Курс на Арктику

Вечером, когда очередной самолёт ушёл на остров Седой, увозя партию эвакуированных, в лагере стало непривычно пусто. На тот момент женщины улетели все, кроме одной. Больных и ослабленных тоже не осталось. Потихоньку вывозили остальных. Остались только крепкие мужчины — и одна Аня. Палатка, где раньше теснились по десять-двенадцать человек, теперь казалась просторной. Печку раскочегарили по-чёрному, и железное брюхо раскалилось докрасна, отбрасывая на брезентовые стены дрожащие отсветы. В кастрюле, той самой, помятой, которую Коробейников притащил с аэродрома, доваривался суп из мяса, самодельной лапши и сублимированных овощей. Сегодня дневальным был Миша Филиппов — молодой матрос, которого все звали просто «Миша». Он только что вернулся с прогулки, точнее — ходил за льдом для чая, и теперь, отряхивая снег с малицы, сиял, как начищенный самовар. — Ребята! — объявил он, забираясь в палатку и с наслаждением подставляя руки к печке. — Товарищ метеоролог! Ветер слабеет! Небо тоже очищается! Завтра, наверное, опять будет лётная погода! В палатке зашумели. Кто-то одобрительно крякнул, кто-то перекрестился — шутя, конечно, но от души. Воронин, сидевший на ящике у входа, выпустил клуб дыма и сказал: — Давно пора. Заждались мы тут за полтора месяца. — Завтра-послезавтра все улетим, — добавил Коробейников. Он сидел рядом с Аней, и голос его был спокоен, но в глазах ещё теплилась тревога — жена и сын были уже на острове, но до Большой земли ещё предстояло добраться. Аня молчала. Она помогала готовить, помешивала суп длинной ложкой, и пар поднимался к потолку, смешиваясь с дымом от печки. Сегодня вечером она почти не разговаривала — устала, набегалась за день. С утра бегала с приборами, потом помогала грузить самолёт, потом снова считала координаты. Голова гудела, и только одно согревало: Яков был рядом. Сидел на другом конце палатки, переговаривался с Кренкелем о радиограммах, но то и дело бросал на неё теплые взгляды. Суп разлили по кружкам. Ели молча, с аппетитом, потому что после долгого дня на морозе горячая еда казалась чудом. Кто-то похвалил Мишу за принесенный лёд, кто-то сказал, что картошка в этом году уродилась, на том конце льдины. Посмеялись. Потом люди начали расходиться. Воронин ушёл проверять посты, Коробейников отправился к складу, Гаккель и Факидов — в свою палатку, где они вдвоём собирали приборы на скорейшую отправку. Кренкель забрался в радиопалатку, чтобы ловить соседний Уэллен. Миша, уставший после дневной суеты, заснул прямо на ящике, накрывшись малицей. В палатке остались только спящий Мишка, Аня и Яков. Она сидела у печки, прижимая к груди кружку с остатками чая. Штольман — напротив, поджав под себя ноги. Несколько минут молчали, слушая, как потрескивают угли, как где-то далеко, за пологом, воет ветер — уже слабее, чем вчера, но всё ещё настойчиво. — Устала? — спросил Штольман тихо. — Очень, — призналась Аня. Он подвинулся ближе, сел рядом. Взял у неё из рук кружку, поставил на ящик. Потом осторожно обнял её за плечи. — Никого нет, — сказал он. — Мы одни. Мишка спит. Аня прижалась к Якову, уткнулась лицом в его грудь. От него пахло дымом, морозом и чем-то своим, родным, отчего хотелось плакать и смеяться одновременно. — Ты знаешь, Яша, — сказала она, поднимая голову, — сегодня подумалось, что я волосы не мыла шесть недель. Мещанство? Кокетство? Нет, просто гигиена, да и красивой быть очень хочется. Штольман посмотрел на неё — на её темно-русые, спутанные волосы, выбившиеся из-под платка, на её обветренное лицо, на синие круги под глазами. — И что, что не мыла? — спросил он. — Как «и что»? Я страшная, как чучело. Яков взял её лицо в ладони, большие, тёплые, с обломанными ногтями и свежими ссадинами. — Ты самая красивая, — сказал он тихо. — Самая ненаглядная. Я таких не видел никогда. — Врёшь, — прошептала Аня, но губы её уже тянулись к нему. Он поцеловал её — сначала легко, касаясь, будто пробуя, потом глубже, сильнее. И она ответила, забыв про усталость, про холод, про всё на свете. Вокруг них громоздились шубы — малицы, кухлянки, оленьи дохи, которыми они укрывались на ночь. Они лежали ворохом меха и сукна, пахли потом и дымом, но сейчас это было самое уютное место на свете. Аня отстранилась, засмеялась. — Что? — спросил он, не понимая. — Представляешь, если бы кто-нибудь зашёл? Или Мишка проснулся? Увидел бы нас в этой куче шуб... Она снова прижалась к нему, и он обнял её, укрывая полой своей малицы. Так они и легли — вдвоём, в почти пустой палатке, слушая, как за пологом воет ветер, и зная, что завтра, возможно, всё изменится. — Яков, — сказала она тихо. — М? — Ты правда думаешь, что завтра будет лётная погода? — Миша сказал — будет. А Миша не врёт, товарищ главный метеоролог. — И мы улетим? — Улетим. Если вместе. Она помолчала, потом прошептала: — Я боюсь. — Чего? — Что не получится. Что Лисин помешает. Что самолёт не сядет. Что... Яков закрыл ей рот поцелуем. — Не надо бояться, — прошептал после он. — Мы уже через столько прошли. Лёд, трещины, пургу, то, как «Заря» тонула. Все будет хорошо. Я подстрахую. Она вздохнула, положила голову ему на плечо. — Ты прав. Остался просто полёт. Они замолчали. Угли в печке догорали, и в палатке становилось холоднее. — Аня, — сказал он. — М? — Ты правда самая красивая. Я серьёзно. Она улыбнулась в темноте. — Даже с немытыми волосами? — Даже с ними. Особенно с ними. Ты моя дикая женщина, как инуитка. Аня засмеялась — тихо, счастливо, и Яков засмеялся следом. Их смех разнёсся по пустой палатке, и на минуту показалось, что вокруг не лёд, не Арктика, а что-то тёплое, живое, настоящее. — Надо спать, — сказала она наконец. — Завтра рано вставать. — Спать, — согласился Яков. Они устроились в ворохе шуб, прижавшись друг к другу. Аня закрыла глаза и почувствовала, как его рука лежит на её спине, тяжёлая, надёжная. — Я тебя люблю, — сказала она шёпотом. Яков не ответил — только яростно поцеловал её в макушку, в чуть спутанные, немытые, самые красивые волосы на свете. За пологом выл ветер. Но он уже слабел. Утром, может быть, совсем стихнет. — Над лагерем занимался серый, обещающий рассвет. Ветер действительно стих, почти до штиля, и только позёмка стелилась по льду, засыпая вчерашние следы. Небо очистилось, и на востоке, над торосами, розовела узкая полоска зари. — Лётная погода, — сказал Воронин, выходя из палатки. — Самая что ни на есть. Кренкель уже поймал сигнал с острова Седой. Из динамика, сквозь треск помех, пробивался взволнованный голос диспетчера: — ...вылет разрешаю. Повторяю: вылет разрешаю. Первая машина уже в воздухе. Ждите... — Слышали? — Кренкель высунул голову из радиопалатки. — Идут. На аэродроме, куда загодя отправилась дежурная группа, уже поднимали флаги. Вывеска «Аэропорт», прибитая к лыжной палке, раскачивалась на ветру, но держалась крепко. Валавин и Копытов проверяли полосу — за ночь трещин не прибавилось, лёд держал. К месту сбора у флагштока стягивались люди. Оставшихся было уже немного, человек сорок, не больше. Все в малицах, все серьёзные, сосредоточенные. Аня стояла чуть поодаль, прижимая к себе планшет с последними метеосводками. Лисин вышел из своей палатки последним. Он был бледен, под глазами залегли тени, он мало спал, и это было видно. Однако голос звучал как всегда твёрдо. — Товарищи! — начал он, оглядывая шеренгу. — На сегодня эвакуация идёт полным ходом. По данным радиосвязи, с острова Седой вылетели три самолёта. Один из них — американский, «Флитстер», купленный правительством нашей страны в Номе. На нём прилетел лётчик Леваневский. В толпе зашумели. Имя Леваневского знали все — знаменитый полярный лётчик, спасавший челюскинцев. — Правительственная комиссия СССР, — продолжал Лисин, — по согласованию с американским правительством, настоятельно просит отправить гражданина Штольмана первым же рейсом. Американцы ждут его отчёта о работе в Арктике. Лисин повернулся к Якову. — Штольман, вы летите сегодня, край завтра. Готовьтесь. Ящики сегодня готовьте к погрузке. Тишина. Все смотрели на Якова. Он стоял, скрестив руки на груди, и лицо его было спокойным, даже равнодушным. — Нет, — сказал он. Лисин не поверил ушам. — Что значит «нет»? — А то и значит. Я не полечу. — Это приказ! — Лисин повысил голос. — Вы — гражданин США, они имеют право... — А здесь я не нужен? — Яков сделал шаг вперёд. — Посмотрите вокруг. Полосу надо поддерживать — трещины каждый день, торосы растут как грибы. Самолёты садятся и взлетают — нужны крепкие руки, чтобы встретить, загрузить, отправить. Я здоровый мужик, Кирилл Владимирович. Могу ломом махать не хуже любого матроса. — Это не ваше дело решать! — Моё, — твёрдо сказал Яков. — И ещё одно. Моя невеста остаётся здесь. Анна. Я не оставлю её без помощи и поддержки на этой льдине. Вы хотели отправить её на прошлой неделе — не отправили. Теперь она нужна для координат и сводок. Хорошо. Но я буду там, где она. Он взял Аню за руку. Она не сопротивлялась, только сжала его пальцы в ответ. В толпе зашумели громче. Кто-то одобрительно крякнул, кто-то засвистел. Воронин, стоявший рядом, усмехнулся в усы. — Молодец, Штольман, — сказал он негромко. — Не баба. Лисин побагровел. Он открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, но в этот момент над лагерем раздался гул. — Самолёт! — крикнул кто-то. Чёрная точка показалась из-за торосов, выросла, и вот уже можно было разглядеть крылья, винт, звёзды на фюзеляже. Первая машина заходила на посадку. — Потом договорим, — бросил Лисин и зашагал к аэродрому. Яков и Аня остались на месте. — Ты не должен был так перечить, — тихо сказала она. — Должен, — ответил Штольман. — Я обещал, что мы будем вместе. И я сдержу слово. Он поцеловал её в лоб, и они пошли следом за остальными — туда, где уже садился самолёт, где трепетали на ветру флаги и люди готовились к очередному рейсу. Впереди был ещё один день на льду. А может, и не один. Вечером, когда Аня ушла в палатку готовить метеосводку, мужчины собрались у Кренкеля. В тесной радиопалатке, пропахшей керосином, едва поместились: Воронин, Коробейников, Гаккель, Факидов, Кренкель и Яков. Печка раскалилась докрасна, но воздух всё равно был холодным — полог то и дело вздувался от ветра. — Долго тянуть нельзя, — сказал Воронин, закуривая папиросу. — Завтра последние рейсы. Американские самолёты уходят на остров Седой, потом на Большую землю. Если Аня не улетит сейчас, неизвестно, когда выберется. Вдруг нелетная погода. — Лисин не отпустит, — покачал головой Факидов. — Он сказал: нужна для метеосводок и координат. Я, конечно, могу их делать за нее, но... — Но Лисин тебе не верит, — закончил Яков. — Он верит только ей. И то потому, что может контролировать. Гаккель, молчавший до этого, поднял голову. — А что, если Анну Ивановну не спрашивать? — тихо сказал он. — Посадить в самолёт — и всё. Координаты я завтра сам дам. Я геодезист, не хуже неё с приборами управляюсь. — И метеосводки я сделаю, — добавил Факидов. — Не впервой. Воронин посмотрел на Якова. — Ты как? Яков сидел на ящике, сцепив руки в замок. Лицо его было напряжённым, но глаза смотрели твёрдо. — Я без неё не улечу. Вы же знаете. Лисин приказал мне лететь — по просьбе американского правительства. Но я сказал: нет. — Он в ярости, — заметил Коробейников. — Но перечить Москве не может. Американцы заплатили за самолёты, они хотят, чтобы их гражданина эвакуировали в первую очередь. — Тогда решено, — сказал Воронин. — Завтра, когда пойдёт последний самолёт, мы Анну Ивановну отправим. Кренкель, вы же знакомы с пилотом? Кренкель кивнул. — Пилот — свой человек. Он знает, что место есть. Скажет, что нужно лететь. — А если Лисин проверит? — Не проверит. Я его задержу в радиопалатке. Скажу, что важная шифровка из Москвы. Пока он будет разбираться, самолёт улетит. Мужчины переглянулись. Воронин встал, протянул руку Якову. — Тогда действуем. ——— Ночь выдалась тёмной, безлунной. В лагере гасили коптилки, люди укладывались спать. Аня, уставшая за день, уснула быстро — сказалась бессонница последних недель. Она лежала в спальном мешке, и дыхание её было ровным, глубоким. Коробейников, Яков и Гаккель ждали, пока она заснёт. Потом, на цыпочках, начали собирать её вещи. — Спальный мешок, — шептал Коробейников, складывая в узел. — Малица. Запасные унты. — Блокноты, — добавил Гаккель, забирая с ящика стопку бумаг. — Она же без них не сможет. Там все наблюдения за экспедицию. — Тише, — шикнул Коробейников, когда ящик скрипнул. Аня пошевелилась, но не проснулась. Байкал, лежавший у входа, поднял голову, насторожил уши. Коробейников прижал палец к губам. Пёс понял — лёг обратно, положив морду на лапы. Узел получился небольшой, Аня не нажила за время экспедиции лишних вещей. Кроме спального мешка и одежды, у неё были только записные книжки, карандаши и маленький портрет — фотография, из газеты. Коробейников аккуратно положил её между страницами блокнота. — Всё? — спросил Гаккель. — Всё. Теперь к ящикам с запчастями. --- На аэродроме, в палатке, Яков готовил свой багаж. Запчасти для «Полярной звезды» — американские детали, которые ему удалось получить через посредников в Номе, — уже лежали в прочном деревянном ящике. По договору с американцами их везли тем же рейсом, и пилот был предупреждён. Но главная проблема была не в запчастях. — Сидеть тихо, — прошептал Яков, открывая ящик. Байкал, которого Коробейников принёс в мешке, сидел внутри, прижав уши. Он дрожал — то ли от холода, то ли от страха. — Не бойся, — сказал Яков, гладя пса по голове. — Через несколько часов будешь на острове. Там тепло, есть еда. Потерпи. Он закрыл ящик, но не до конца — оставил щель для воздуха. Сверху набросал тряпок, чтобы пёс не замёрз. — Ты уверен, что он не залает? — спросил Валавин, помогавший с погрузкой. — Уверен. Байкал умный. Он понимает, что нельзя. Валавин покачал головой, но спорить не стал. — А Аня? Она знает? — Нет. — Яков вздохнул. — Мы ей скажем завтра. У самолёта. Чтобы не успела отказаться. — А если откажется? — Не откажется. Я с ней полечу. --- Под утро, когда небо на востоке начало розоветь, Коробейников и Гаккель принесли оставшийся узел с вещами Ани к аэродрому. Яков принял его, положил рядом с ящиком с запчастями. — Лисин ничего не заметил? — спросил он. — Нет. Спал в своей палатке. Кренкель сказал, что утром задержит его в радиопалатке. У нас есть час. — Хватит. Яков посмотрел на лагерь — серые холмики палаток в утренних сумерках. Где-то там, в одной из них, спала Аня. Она не знала, что через несколько часов её жизнь изменится. Что она улетит. Что они будут вместе. — Всё будет хорошо, — сказал он тихо. — Будет, — ответил Коробейников. — Мы за вас. Они пожали руки. Коробейников и Гаккель ушли в лагерь — готовить завтрак, ждать сигнала. Яков остался на аэродроме, проверяя полосу, вехи, флаги. Всё должно быть готово. В ящике, укутанный в тряпки, Байкал тихо поскуливал, но не лаял. Он ждал. Как и все они.