Курс на Арктику

Утреннее построение в лагере стало еще одной традицией. В сумерках полярного дня, когда солнце ещё не поднималось над горизонтом, а небо на востоке только начинало розоветь, люди выстраивались в две шеренги у флагштока, сколоченного из обломков «Зари». Лисин выходил из своей палатки, не торопясь, но и не мешкая, и его голос, сухой и чёткий, разносился над льдиной, заставляя даже самых заспанных вытягиваться. — Порядок на аэродромах — это вопрос жизни и смерти, — говорил он в этот раз, оглядывая шеренгу. — Самолёты могут прийти в любую минуту. Мы должны быть готовы. Он сделал паузу, давая словам осесть. — У нас две площадки. Основная — южная, шестьсот на двести метров. Запасная — северная, поменьше, но тоже пригодна. Лёд живёт своей жизнью, трещины появляются каждый день. Значит, на каждой площадке должна быть дежурная группа, которая будет поддерживать порядок, расчищать полосу, проверять состояние льда. Лисин перевёл взгляд на Якова, стоявшего во второй шеренге. — Штольман, вы лётчик. Вы лучше других понимаете, что нужно для посадки. Значит, и отвечать будете. Назначаю вас старшим дежурной группы на южном аэродроме. С вами — Валавин и Копытов. Яков не спорил. Он понимал логику — лётчик действительно лучше других видел, ровно ли поле, нет ли на нём опасных бугров, достаточно ли длинна полоса. Но понимал он и другое: Лисин использует любой повод, чтобы держать его подальше от лагеря, подальше от Ани, подальше от возможности что-то предпринять. На аэродроме он был на виду, на привязи, под постоянным контролем. — Есть, — ответил Яков коротко. Аня стояла в женской шеренге, через три человека от него. Она не повернула головы, но он видел, как напряглись её плечи, как она сжала кулаки внутри рукавиц. Они не говорили об этом вслух, но оба знали: Лисин ищет способ разлучить их. И пока что ему это удавалось. После построения Яков подошёл к ней, когда все разошлись по палаткам. — Долго? — спросила она тихо. — Не знаю, — ответил он. — Пока не прикажут вернуться. Пойду в ссылку. Она посмотрела на него, и в её глазах была та самая тоска, которую Яков чувствовал сам. — Товарищеский суд помнишь? — спросила она. Яков помнил. Тот суд, который устроили им после возвращения из яранги, стал для них обоих тяжёлым испытанием... ——— Это было на следующий день после того, как они привезли Никитина и лекарства в стойбище Тынатваля. Аня тогда не спала всю ночь. Она лежала в палатке, прижавшись к Якову, и слушала, как ветер хлопает пологом. Софья рядом возилась с Володенькой, Нина сопела в мешке. Обычная ночь в лагере — но с привкусом страха. — Что он сделает? — прошептала Аня. — Не знаю, — ответил Яков. — Но мы поступили правильно. Пусть судят. Через несколько часов собрались у флагштока. Люди стояли плотно, плечом к плечу, и Ане показалось, что их сто человек сжались в один кулак — против неё. Лисин вышел в центр круга, держа в руке листок бумаги. — Товарищи, — начал он, и голос его звучал ровно, без злости, но с металлом. — Этой ночью, нарушив мой прямой приказ, группа сотрудников самовольно покинула лагерь. Они увели с собой врача Никитина, забрали дефицитные лекарства и отправились неизвестно куда, в неизвестное стойбище, подвергая себя и всю экспедицию смертельному риску. Он сделал паузу, оглядывая собравшихся. — Я спрашиваю: что бы вы делали, если бы эти люди не вернулись? Если бы они провалились в трещину? Если бы их застала пурга? Мы остались бы без врача. Сто четыре человека — без медицинской помощи. Вы готовы были взять на себя такую ответственность? В толпе зашумели. Кто-то кашлянул, кто-то переступил с ноги на ногу. — Но это не всё, — продолжал Лисин. — Я должен сообщить вам ещё один факт. Анна Иванова, — он повернулся к Ане, и взгляд его стал тяжёлым, — на самом деле не Иванова. Она — Анна Викторовна Миронова. Потомственная дворянка. Дочь адвоката. Тишина стала такой плотной, что слышно было, как потрескивает лёд под ногами. — Анна Викторовна скрыла своё происхождение, когда поступала на работу. Она скрыла его, когда подписывала документы на участие в экспедиции. И теперь, когда она самовольно нарушает приказы, рискует жизнями товарищей, я спрашиваю: не потому ли она так себя ведёт, что считает себя белой костью? Что законы для неё не писаны? Аня почувствовала, как кровь отлила от лица. Она стояла, не двигаясь, и чувствовала на себе взгляды — сотни взглядов, от любопытных до осуждающих. Рядом Яков сжал её руку, но она отняла — не сейчас, не при всех. — Я не скрывала, — сказала Аня, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Я сама узнала о своём происхождении за год до экспедиции. Мои документы — метрика — были украдены из моей комнаты в Ленинграде. Я не знаю, кто это сделал и зачем. Но я честно работала, честно училась, и моя профессия — метеоролог — не имеет отношения к моему происхождению. Она повернулась к собравшимся, глядя им в лица. — Я родилась незадолго до революции. Революция случилась, когда я была совсем ребёнком. Я не выбирала своих предков. Я выбираю, кем быть мне. В толпе зашевелились. Винцентий Петрович, старый камбузник, крякнул и сказал громко, чтобы все слышали: — А что, товарищи, разве мы не знали, с кем работаем? Анна Викторовна... Анна Ивановна... она себя показала за эти месяцы. В угольном аврале она работала наравне с мужиками. В ледовом плену не ныла. А ребёнка того, в яранге, — разве дворянская кость поехала бы его спасать? Нет, вы мне скажите. — Правильно, Винцентий Петрович! — крикнул кто-то из матросов. — Дворянка не дворянка, а человек хороший, — добавил Коробейников. — Я за неё ручаюсь. Гул голосов нарастал. Кто-то крикнул: «Суд не над тем!» Кто-то: «Лисин, ты бы лучше сам объяснил, почему врач у нас на привязи как пес цепной сидит!» Лисин побледнел, но сдержался. — Товарищи, — сказал он, поднимая руку. — Я не предлагаю судить Анну Миронову за происхождение. Я предлагаю судить её — и Штольмана, и Никитина — за нарушение приказа. За то, что они поставили под удар всю экспедицию. Но голоса уже стихали. Собрание устало. Люди замёрзли, хотели есть, хотели в палатки. Воронин, стоявший до этого молча, шагнул в центр. — Голосуем, — сказал он коротко. — Кто за то, чтобы наказать Штольмана, Иванову и Никитина? Поднялось несколько рук. Лисин поднял свою. Баевский — тоже. Ещё человек пять. — Кто против наказания? Рук было больше — гораздо больше. — Решение принято, — сказал Воронин. — Наказания не назначать. Объявить выговор. Всем работать. Лисин ушёл в свою палатку, не оглядываясь. Аня стояла среди людей, и кто-то — Нина, кажется, — обнял её за плечи. — Ничего, — сказала Нина. — Переживём. Он злой, но мы не дадим в обиду. Яков подошёл к Ане, когда толпа рассосалась. — Ты как, жена? — спросил он. — Жива, — ответила Аня. — Но теперь он будет искать повод. Ты же видел его глаза. — Видел, — сказал Яков. — Но у нас есть друзья. И это важнее... ——— Тот разговор был неделю назад. С тех пор Лисин не подходил к ним, не заговаривал, только смотрел — издалека, тяжёлым, изучающим взглядом. А теперь он отправил Якова на аэродром. — Помню, — сказал Яков, возвращаясь к сегодняшнему дню. — И помню, что он сказал про тебя. Не забыл. — И не забудет, — ответила Аня. — Но мы справимся. Она посмотрела на него, и он увидел в её глазах ту самую твёрдость, которая спасла их тогда, на суде. — Иди, — сказала она. — Работай. А вечером встретимся у торосов. Я приду. Штольман кивнул и пошёл собирать свою группу. --- Южный аэродром находился в четырёх километрах от лагеря. Дорога туда шла через торосы — высокие, хаотичные гряды старого льда, которые приходилось обходить, петляя между ними. В хорошую погоду путь занимал час. В пургу — вдвое дольше. Палатку поставили в углу расчищенного поля, под защитой высокой торосистой гряды, которая хоть немного, но прикрывала от ветра. Место выбрали с умом — чтобы и до полосы было близко, и чтобы палатку не замело в первый же снегопад. Внутри было тесно. Три спальных мешка — «кукули», как их называли полярники, — лежали прямо на снегу, потому что настил из досок привезти забыли. Печурка-«буржуйка», маленькая, чугунная, стояла в углу, и её железное брюхо раскалялось докрасна, но тепло уходило в брезент почти мгновенно. Ветер гулял под пологом, задувал в щели, и по ночам борода примерзала к меху спального мешка. — Живём — ничего, — сказал Валавин, осматривая новое жилище. — Не в каюте, конечно, но и не в чистом поле. — Привыкнем, — ответил Яков, развязывая мешок с продуктами. Валавин был молод, лет двадцати пяти, с рыжей щетиной, которая никак не хотела становиться бородой, и вечно весёлыми глазами. Он учился на механика в Ленинграде, потом попал в арктическую авиацию и уже успел облететь полстраны. Рассказывал он хорошо — с подробностями, с юмором, и Копытов, третий член их группы, слушал его, раскрыв рот. Копытов был совсем другим. Тихий, серьёзный, с большими натруженными руками и лицом, которое, казалось, никогда не улыбалось. Раньше он работал на лесоповале в Архангельской области, в экспедицию попал случайно — заменил заболевшего матроса в последний момент. О себе рассказывал мало, но Яков заметил, что Копытов — надёжный, не болтливый, и если что случится, на него можно положиться. Вечерами, когда работы не было, они сидели у печки, грели чай в консервных банках и разговаривали. Валавин травил байки про полёты, Копытов слушал, изредка вставляя короткие вопросы. Яков думал о своём — об Ане, о лагере, о том, сколько ещё продлится эта ссылка. — Эх, чайник бы, — мечтал Валавин, помешивая воду в банке прутиком. — Или кастрюльку. Весь чай в банках кипятим, а для супа и вовсе посуды нет. — Терпи, — ответил Копытов. — Не на курорте. На следующий день, когда они осматривали полосу, проверяя, не появились ли новые трещины, из лагеря пришёл Коробейников. Он тащил за собой грузовую нарту, на которой, среди ящиков с консервами и мешков с крупой, стояло нечто, завёрнутое в тряпку. — Вам привет от баб, — сказал Коробейников, запыхавшись. — И подарок. Он развернул тряпку. На снегу засверкала жестяная кастрюля — небольшая, с выщербленной эмалью внутри, но целая, с крышкой и даже с ручкой. — Нашли среди обломков, — пояснил Коробейников, понижая голос. — В камбузе, когда разбирали. Лисин не знает, я так, по-тихому. Пользуйтесь. Валавин схватил кастрюлю, как святыню. — Жить будем! — сказал он торжественно. — Теперь мы не какие-нибудь бродяги, а культурные люди! Кастрюля стала главной ценностью их маленького хозяйства. В ней варили суп из концентратов, грели воду, даже парили ноги по очереди — вечером, когда печка раскалялась и в палатке становилось почти тепло. Валавин обращался с ней бережно, мыл снегом, вытирал насухо и убирал в самый безопасный угол. — Если кто тронет — убью, — говорил он полушутя-полусерьёзно. Копытов только усмехался в усы. А по ночам, когда Валавин и Копытов уже спали, Яков лежал в своём кукуле, смотрел в брезентовый потолок и слушал, как за пологом воет ветер. Он думал об Ане — о том, как она там, в лагере, одна среди всех. О том, что Лисин не успокоится, что будет искать новые способы достать их. И о том, что они выдержат. Должны выдержать. Утром, на рассвете, он выходил из палатки, смотрел в сторону лагеря и видел далёкие огни — маленькие, дрожащие точки в серой мгле. И знал: она там. Идёт к торосам, оставив флажок. И они увидятся. Хотя бы на несколько минут. Это помогало жить.