий, пронзительный крик резал слух острее, чем скрежет металла. Коробейников выволок жену в коридор. Вода уже заливала палубу, и они брели по щиколотку в ледяной жиже. Навстречу пробегали люди с ящиками, мешками, кто-то тащил рацию, кто-то — охапку сигнальных флагов. — На лёд! — кричал Воронин где-то в темноте. — Все на лёд! Живо! Коробейников подсадил Софью к трапу, сам полез следом, прикрывая её и ребёнка спиной. Сверху сыпались искры от оборванных проводов, летела сажа, скользили обледенелые доски. Они скатились на льдину почти одновременно. Софья упала на колени, прижимая к себе орущего Володеньку, и замерла, глядя на корабль. ——— Нина выскочила из радиорубки вместе с радистом Кренкелем. Они тащили последние аккумуляторы — тяжёлые, проклятые, но без них рация на льду была бы бесполезна. Нина споткнулась о какой-то ящик, упала, разбила колено в кровь, но вскочила и потащила дальше. — Бросай! — крикнул Кренкель. — Сама прыгай! Она бросила аккумулятор вниз, на снег, и прыгнула сама, прямо в сугроб. Выбралась, отряхнулась и побежала помогать оттаскивать груз подальше от борта. — Анна! — окликнул Аню Лисин, когда она выскочила на палубу в очередной раз. — Где Гаккель? Где твоя группа? — На льду! Принимают груз! — Хорошо. Ещё раз сходишь — и спускайся сама. Поняла? Аня кивнула и снова нырнула в коридор. Внутри корабля было темно — электричество уже отключили, экономили последние аккумуляторы для рации. Аня бежала на ощупь, держась за стену. Вода хлюпала под ногами — она уже поднялась выше колена в коридорах носовой части. В лаборатории она схватила последнее — тяжёлый кожаный планшет с итоговыми расчётами дрейфа за январь. И замерла. В углу стоял теодолит. Тот самый, второй. В ящике. Она рванула к нему, попыталась поднять. Ящик был тяжёлым, проклятый немецкий универсальный инструмент в дубовой упаковке весил килограммов двадцать, не меньше. Аня поднатужилась, сдвинула его с места, потащила волоком. В коридоре вода была уже по колено. Холодная, солёная, обжигающая даже сквозь унты и ватные штаны. Аня тащила ящик, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. В темноте, в ледяной воде, в грохоте умирающего корабля. Сзади кто-то схватил её за воротник и рванул вверх, выдернув из воды почти что силой. Аня обернулась. Лисин. Мокрый, злой, с дикими глазами. — Ты с ума сошла?! — заорал он, перекрывая гул. — Немедленно на палубу! — Теодолит! — выдохнула она, показывая на ящик. Лисин выругался длинно и страшно. Но ящик подхватил. Вдвоём они потащили его к выходу, к свету, к воздуху. Вода в коридоре уже поднималась к груди, течение сбивало с ног, но они тащили. Вывалились на палубу за секунду до того, как коридор за их спинами скрылся под водой окончательно. — На лёд! — крикнул Лисин, подталкивая её к трапу за шиворот. — Живо... Воронин стоял на корме до последнего. Он видел, как уходит нос, как вода заливает палубу, как люди прыгают вниз. Рядом с ним матерился боцман, пересчитывая головы. — Все? — крикнул Воронин. — Где Лисин? Где Иванова? Где Штольман? — Чёрт! — Воронин рванул обратно, к трапу, но в этот момент вылетел Лисин, волоча за собой мокрую, обессиленную Аню. К ним, спотыкаясь, бежал Яков, тащивший какой-то тяжёлый ящик. — Живы? — Воронин перехватил Аню, помог ей спуститься. — Живы, — выдохнул Лисин. Корма дёрнулась и пошла вверх быстрее. Люди прыгали уже не по одному, а кучей, скатывались по палубе, падали вниз. Яков, убедившись, что Аня на льду, рванул обратно к станкам, но Воронин перехватил его за воротник. — Куда?! — заорал он. — Не успеешь! Прыгай! Яков рванулся, но Воронин держал мёртвой хваткой. — Живой нужен! — крикнул он. — Ей! — и кивнул вниз, туда, где Аня стояла на льду, задрав голову, и смотрела на них. Яков выругался сквозь зубы, рванулся ещё раз — и замер. Увидел её лицо. Белое, залитое снегом, с огромными глазами. И прыгнул. Он упал рядом с ней, прямо в сугроб, и тут же вскочил, обхватил её, прижал к себе, закрывая собой от ветра, от снега, от всего. Аня лишь увидела, как ее заветный ящик принял подбежавший Гаккель. С ужасом оглянулась. «Заря» умирала. Нос корабля уже полностью скрылся подо льдом. Корма задралась вверх, обнажая винты, облепленные замёрзшей кашей. Люди всё ещё бегали по палубе, сбрасывая последние ящики, мешки, тюки. Вода хлестала из всех отверстий, из разорванных бортов, из трюмов, из кают. И над всем этим стоял грохот. Треск рвущегося металла, гул ломающегося дерева, шипение выходящего воздуха, скрежет льда, вгрызающегося в корпус. И вой пурги, которая не стихала ни на секунду. Аня стояла на льду рядом с Яковом и смотрела, как гибнет корабль, ставший домом. Рядом выл Байкал. Напротив тяжело дышал Лисин. Чуть поодаль механик, спустившийся на лёд последним, оттаскивал от борта какой-то тяжёлый станок. Корма пошла вверх быстрее. Люди попрыгали вниз, на лёд, кто кубарем, кто на ногах, и тут же отбегали подальше. — Все на месте? — крикнул Воронин, пересчитывая головы. — Еще одна перекличка! Голоса зазвучали в пурге, называя фамилии, имена, должности. Все целы. Все живы. А корма всё поднималась. Вот она уже под углом в сорок пять градусов. Вот — шестьдесят. Вот она замерла на мгновение, словно прощаясь, и рухнула вниз, в чёрную воду, увлекая за собой столб ледяной пыли. Грохот оборвался. Остался только вой ветра. «Зари» больше не было.