Курс на Арктику

Четвертые сутки дежурства тянулись медленно. Яков, Валавин и Копытов уже привыкли к распорядку: подъём в шесть, осмотр поля, завтрак из концентратов, снова осмотр, обед, дремота у печки, вечерняя проверка, ужин, разговоры, сон. Однообразие давило, и Яков чувствовал, как начинает закипать злость — не на кого-то конкретного, а на само это ожидание, на пустоту, на то, что время идёт, а самолёта всё нет. — Надо чем-то заняться, — сказал он за завтраком. — А то скоро сами начнём лаять, как собаки. — Предлагаешь физзарядку? — усмехнулся Валавин. — Мороз тридцать, ветер пятнадцать метров. Хорошая зарядка, до первого перелома. — Нет, — Яков оглядел поле. — Давайте украшать аэродром. Копытов поднял бровь. — Флагами. У нас же есть сигнальные флаги, в ящиках. Выставим вехи, привяжем флаги. Лётчику будет видно, где полоса. И нам веселее. Идея оказалась заразительной. Валавин тут же вскочил, забыв про холод, и полез в ящики, где хранилось имущество, спасённое с «Зари». Красные, зелёные, жёлтые флаги — целый ворох разноцветной материи — полетели на снег. Копытов, вздохнув, начал вязать из лыжных палок вехи. — Флагштоки, — поправил его Яков. — Не вехи, а флагштоки. Мы здесь аэродром строим, а не огород городим. Копытов усмехнулся в усы и принялся обстругивать палки ножом, чтобы они лучше входили в снег. Работа закипела. Яков размечал границы полосы — шестьсот метров в длину, двести в ширину. По углам ставили высокие вехи, к которым привязывали красные флаги. Вдоль боковых границ — флаги поменьше, через каждые пятьдесят метров. На подходах — жёлтые, чтобы обозначить опасные места, где снег лежал неровно или виднелись следы старых трещин. — Теперь хоть понятно, куда лететь, — сказал Валавин, отходя в сторону и оглядывая результат. — Красота! Действительно, на сером льду, среди бесконечной белизны, эти пятна цвета казались чужими, почти волшебными. Красные флаги трепетали на ветру, будто живые, и Яков подумал, что, наверное, так выглядит надежда — разноцветной, яркой, несмотря на мороз и пургу. — Надо, чтобы в лагере видели, — сказал он. — Пусть знают, что мы здесь не просто так сидим. Копытов, который до этого молчал, вдруг произнёс: — Трещина. Яков обернулся. Копытов стоял у дальней границы полосы, указывая рукой на тонкую, едва заметную линию, пересекавшую лёд. Ещё утром её не было. — Прямо по полосе, — сказал Валавин, подходя ближе. — От края до края. Свежая. Яков присел на корточки, разглядывая трещину. Она была узкой — не больше пальца, — но края её уже начали расходиться, и из глубины тянуло холодом. — Заметать будет, — сказал он, выпрямляясь. — Сегодня ещё не страшно, а завтра может разойтись. Будем следить. Он записал в блокнот: «Утренний осмотр. Трещина по полосе, ширина 1 см, длина более 600 м. Торошения нет». — Каждое утро, — сказал он. — Осмотр поля, запись всех изменений. Лисин хочет готовности — получит. Валавин покачал головой. — Слушай, Яков Платонович, а на что мы тут готовимся? Самолёта всё равно нет. Кренкель вчера передал: на о. Седой мотор не запускают, мороз слишком сильный. — Придёт, — ответил Яков. — Рано или поздно придёт. А мы должны быть готовы. Он посмотрел на флаги, трепещущие на ветру. Ветер дул с юго-востока, и красные полотнища вытягивались в одну сторону, указывая направление посадки. — Хорошо, — сказал он. — Значит, полоса ориентирована правильно. Если самолёт придёт с юга, будет садиться против ветра. Он снова записал что-то в блокнот. Валавин и Копытов переглянулись — их командир, казалось, видел то, чего они не замечали. Или просто не хотел сдаваться. К вечеру, когда начало темнеть, они снова обошли полосу. Трещина увеличилась — теперь в неё можно было просунуть палец. Яков пометил её вешками с жёлтыми флагами. — Завтра придётся засыпать, — сказал он. — Снегом, льдом, чем угодно. Или полосу смещать. — Смещать? — удивился Копытов. — А что делать? Лёд живёт. Мы должны жить быстрее. Валавин вздохнул, поёжился. — Эх, — сказал он. — Скорее бы самолёт. Устал я от этого льда. — Все устали, — ответил Яков. — Но мы здесь, и мы делаем своё дело. Пошли в палатку, чай греть. Кастрюля, помнишь? — Кастрюля — это святое, — согласился Валавин. Они вернулись в палатку, и через несколько минут маленькая печка уже раскалилась докрасна, а в кастрюле закипала вода. За пологом выл ветер, где-то трещал лёд — и это был звук их жизни. Трудной, холодной, но всё-таки жизни. --- Аня вышла из лагеря в сумерках. Она сказала Нине, что идёт проверить приборы на северной оконечности льдины — туда, где трещины были особенно активны. Нина, которая за последние недели научилась читать между строк, только кивнула и не задала ни одного вопроса. — Только не долго, — сказала она. — Лисин сегодня злой. Опять с Ворониным ругался из-за радиограммы. Аня натянула капюшон малицы, проверила, крепко ли завязаны унты, и смело шагнула в темноту. Лёд скрипел под ногами, снег хрустел, и тишина была такой глубокой, что слышно было, как бьётся сердце. Она шла не спеша, обходя торосы, которые за последние дни выросли там, где ещё неделю назад была ровная равнина. Лёд жил своей страшной жизнью — трещины появлялись за ночь, торосы вырастали за несколько часов, и каждый раз, выходя из палатки, люди не узнавали лагеря. Вчера барак стоял в двадцати метрах от края льдины. Сегодня — в пяти. Ещё день — и пришлось бы переносить его. Условное место встречи — высокий торос, стоявший ровно посередине между лагерем и аэродромом. Он был виден издалека, острый, как клык, с нависшей снежной шапкой. Аня оставляла на нём флажок — кусочек красной ткани, привязанный к лыжной палке. Если флажок есть, значит, она может прийти. Если нет — значит, не получилось. Сегодня флажок был на месте. И, когда она подошла ближе, в темноте показалась фигура — высокая, широкоплечая, в меховой малице. Яков. — Привет, милая, — сказал он, когда она подошла. — Привет. Они стояли друг напротив друга, не решаясь обнять — как будто расстояние в четыре километра и несколько дней разлуки создали между ними невидимую стену. Но потом Яков шагнул, притянул её к себе, и она уткнулась лицом в его грудь, вдыхая знакомый запах — копоти, мороза и чего-то своего, родного. — Как ты? — спросил он в её макушку. — Держусь. — Аня подняла лицо. — А ты? — Так же. Он оглянулся — на лагерь, где горели огни, на аэродром, где в темноте угадывались очертания палатки, на торосы, которые окружали их со всех сторон, словно тюремные стены. — Лёд живёт, — сказал Штольман. — Сегодня утром на полосе трещина появилась. Сразу на всю длину. Завтра будем засыпать. — У нас в лагере то же самое, — ответила Аня. — Каждое утро просыпаемся и не знаем, где что. Вчера барак чуть не уехал. — А Лисин? — Лисин злой. Гоняет всех, сам не спит, всех заставляет. Кренкель говорит, что он уже третьи сутки без отдыха. Боится, что ледокол не успеет. — Не успеет, — сказал Яков. — Сейчас главное — самолёты. Если сядут, вывезем всех за несколько рейсов. — А если нет? — спросила Аня тихо. Яков не ответил. Они стояли, прижавшись друг к другу, и ветер обдувал их со всех сторон, но внутри было тепло — от близости, от того, что они вместе, пусть даже на несколько минут. — Помнишь, как мы в первый раз встретились? — спросила она. — У Зимнего дворца. — Я запомнил твои глаза, — сказал Яков. — Светлые. Грустные. И подумал: жаль, что мы больше никогда не увидимся. Так не должно было быть. — А мы увиделись, — сказала Аня. — И теперь... теперь я не знаю, как я жила без тебя. Она почувствовала, как Штольман вздрогнул, как его руки на её спине сжались сильнее. — Аня, — сказал он. — Что бы ни случилось, что бы ни говорил Лисин, что бы ни писали в Москве... Мы справимся. Я с тобой. — Я знаю, — ответила она. — И я с тобой. Они замолчали. В темноте, среди ледяных глыб, в нескольких километрах от лагеря, где сто человек ждали спасения, они были только вдвоём. И этого было достаточно. — Мне пора, — сказала Аня. — Нина сказала, Лисин злой. Если хватится — начнёт искать. — Я провожу до трещины. Они пошли рядом, держась за руки. Лёд со снегом скрипел под ногами, и где-то далеко, на краю слышимого мира, трещал, ломался, жил. У большой трещины, которая отделяла лагерь от аэродрома, они остановились. Перепрыгнуть можно было — ширина не больше метра, — но Аня тревожно замерла на краю. — Яков, — сказала она. — Ты веришь, что мы выберемся? Он посмотрел на неё — на её лицо, освещённое слабым светом далёких лагерных огней, на её глаза, в которых застыли слёзы. — Верю, — сказал он. — Мы сильные. Мы выдержим. Аня решительно перепрыгнула трещину, обернулась, помахала рукой и пошла к лагерю — маленькая фигурка в темноте, которая таяла с каждым шагом. Яков стоял и смотрел ей вслед, пока она не скрылась за торосами. Потом повернулся и пошёл на аэродром. В палатке горела коптилка. Валавин и Копытов уже спали, закутавшись в кукули. Яков сел на ящик у печки, достал блокнот и записал: «Вечерний осмотр. Трещина увеличилась до 5 см. Торосы на северном краю выросли на метр. Самолёта нет». Он закрыл блокнот, лёг в свой спальный мешок и долго смотрел в потолок, слушая, как за пологом воет ветер. Где-то там, в темноте, была Аня. Завтра будет новый день. Новые трещины, новые торосы, новые надежды. Но сегодня, сейчас, в эту минуту, они были друг у друга. И этого никто не мог отнять — ни Лисин, ни Москва, ни даже сама Арктика.