Курс на Арктику

Утро выдалось морозным, но ясным. Термометр показывал двадцать пять, ветер стих, и в небе, насколько хватало глаз, не было ни облачка. Лётная погода, та самая, о которой мечтали долгие недели. Чувствовалось, что даже в Арктике наступает весна. Караван двинулся к аэродрому в сумерках. В этот раз шли быстро, дорога была утоптана до блеска, собаки бежали бодро, чуя небольшую разминку. Аня, закутанная в малицу, сидела на нарте рядом с ящиком, где ехал Байкал. Пес сидел тихо и ничем не выдавал свое присутствие. Яков шёл впереди, проверяя путь. За ним — Валавин, Копытов, Коробейников, Гаккель, Факидов. В этом рейсе должны были лететь не только Аня с Яковом, но и еще несколько ученых-полярников, прихворавших членов команды, а также кинооператор Аркадий Шафран, который всё никак не мог наснимать — хотел увезти на Большую землю как можно больше кадров. — Аркадий, ты бы камеру спрятал, — сказал ему Коробейников, когда они выходили из лагеря. — Замёрзнет ещё. — Не замёрзнет, — ответил Шафран, бережно укутывая аппарат в самосшитую специальную шубу — Я камеру грею. Она — моё всё. Караван шёл уже около часа, когда впереди послышался странный звук — глухой, тягучий треск, похожий на то, как ломается сухой лёд под ногами великана. — Стойте! — крикнул Яков, поднимая руку. Он побежал вперёд, к знакомой полынье, которая отделяла лагерь от аэродрома. И замер. Трещина, которая ещё вчера была узкой, сегодня разошлась до двадцати метров. Чёрная вода плескалась внизу, края льда обломились, обнажив свежие сколы. Никакой мост из досок здесь уже не помог бы. — Это конец, — сказал кто-то из мужчин. — Не перебраться. — Переберёмся, — твёрдо ответил Яков. — У нас есть шлюпка. Та, что спасли с «Зари». — Вплавь? А если потонем в мороз? — А у тебя есть другой вариант? Самолёт уже летит. Меньше чем через полчаса он будет здесь. Если мы не успеем — улетит без нас. Валавин, который уже бежал к лагерю за шлюпкой, крикнул издалека: — Несите вёсла! И канат! Шлюпку откопали из-под снега, где она лежала с самого дня гибели «Зари». Лёгкая, деревянная, обшитая жестью, она была рассчитана на десять человек. Валавин и Копытов вытащили её на лёд, подтащили к краю полыньи. — Кто первый? — спросил Яков. — Я, — сказал Коробейников. — Я легче Шафрана. И плавать умею. — Плавать здесь не надо. Надо грести и не замёрзнуть. Шлюпку спустили на воду. Коробейников прыгнул в неё первым, за ним — Валавин с вёслами. Лодка закачалась, но устояла. — Давайте груз! — крикнул Коробейников. Первым отправили ящик с запчастями для «Полярной звезды». Тяжёлый, он чуть не перевернул лодку, но Коробейников и Валавин удержали равновесие. Потом — узлы с вещами. Потом — мешки с продуктами, которые отправляли на остров Седой для тех, кто уже там. — Теперь — люди, — сказал Яков. Первыми переправляли матросов. Двое полярников, едва державшиеся на ногах после двух месяцев ледового плена, сели в лодку с посторонней помощью. Их укутали в малицы, замотали шарфами, чтобы не замёрзли по дороге. Аркадий Шафран, который всё это время стоял на краю полыньи и снимал, вдруг полез в лодку сам. — Ты куда? — спросил Валавин. — Снимать оттуда, — ответил Шафран, указывая на середину полыньи. — Кадр будет — пальчики оближешь. Лёд, чёрная вода, отважные полярники в шлюпке. Это же история! — Упадёшь — камеру утопишь. Вместе с ее шубой. — Не упаду. Он устроился на носу, пристроил камеру на коленях и начал снимать. Крупный план: Коробейников, напряжённое лицо, вёсла в руках. Потом — Валавин, который смотрит в чёрную воду, боясь пошевелиться. Потом — берег, где стоят остальные, закутанные в малицы, похожие на каменных идолов. — Класс! — бормотал Шафран, крутя ручку. — Класс! Так, теперь панорама... Лодка отчалила. Коробейников и Валавин гребли молча, только вёсла скрипели в уключинах. Вода была чёрной, почти маслянистой, и от неё поднимался пар — мороз был сильнее, чем температура воды. Лёд на вёслах нарастал мгновенно, приходилось отбивать его каждые несколько гребков. — Шевелись! — крикнул Коробейников, когда лодка начала разворачиваться поперёк течения. — Навались! Валавин навалился. Лодка выровнялась, двинулась дальше. Шафран, не прекращая съёмки, едва не вывалился за борт, но удержался, ухватившись за борт. — Аркадий, сядь! — заорал Коробейников. — Утонешь — кто плёнку проявит? — Сами проявите! — ответил Шафран, но сел. Через несколько минут, показавшихся вечностью, лодка ткнулась носом в противоположный берег. Больных высадили первыми, помогли подняться на лёд. Потом — Шафран, который, не переставая, крутил камеру, снимая, как лодка идёт обратно за следующей партией. — Аркадий, хватит! — сказал ему Валавин. — Плёнку береги. — Плёнки много, — ответил Шафран. — А кадры уникальные. Он отошёл от края полыньи, нашёл возвышение, откуда открывался вид на всю переправу, и продолжил съёмку. Теперь в его объективе были те, кто оставался на том берегу: Яков, Аня, Гаккель, Факидов, ещё несколько человек. Они стояли у самой воды, закутанные в малицы, и смотрели на лодку, которая медленно ползла обратно. — Не дрейфь! — крикнул Шафран, хотя его никто не слышал. — Сейчас всех переправим! Лодка ходила туда-обратно пять раз. Переправили как сопровождающих, так и улетающих. Потом наступила очередь Ани. — Садись, — сказал Яков, помогая ей ступить в лодку. Она села на скамью, прижала к себе узлы с вещами — часть ценного груза, вывозимого на остров Седой. Яков прыгнул следом. Лодка качнулась, но выровнялась. — Отчаливай! — скомандовал он. Валавин и Коробейников налегли на вёсла. Лодка двинулась. Шафран, снимавший с берега, поймал кадр: Аня и Яков, сидящие рядом, её рука в его руке. Чёрная вода вокруг. Белый лёд впереди. — Есть! — прошептал он. — Есть кадр! Лодка причалила. Аня ступила на лёд, оглянулась. На том берегу никого не осталось. — Все? — спросила она. — Все, — ответил Коробейников, который переправлялся последним и теперь вытаскивал лодку на лёд. — Теперь на аэродром. Бегом! Они побежали. За ними, прихрамывая, но не отставая, бежал Шафран, прижимая к груди драгоценную камеру. Он успел. Он снял всё — и трещину, и лодку, и людей, и чёрную воду, и белый лёд. Он снял историю. А впереди, на краю аэродрома, уже садился самолёт. Перед ним стоял еще один. Первый самолёт — большой, двухмоторный, купленный в Номе — уже был на льду, и его винты ещё вращались, срывая с полосы снежную пыль. Пилот, высокий мужчина в меховом комбинезоне, стоял у крыла, оглядывая подбегающих людей. — Быстрее! — крикнул он, перекрывая шум. — Лёд трещит под колёсами! Надо взлетать через десять минут! Яков схватил Аню за руку и потащил к самолёту. — Что ты делаешь? — спросила она, пытаясь вырваться. — Я не лечу! Я нужна здесь, для координат! — Координаты дадут другие специалисты, — ответил Яков, не оборачиваясь. — Гаккель, Факидов. Они справятся. — Но мои вещи! Мои записи! Блокноты! — Всё собрали. Коробейников и Гаккель ночью упаковали. Спишь ты, кстати, как убитая. Аня остановилась, поражённая. Её вещи собрали? Без неё? Ночью? — Вы... вы всё решили за меня? — спросила она тихо. — А ты бы согласилась, если бы мы спросили? — Яков повернулся к ней. В его глазах была нежность и твёрдость одновременно. — Ты бы сказала: «Я нужна, я останусь, я не брошу, мне приказали». А я не хочу тебя потерять. — Но Лисин... — Лисин останется здесь. Со своим мнением. А ты полетишь. Аня посмотрела на самолёт, на людей, которые уже забирались внутрь. Больные, ослабленные — вне очереди, людей стала подкашивать пневмония, Шафран с камерой. Коробейников, который махал ей рукой из люка. Гаккель, который стоял на крыле, помогая пассажирам. — Я не могу, — прошептала она. — Это же прямое нарушение приказа. — Можешь, — сказал Яков. — Пора вырваться с этой проклятой льдины. Я лечу с тобой. — Он усмехнулся. — Мои соотечественники настояли. Их гражданин — то есть я — должен быть эвакуирован в первую очередь. Он взял её за руку и повёл к самолёту. У трапа их встретил пилот. — Штольман? — спросил он, глядя на Якова. — Да. — Ваше место в кабине. Второй пилот. — Он перевёл взгляд на Аню. — А это кто? — Анна Иванова, метеоролог. Она летит с нами. — Место есть. В фюзеляже, с остальными. — Пилот посмотрел на небо, потом на лёд под ногами. — Быстрее, прошу. Лёд дышит недобро. Яков помог Ане забраться в люк. Внутри было тесно, темно, пахло керосином и машинным маслом. Пассажиры сидели на ящиках и тюках, прижавшись друг к другу. Шафран, устроившийся у окна, уже крутил камеру, снимая улетающих. — Садись сюда, — сказал Коробейников, проверяя, все ли порузили. — Твой узел вот, под ногами. Аня опустилась на ящик, прижала к себе узел. Он был туго перевязан верёвкой, и на нём висела записка: «Анне. Не теряй. Мы скоро». Почерк был Коробейникова. — Спасибо, Антон Андреевич, — сказала она тихо. — Не за что. — Он улыбнулся, направляясь к выходу. — Мы мужчины — должны постоять за тебя. Яков заглянул в люк, проверил, все ли на месте. — Валавин! — спросил он. — Байкал в ящике? Нормально ему? — Дышит беспокойно, — ответил Валавин из глубины фюзеляжа. — Тихо сидит, не скулит. — Хорошо. Закрывайте люк. Аня дёрнулась, явно обрадовавшись: — Байкал? Он здесь? — А ты думала, я его брошу тут до следующего рейса? — усмехнулся Яков. — Он в ящике с запчастями. Ему там неплохо. — Ты его спрятал? — Да. Лисин сказал, что пёс не нужен на острове. А я сказал, что он нужен мне. Поэтому — тихо. Никто не знает. Аня покачала головой. Этот человек, её человек, умудрялся нарушать все мыслимые правила и при этом оставаться правым. Люк закрыли. Пилот запустил моторы, и самолёт задрожал, готовясь к разбегу. — Подождите! — раздался крик снаружи. Аня узнала голос. Лисин. Он бежал к самолёту, размахивая руками. За ним — Воронин, пытавшийся его остановить. — Вы не имеете права! — кричал Лисин. — Иванова остаётся! Я не давал разрешения! Я жду распоряжения Москвы! Пилот выглянул из кабины. — У нас есть разрешение на эвакуацию всех женщин и детей. Женщина осталась одна. Она летит. Распоряжение правительственной комиссии. — Она не женщина, она сотрудник экспедиции! — Для меня она женщина, — жёстко сказал пилот. — И она летит. Отойдите от самолёта. Лисин попытался подняться на крыло, но Воронин схватил его за руку. — Кирилл Владимирович, хватит! — сказал капитан. — Анна Ивановна улетает. Координаты дадим мы. Метеосводки — Факидов. Справятся. — Вы все — предатели! — заорал Лисин, вырываясь. — Штольман — американский шпион! Иванова — его сообщница! Воронин не отпускал. К ним подошли ещё двое матросов, помогли оттащить Лисина от самолёта. — Взлетайте! — крикнул Воронин пилоту. Моторы взревели. Самолёт начал разбег, тяжело переваливаясь на неровностях льда. Аня прижалась к иллюминатору, увидела, как Лисин бьётся в руках Воронина, как его лицо искажено яростью. Потом самолёт оторвался от льда, и всё осталось внизу — лагерь, палатки, люди. — Мы летим, — сказал Яков, появляясь из кабины. Он присел рядом с Аней, взял её за руку. — Теперь всё будет хорошо. — А они? — спросила она, кивая вниз. — Они — на следующем самолёте. Или на ледоколе. Их спасут. Обязательно. Самолёт набрал высоту. Внизу, на льдине, оставались люди. Маленькие фигурки в малицах, похожие на муравьёв. Аня смотрела на них, пока они не превратились в точки, а потом и точки исчезли. — Прощайте, — прошептала она. — Мы ещё увидимся. Яков обнял её за плечи. Байкал в ящике тихонько тявкнул — то ли от страха, то ли от радости. Самолёт взял курс на остров Седой. ——— Самолёт скрылся за облаками, и на льдине наступила тишина. Люди стояли у края аэродрома, глядя в небо, пока чёрная точка не растаяла совсем. Потом, вздыхая, начали расходиться — кто к палаткам, кто к обломкам барака. Лисин не пошёл с ними. Он стоял на краю полосы, вцепившись в лыжную палку, и смотрел туда, где исчез самолёт. Лицо его было белым, губы сжаты в тонкую линию. Воронин подошёл к нему, закурил. — Кирилл Владимирович, — сказал капитан, — давайте вернёмся в лагерь. Холодно. — Холодно, — повторил Лисин, не двигаясь. — Знаете, Владимир Ильич, что самое страшное в этом холоде? Он замораживает мысли. Не даёт думать. А думать надо. Вон, молодые, быстрые, обходят на полшага. Он повернулся и пошёл к лагерю, не оглядываясь. Воронин пошёл следом, понимая: сейчас что-то начнётся. --- Через час в лагере заиграли сбор. Люди выходили из палаток, переговариваясь, гадая, зачем их зовут. У флагштока уже стоял Лисин, а рядом с ним — Баевский, его заместитель, державший в руках какую-то тетрадь. — Товарищи, — начал Лисин, когда все собрались. — Я должен сообщить вам нечто важное. То, что изменит наше отношение к некоторым членам экспедиции. Он кивнул Баевскому. Тот поднял тетрадь — потрёпанную, в клеёнчатой обложке, с выгоревшими на солнце страницами. — Вы знаете Якова Штольмана, нашего лётчика, — продолжал Лисин. — Вы знаете, что он гражданин США, что он приехал в СССР по контракту, что ему доверили технику, людей, жизнь. Сегодня он улетел. Вместе с Анной Ивановой — той самой, которая скрыла своё дворянское происхождение и которую мы по мягкосердечию не наказали. Он сделал паузу, оглядывая толпу. — Перед отлётом товарищ Баевский, исполняя моё поручение, проверил вещи Штольмана. И нашёл вот это. Баевский открыл тетрадь, показал её собравшимся. На страницах были чертежи — мелкие, аккуратные, с цифрами и стрелками. Моторы. Самолёты. Технические характеристики. — Это чертежи наших самолётов, — сказал Лисин. — Тех самых, на которых мы летали, которые обслуживал Штольман. Здесь подробные схемы моторов, системы охлаждения, вооружения. Всё, что нужно врагу, чтобы понять, на что способна советская авиация. В толпе зашумели. Кто-то выкрикнул: «Не может быть!» — Может, — жёстко сказал Лисин. — И это не всё. Вместе со Штольманом работала Иванова. Они вели совместные наблюдения — за ледовыми полями, течениями, погодой. Но эти наблюдения не передавались в Москву. Они оставались у них. Для чего? Для кого? — Вы хотите сказать, что они шпионы? — спросил Воронин, выступая вперёд. — Я хочу сказать, что они собирали сведения, которые не предназначались для советской науки. А для кого — пусть каждый решает сам. — Это серьёзное обвинение, — сказал Воронин. — Надо разобраться. Яков в экспедиции доказал, что он настоящий товарищ. Он рисковал жизнью, спасал людей, работал наравне со всеми. — Одно другому не мешает, — ответил Лисин. — Как товарищ он честно работал. Как шпион — собирал сведения. И Иванова ему помогала. Вы думаете, почему она так рвалась в Арктику? Почему так старалась быть полезной? Чтобы завоевать доверие. Чтобы получить доступ к информации. — А ребёнок в яранге? — спросил Коробейников, стоявший в толпе. — Это тоже было частью шпионского плана? Лисин посмотрел на него долгим взглядом. — Возможно, они просто хотели завести союзника среди местных. На всякий случай. — Это бред! — крикнул кто-то из матросов. — Штольман не такой! — А какой? — Лисин повысил голос. — Вы знаете его прошлое? Знаете, чем он занимался на Аляске? Знаете, почему он так легко получил разрешение на работу в СССР? Толпа затихла. Люди переглядывались, не зная, что думать. — Я сообщил куда следует, — сказал Лисин. — Теперь ждём распоряжений. Но предупреждаю: всякий, кто имел с ними близкие контакты, будет проверен. Коробейников, вы жили с ними в одной палатке. Воронин, вы доверяли Штольману полёты. Гаккель, вы работали с Ивановой над координатами. Будьте готовы ответить на вопросы. Он сложил тетрадь, сунул её под мышку. — Собрание окончено. Все по местам. --- Люди расходились молча. В палатке Коробейникова, куда он перебрался после эвакуации Софьи и Володеньки, собрались свои: Воронин, Гаккель, Факидов, Кренкель, Валавин. Говорили шёпотом, хотя рядом никого не было. — Он блефует, — сказал Валавин. — Тетрадь подложил. — А если нет? — спросил Гаккель. — Если Яков действительно что-то записывал? — Он записывал технические характеристики наших самолётов, потому что это его работа, — ответил Кренкель. — Лётчик должен знать, на чём летает. А чертежи... откуда они у него? Может, он сам их рисовал, чтобы разобраться. — Лисин скажет: для передачи вероятному врагу. — А враг где? В Арктике? На льдине? — Тише, — сказал Воронин. — Спорить с Лисиным сейчас бесполезно. Он настроен жёстко. Надо думать, как защитить Штольмана и Иванову. — Защитить? — усмехнулся Коробейников. — Они уже на острове Седой. А оттуда — на Большую землю. Мужчины переглянулись. Валавин кивнул. Гаккель вздохнул, но тоже кивнул. За пологом палатки выл ветер. Льдина дрейфовала на север, унося с собой оставшихся двадцать человек, которые ждали спасения. И двое, которые уже были в пути, не знали, что на земле их ждёт не только тепло, но и холод — другого рода.