Курс на Арктику

Этот день в конце марта начался с глухого подземного гула. Аня проснулась от того, что лёд под её лежанкой мелко задрожал, будто по нему, совсем рядом, проехал тяжёлый поезд. В палатке уже не спали — возились, спешно натягивали малицы, чертыхались в темноте. Софья прижимала к себе Володеньку, который от испуга зашёлся тоненьким плачем. — Трещина, — сказала Нина, выползая из мешка. — Опять. Как надоело. Аня выскочила наружу. Серый свет едва пробивался сквозь низкую облачность, но то, что она увидела, заставило её сердце уйти в пятки. Прямо через лагерь, от края до края, шла чёрная линия. Она начиналась у продуктового склада, пересекала площадку перед палатками и уходила в торосы. Ширина её была уже с ладонь, и края продолжали быстро расходиться. — Аврал! — заорал Воронин, выскакивая из палатки. Он был без шапки, в одной телогрейке, но, казалось, не замечал холода. — Все к складу! Спасать продукты! С голоду помрем! Люди высыпали из палаток, как муравьи из потревоженного муравейника. Кто в чём — кто в малице, кто просто в ватнике поверх робы. Коробейников уже был у склада, перекидывал тюки через плечо, тащил их подальше от трещины. Нина, Аня, даже Софья, пристроив Володеньку на груди в импровизированную перевязь, таскали мешки с крупой и банки с тушёнкой. Трещина росла на глазах. Ещё минуту назад в неё можно было просунуть ладонь, а теперь — кулак. Из глубины тянуло холодом и сыростью, и вода, выступившая на дне, чернела, как провал в никуда. — Живее! — командовал Воронин. — Бросайте всё, что не жалко! Сначала продукты, потом инструменты, потом палатки! Кто-то закричал: «Камбуз! Камбуз уходит!» Аня обернулась. Барак, где они обедали и работали последние недели, стоял на краю трещины. Лёд под его правым углом уже дал трещину, и стена медленно оседала. — Не до барака! — крикнул Лисин, появляясь из радиопалатки. Он был бледен, но голос его звучал твёрдо и даже зло. — Сначала запасы! Барак потом разберём и перенесём. Люди работали молча, сосредоточенно. Никто не паниковал — за недели дрейфа они привыкли к тому, что лёд живёт своей жизнью, а они своей. Но Аня заметила, что не все помогают. — Где Сорокин? — спросила она у Коробейникова, когда они вдвоём тащили тяжёлый мешок с сахаром. — В своей палатке сидит, — ответил Коробейников, сплёвывая. — Говорит, ему нездоровится. Аня глянула туда, где стояла палатка старого матроса. Полог был задёрнут, и изнутри не доносилось ни звука. Она вспомнила, как Сорокин ещё в первые дни после гибели «Зари» жаловался на усталость, на то, что он «не такой молодой, как эти». Но сейчас, когда трещина раздирала лагерь на части, его отсутствие казалось не просто трусостью, а предательством. — После разберёмся, — сказал Воронин, подходя. — Сейчас не до него. Работа продолжалась. Через три часа, когда трещина остановилась, разойдясь почти на метр, а продукты были перетащены на безопасную льдину, люди рухнули на ящики, вытирая пот с замёрзших лиц. — Где Сорокин? — спросил Лисин, оглядывая толпу. Никто не ответил. Палатка старого матроса стояла на месте, но из неё никто не выходил. — Позвать его, — велел Лисин. Копытов, вернувшийся накануне с аэродрома для пополнения запасов, подошёл к палатке, откинул полог. Сорокин сидел на ящике, закутанный в одеяло, и, судя по всему, даже не собирался вылезать. — Товарищ Сорокин, — сказал Копытов громко, чтобы все слышали. — Почему вы не участвовали в спасении имущества? — А чего я? — донёсся глухой голос. — Меня не звали. Да и нездоровится мне. В толпе зашумели. Винцентий Петрович, старый камбузник, выступил вперёд: — Это что же получается? Мы тут горбатимся, а он в тепле сидит? Товарищи, это безобразие! — Вечером соберём товарищеский суд, — сказал Лисин. — Сейчас все по местам. Штольман, вы с группой не сидите без дела — на аэродром. Женщинам — приготовить ужин. Всем работать. Яков, стоявший в стороне с Валавиным, кивнул и пошёл собираться. Аня поймала его взгляд, но он только покачал головой, мол, не сейчас. Вечером, когда стемнело, лагерь собрался у флагштока. Сорокина привели под руки — он кряхтел, оглядывался, пытался оправдываться, но голоса тонули в общем гуле. — Товарищи, — сказал Воронин. — Мы здесь все в одной лодке. Вернее, на одной льдине. И каждый должен работать. Сорокин сегодня не вышел из палатки, когда трещина прошла через лагерь. Он сказал, что его не звали. Я спрашиваю: его надо звать? Мы сами кричали на весь лагерь. — Не надо звать, — крикнул кто-то. — Сам должен понимать. — Голосуем, — сказал Лисин. — Кто за то, чтобы отправить Сорокина на берег в первую очередь? Руки поднялись почти все. Сорокин побледнел, но промолчал. — Решение принято, — сказал Лисин. — Как только появится возможность, Сорокин покинет лагерь. Всем спать. Люди разошлись. Аня, возвращаясь в палатку, подумала о том, как быстро коллектив отторгает того, кто не хочет быть частью общего дела. И о том, что она сама, Яков, Никитин они тоже были на грани и подвели коллектив. Но их спасло то, что они рисковали всеобщим благополучием не ради себя, а ради спасения ребенка. --- На следующее утро Яков увиделся с Аней, пополнил запасы и снова собирался на аэродром. Лисин вызвал его сразу после завтрака. — Штольман, вы с Валавиным и Копытовым возвращаетесь на дальнюю южную площадку. Северную сегодня проверят другие. Держите полосу в готовности. Самолёт может прийти в любой день. — Есть, — ответил Яков. Он не спрашивал, почему именно его снова отправляют, да еще так далеко. Почему другие дежурят по два дня, а он — по четыре. Почему каждый раз, когда он возвращается в лагерь, Лисин находит новый повод, чтобы отослать его обратно немедленно. — Несправедливо, — сказал Валавин, когда они шли по торосам. — Другие по очереди, а тебя одного гоняют. — Я лётчик, — ответил Яков. — Мне и карты в руки. — Да при чём тут лётчик? Ты же не на посадку принимаешь, ты полосу чистишь. Это любой может. — Лисин так решил, — отрезал Яков. — Вопрос закрыт. Он не хотел говорить об этом. Не хотел признаваться даже самому себе, что Лисин использует его работу как способ держать подальше от Ани. И что это срабатывает. Дорога до аэродрома стала привычной. Торосы, которые в первый раз казались непроходимыми, теперь обходили за час. Каждый бугор, каждая трещина были знакомы, как линии на собственной ладони. Яков шёл на лыжах впереди, проверяя путь. Валавин и Копытов замыкали, таща за собой нарты с провизией и инструментами. На дальнем аэродроме их ждала неожиданность. Полоса, которую они тоже расчистили и украсили флагами, изменилась. Трещина, появившаяся три дня назад, разошлась на полметра, и её края начали наползать друг на друга, образуя невысокий, но опасный торос прямо посередине. — Вот чёрт, — сказал Валавин, оглядывая поле. — Всё насмарку. — Ничего, — ответил Яков. — Будем чистить заново. Они взялись за ломы и лопаты. Лёд был твёрдым, как бетон, и каждый удар отдавался в руках болью. Копытов работал молча, методично, разбивая торос на куски. Валавин оттаскивал льдины в сторону. Яков размечал новую полосу — чуть левее старой, там, где лёд выглядел крепче. К вечеру они выбились из сил. Палатка встретила их холодом — печка прогорела, пока никого не было. Валавин, чертыхаясь, раскочегарил её заново, и через час в палатке стало почти тепло. — Эх, — сказал Валавин, помешивая суп в кастрюле. — Скорее бы самолёт. Устал я от этого льда. Как собака устал. — Завтра, может, будет, — ответил Копытов. — Завтра, послезавтра, — буркнул Валавин. — Мы уже вторую неделю ждем авиацию, моторы же починили. А самолёта всё нет. Яков молчал. Он думал об Ане, о том, как она там, в лагере, одна. О том, что Лисин, наверное, снова будет её допрашивать, искать новые улики, новые поводы. О том, что время идёт, а они всё ещё на льдине. — Будет самолет, — сказал он наконец. — Придёт. И мы улетим. Штольман вдруг подумал о том, что Аню нужно увозить отсюда. С проклятой льдины, из Арктики, из Союза. Валавин и Копытов переглянулись, но промолчали. Ночью Яков проснулся от того, что лёд под палаткой вздрогнул. Он выскочил наружу, не одеваясь. В темноте, освещённой слабым отблеском далёкого северного сияния, он увидел, как через край аэродрома проходит новая трещина — узкая, но глубокая. — Завтра, — сказал он в пустоту. — Завтра будем чистить снова. Заделывать трещины. Двадцать первое марта. Ясное, почти безветренное утро. Яков, как всегда, встал в шесть, проверил полосу — трещина за ночь не увеличилась, и это уже было счастьем. Валавин грел чай в кастрюле, Копытов возился с вехами. — Иди в лагерь, — сказал Яков Копытову. — Узнай, нет ли новостей. И продукты возьми, у нас консервы кончаются. Я записку напишу для Ани. Копытов ушёл, а они остались вдвоём. Работали молча — разравнивали снег, убирали льдинки, которые могли помешать посадке. Валавин, напевая себе под нос что-то из оперетты, пританцовывал, чтобы согреться. Прошёл час. Другой. Копытов не возвращался. — Долго что-то, — сказал Валавин, оглядываясь. Яков кивнул, но ничего не ответил. В голове крутилась тревожная мысль: что-то случилось. Трещина, пурга, медведь, мало ли что может случиться на льду. Наконец вдали показалась фигура. Копытов бежал, размахивая руками, и это было так не похоже на его обычную медлительность, что Яков замер. — Самолёт! — заорал Копытов, ещё издалека. — С острова Седой вылетел! По радио передали! Летит к нам! Яков почувствовал, как сердце ухнуло вниз, а потом подскочило к горлу. Самолёт. Наконец-то. — Быстро! — крикнул он Валавину. — Проверить флаги! Полосу ещё раз пройти! Они заметались по аэродрому. Яков проверил вехи — все на месте. Полоса была ровной, насколько это возможно на дрейфующем льду. Валавин зажёг дымовые шашки, чтобы обозначить направление ветра. — Всё готово, — сказал он, вытирая пот с лица. — Теперь ждать. Ждать пришлось долго. Прошёл час, другой. Солнце поднялось выше, облака разошлись, но самолёта всё не было. — Может, не сел? — спросил Валавин. — Сядет, — ответил Яков. — Должен сесть. Он стоял на краю полосы, вглядываясь в небо, и ему казалось, что он слышит гул мотора — далёкий, едва уловимый. Но это была только игра воображения. Вместо самолёта пришёл Коробейников. Он бежал со стороны лагеря, запыхавшийся, взволнованный. — Трещина! — крикнул он ещё издалека. — Через ближний аэродром прошла трещина! Её торосит! Самолёт не сядет! Яков закрыл глаза. Всё. Опять. Он пошёл к тому месту, где ещё утром была ровная полоса. Теперь там зияло разводье шириной в два метра, и края льда в другом месте уже начали наползать друг на друга, образуя хаотичный торос. Аэродром, который они готовили неделями, разрушен за несколько часов. — Опять, — сказал Валавин. — Опять не сел. Яков молчал. Он смотрел на трещину, на торос, на флаги, которые так весело трепетали на ветру, и чувствовал только пустоту. — Возвращаемся в лагерь, — сказал он наконец. — Собирайте вещи. Здесь силами троих человек не справиться. Караван двинулся обратно к лагерю. Шли молча, устало переставляя ноги. Яков впереди, Валавин и Копытов за ним, тащат нарты. Коробейников пристроился сзади, помогая толкать. — Как там наши? — спросил Яков, не оборачиваясь. — Держатся, — ответил Коробейников. — Аня каждые четыре часа сводки даёт. Воронин с Лисиным ругаются — капитан говорит, что надо самим идти к берегу, а Лисин — ждать самолёты. — И кто прав? — Никто. Лёд тает, трещины каждый день новые. Если пойдём — утонем. Если будем ждать — замёрзнем. Яков ничего не ответил. Он думал о том, что скоро апрель, лёд начнёт таять, и тогда их льдина превратится в решето. Надо успеть до этого. Когда они подошли к лагерю, Яков остановился. Он не узнал места. Барак, который ещё утром стоял на краю льдины, теперь был отделён от палаток широким каналом — метра три, не меньше. Вода в нём была чёрной, с тонкой ледяной коркой, и казалась глубокой, бездонной. — Венеция! — крикнул кто-то из палаток. — Не хватает только гондольеров! — Василеостровцы! — засмеялись ленинградцы, жившие на одной стороне канала. — Замоскворечье! — откликнулись москвичи из барака. Шутки, смех — нервный, злой, но это было лучше, чем отчаяние. Люди переходили канал по узким доскам, переброшенным с одного края на другой. Доски прогибались, вода плескала внизу, но никто не жаловался. — Мостки надо получше сделать, — сказал Валавин, оглядывая конструкцию. — А то провалится кто. — Сделаем, — ответил Штольман. Они перешли на сторону барака. Внутри было темно и сыро. Печка едва дымила, и люди жались к ней, как к последнему источнику тепла. Аня встретила Якова у входа. Они не обнялись — при всех неудобно было, но он почувствовал, как её рука коснулась его руки, и тепло разлилось по телу. — Не сел? — спросила она тихо. — Не сел. Трещина. — Завтра, — сказала она. — Завтра обязательно. Яков кивнул, но не верил. Слишком много «завтра» уже было. --- В палатке, где жили женщины и Коробейниковы, было тесно, но тепло. Печку раскочегарили, и в углу, на ящике, стояла кастрюля с супом — тем самым, который варили из концентратов и сублимированной картошки. Люди ели молча, устало, и только Володенька, проснувшись, требовательно кряхтел, требуя материнского молока. Аня сидела рядом с Яковом, и он чувствовал её плечо, прижатое к его плечу. Это были единственные минуты, когда они могли быть близко, не привлекая внимания. Вдруг полог палатки откинулся, и в проёме появилась весёлая, возбуждённая физиономия Кренкеля, главного радиста. — Самолёт! — крикнул он. — Вернулся на остров Седой! Все в порядке! Цел! И, не дожидаясь вопросов, исчез, чтобы бежать к следующей палатке. В палатке — взрыв голосов. Не сел, но вернулся. Значит, ещё попробует. Значит, не бросили. Кто-то смеялся, кто-то тёр глаза рукавицей. — Слышишь? — сказала Аня, поворачиваясь к Якову. — Вернулся. Цел. — Слышу, — ответил он. Штольман смотрел на неё — на её глаза, блестящие от слёз, на её улыбку, которую она не могла сдержать. И вдруг поверил: будет. Будет самолёт. Будет спасение. Будет жизнь. — Завтра, — сказал он. — Завтра снова пойдём на аэродром. И примем его. — Я с тобой, — сказала она. — Я пойду с тобой. И буду работать. Чистить полосу. Яков хотел возразить — Лисин не отпустит, — но посмотрел в её глаза и понял: не отговорить. И не надо. — Хорошо, — сказал он. — Пойдем вместе. Они сидели, прижавшись друг к другу, и слушали, как за пологом воет ветер. Где-то там, на острове Седой, вновь готовился к вылету самолёт. Где-то там, в Москве, решали их судьбу. А здесь, на льдине, сто четыре человека ждали. Ждали и верили. --- Ночью Аня проснулась от странного звука — скрежета, похожего на то, как ломают сухой лёд. Она села в спальном мешке, прислушалась. Рядом заворочался Яков. — Что там? — спросил он спросонья. — Не знаю. Лёд трещит, Яша. Они вылезли из палатки. Ночь была тёмной, ветер стих, и в тишине звуки разносились далеко. Скрежет доносился со стороны барака, того самого, где жили мужчины и где была устроена общая столовая. — Кажется, там что-то с торосами, — сказал Валавин, высовываясь из палатки. Они подошли ближе. Барак стоял на краю льдины, и за ним, в темноте, угадывалась высокая гряда торосов — тех самых, что образовались после вчерашней трещины. Лёд двигался. Медленно, неумолимо, он наползал на барак, подминая под себя стену. — Надо всех будить! — крикнул Яков. — Товарищи! Товарищ Воронин! Товарищ Лисин! Люди, выходите! Лагерь ожил. Люди выскакивали из палаток, кто в чём, и замирали, глядя на то, как ледяная гряда вползает на барак. Деревянные стены трещали, гнулись, но пока держались. — Внутри кто-то есть? — спросил Воронин, подбегая. — Только дневальный, — ответил кто-то. — Спал на печке. — Вытащить его! Копытов и Валавин вбежали в барак через чёрный ход. Через минуту они выскочили, таща под руки заспанного парня, который ничего не понимал. — Все на лед! — скомандовал Воронин. — Отойдите подальше! Люди отбежали к палаткам. Аня стояла рядом с Яковом, сжимая его руку. Ледяная гряда продолжала наползать. Стены барака затрещали громче, и вдруг — глухой, тяжёлый удар — крыша проломилась, и барак сложился, как карточный домик. Тишина. Потом — чей-то сдавленный крик. Потом — голос Воронина: — Перекличка! Называли имена. Все отозвались. Никто не пострадал. Аня смотрела на обломки барака, на торосы, которые продолжали двигаться, и думала о том, как хрупка их жизнь. Ещё минуту назад был дом. Теперь — груда досок. — Ничего, — сказал Яков, обнимая её за плечи. — Построим новый. — Знаю, — ответила она. — Знаю. Люди расходились по палаткам, чтобы доспать остаток ночи. Утром надо будет разбирать завалы, спасать то, что ещё можно спасти. И снова ждать. А над лагерем, в чёрном небе, горели звёзды. Холодные, равнодушные, вечные. Они смотрели на сто четыре человека на льдине и не обещали им ничего. Но люди всё равно верили. Потому что вера — это всё, что у них оставалось.