Курс на Арктику

Ребёнок заснул не сразу. Сначала лекарство сделало своё дело — жар спал, дыхание стало глубже, ровнее, но мальчик всё метался, открывал глаза, звал кого-то слабым, охрипшим голосом. Мать, сидевшая на коленях у изголовья, гладила его по голове, что-то шептала — тихо, монотонно, как заклинание. Рядом настороженно поглядывал на чужаков дед. Его звали Тынатваль — «крепкая голова», как он сам сказал Якову, когда они познакомились у входа в ярангу. Никитин работал быстро, но без суеты. Он поставил укол камфоры, ввёл сульфидин, объяснил матери, как поить ребёнка тёплым отваром из трав, которые привез с собой. Аня помогала — держала мальчика, когда тот начинал биться в жару, поила его с ложки, укутывала в чистое, которое принесла из нарты. — Повезло, что мы успели, — сказал Никитин, когда дыхание ребёнка стало наконец ровным и глубоким. — Ещё сутки — и было бы поздно. Он достал из саквояжа несколько свертков с порошком, протянул матери. — Это давать утром и вечером. Я написал, сколько. — Он показал ей бумажку с цифрами, но женщина только растерянно смотрела на белые листочки, не понимая. — Я помогу, — сказала Аня. — Я покажу. Она взяла листочек, начала рисовать примитивные схемы. Женщина смотрела, сжимая губы, кивала. Потом вдруг схватила Аню за руку, прижала к своему лицу. Глаза её были мокрыми. — Спасибо, — сказала она по-русски, с трудом выговаривая слова. — Спасибо. Когда мальчик уснул — спокойно, без хрипов, без метаний, — Тынатваль вышел из яранги. Яков стоял у нарты, перебирал упряжь, проверял, не стёрлись ли постромки о лёд. Пёс Байкал, утомлённый дорогой, лежал в снегу, положив морду на лапы, и только уши его вздрагивали, когда из яранги доносился какой-нибудь звук. Чукча подошёл к Якову, остановился в двух шагах. Молчал долго. Смотрел — не на лицо, а куда-то в грудь, будто пытался разглядеть, что там, внутри. — Хорошие люди, — сказал он наконец. Голос его был глухим, но твёрдым. — Я запомню. Яков не нашёлся, что ответить. Он только кивнул, чувствуя, что слова здесь не нужны. Чукча ещё постоял, потом протянул руку — широкую, тёмную, с короткими пальцами. Яков пожал её, и рукопожатие было долгим, крепким. — Если будет трудно, — сказал Тынатваль, глядя в глаза, — я смогу помочь. Дорогу найдёте. — Спасибо, — ответил Яков. — Запомню. Из яранги вышли Аня и Никитин. Врач был устал, но доволен. Он улыбался, пряча улыбку в усы. — Всё сделали, — сказал он. — Теперь дело за малым — выживет. — Выживет, — повторил Тынатваль. — Теперь выживет. Собаки, отдохнувшие и накормленные кусками вяленого мяса, которые дали в яранге, бежали обратно бодро. Ветер переменился на северный, попутный, и нарта скользила по льду легко, почти без усилий. Байкал, отдохнувший, вёл упряжку уверенно, и Ане казалось, что он понимает: они спешат домой. — Смотри, — сказал Яков, показывая на небо. — Заря. На востоке, над самым горизонтом, разгоралась бледная полоска света. Не утренняя, не вечерняя, а полярная. Она была розовой, нежной, как лепесток, и на её фоне торосы казались чёрными, острыми. — Красиво, — сказала Аня, прижимаясь к Якову спиной. — Там, в яранге, я подумала... если бы мы не поехали... — Не думай, — перебил он. — Мы поехали. И всё правильно сделали. — Лисин... — Лисин пусть думает, что хочет. Мы поступили по совести. Они замолчали. Собаки бежали ровно, и только полозья поскрипывали, разрезая наст.