Курс на Арктику

Самолёт заходил на посадку тяжело, переваливаясь с крыла на крыло. Пилот, парень из Ленинграда, которого прислали помогать американцам перегонять купленные в Номе машины, оказался профессионалом — он выровнял машину в последний момент, и лыжи коснулись льда почти нежно. Аня прижалась к иллюминатору, вглядываясь вниз. Остров Седой открывался постепенно: сначала скалистый берег, чёрный, с прожилками снега, потом деревянные домики станции, вышка, ангар, и наконец — люди. Маленькие фигурки в малицах и тулупах высыпали на лётное поле, махали руками, и даже сквозь шум моторов Ане показалось, что она слышит их крики. Самолёт пробежал по утрамбованному снегу, развернулся и заглох. Тишина наступила такая, что заложило уши. — Приехали, — сказал Яков, открывая люк. Он выпрыгнул первым, огляделся. Холодный воздух пах иначе, чем на льдине — здесь пахло свежестью, дымом, землёй. Настоящая земля, даже под снегом. Яков спохватился, обернулся к люку, помог Ане спуститься. — Ну вот, — сказал он. — Мы на месте. Аня ступила на твёрдую поверхность, и ноги её подкосились — не от слабости, а от непривычки. Лёд был под ногами два месяца, а тут — земля. Твёрдая, недвижимая, настоящая. — Держись, — Яков подхватил её под локоть. Из люка вылезали остальные: учёные, члены команды, Шафран с камерой, больные, которых сразу же брали под руки и вели в барак. Последним вылез механик, тащивший на себе ящик с запчастями. — А Байкал? — спросила Аня. Яков усмехнулся, подошёл к собственноручно выгруженному ящику, откинул крышку. Пёс сидел внутри, прижав уши, и дрожал — то ли от холода, то ли от страха. — Вылазь, боец! — сказал Яков. Байкал осторожно высунул нос, понюхал воздух, потом одним прыжком выскочил из ящика и понёсся по снегу, взвизгивая от радости. Он бегал кругами, зарывался мордой в сугробы, катался по спине, лаял — звонко, счастливо, как будто понимал, что мучения кончились. — Глупый собачонок, — сказала Аня, смеясь. — Совсем глупый от радости. — Зато счастливый какой, — ответил Яков. --- К ним уже бежали люди. Первой Аня увидела Софью — она неслась по снегу, прижимая к груди Володеньку, и лицо её было очень воодушевленным. — Аня! Анечка! — закричала она. — Наконец-то выбралась! Они обнялись, и Володенька, зажатый между ними, заплакал тоненько, возмущённо. Аня поцеловала его в макушку, пахнущую молоком и теплом. — Вырос, — сказала она. — Совсем большой стал. — Три килограмма набрал если считать как на корабле были до острова Седой, — сквозь слёзы сказала Софья. — Представляешь? На льду, в холоде — а рос как на дрожжах, крепыш. Подошла Нина, обняла Аню молча, крепко. Потом другие женщины, которых эвакуировали раньше, — обнимали, целовали, гладили по голове. Мужчины жали руки Якову, хлопали по плечам. — С прибытием, — сказал пожилой полярник в очках, начальник станции. — А мы уж думали, не дождёмся знаменитого американского летчика. Самолет ваш в целости и сохранности под брезентом. — Дождались, — ответил Яков. — Спасибо, что встретили. Начальник станции махнул рукой куда-то в сторону, и Аня увидела: на расчищенной площадке, прямо на снегу, стоял стол. Накрытый простой скатертью, с самоваром, с пирогами, с баранками и вареньем. — Это вам, — сказал начальник станции. — В честь прибытия. Каждый день ждем и вот, иногда дожидаемся. Самовар дымился, из его медного бока валил пар. Пироги — с капустой, с мясом, с яйцом — лежали на деревянных блюдах, накрытые чистым полотенцем. Баранки — румяные, присыпанные сахаром — громоздились на тарелке. Варенье — в маленькой стеклянной банке, вишнёвое, густое. — Садитесь, садитесь, — приглашали женщины. — Кушайте. Аня села на лавку, и кто-то накинул ей на плечи тёплую шаль. Яков сел рядом, держа в руке кружку с горячим чаем. Байкал, успокоившись, пристроился у ног, положив морду на лапы, и только уши его вздрагивали, когда кто-то говорил громко. — Ну, рассказывайте, — попросил начальник станции. — Как вы там? Как лед? — Трудно было, — ответила Аня. — Но мы держались. Весна, лед все время двигается. — Она скромничает, — сказала зоолог Лодва, которая уже успела схватить пирог и передать его механику. — Анна Ивановна там работала на износ. — Перестаньте, все работали, — покраснела Аня. — Не перестану. Пусть знают. Люди смеялись, пили чай, ели пироги. Самовар кипел, и его медный бок отражал солнце, которое наконец-то выглянуло из-за облаков. — А вы, Яков Платонович, — спросил кто-то, — как с самолётом? — Я немедленно его осмотрю, — ответил Яков. — В ангаре стоит, законсервированный. Мы же буксировали его сюда год назад. — Американец один уже там возится, — сказал начальник станции. — Томас, пилот. Помогает перегонять машины. Он грамотный, руки золотые. Я пустил его, а чего... Яков напрягся — собственность семьи, чужие руки... Но решил не думать об этом сейчас. — Потом разберёмся, — сказал он. --- После чаепития Аню увели в баню. Девушки — Нина, Софья, ещё несколько женщин — взяли её под руки и повели через весь небольшой посёлок. — Ты вся замёрзла, — сказала Нина. — Отогреться надо. — И помыться, — добавила Софья. — А то от тебя пахнет льдом и керосином. И еще незнамо чем! В бане было жарко — жарче, чем где-либо за последние два месяца. Пахло берёзовым веником, деревом, горячей водой. Аня разделась, и девушки ахнули — какая она худая, какие бледные ноги. — Ничего, — сказала Нина, подхватывая её под руку. — Отмоем, отпарим. Снова как новенькая станешь. — А она и так красивая, — сказала Софья, и все засмеялись. Аня мылась долго, с наслаждением, смывая с себя многодневную копоть, ледяную корку, которая, казалось, въелась в кожу. Вода текла по лицу, по плечам, по спине, и вместе с ней уходила боль, усталость, страх. — Волосы отросли, — заметила Софья. — Красивые такие. — Заплету косу, — сказала Аня. — Как девушки на деревне. — И жениха своего будешь ждать на свидание, — усмехнулась Нина. Аня покраснела, но не ответила. --- Пока Аня была в бане, Яков пошёл к ангару. Дверь была открыта, и он услышал, как кто-то возится внутри, напевая себе под нос что-то весёлое, американское. Он вошёл и увидел «Полярную звезду». Самолёт стоял на расчищенной площадке, законсервированный, но уже частично раскрытый. Рядом, склонившись над мотором, работал высокий парень в лётном комбинезоне — рыжебородый, с веснушками на носу, с руками, привыкшими к инструментам. — Мистер Штольман? — спросил он, вытирая ветошью пальцы. — Я Томас. Привет. — Привет, — настороженно ответил Яков. — Я уже начал. Мотор почти в порядке, системы работают. Расконсервация почти закончена. Яков подошёл ближе, посмотрел. Всё было сделано грамотно, аккуратно, с пониманием дела. Ни одного лишнего движения, ни одной ошибки. — Спасибо, — сказал Яков, и напряжение ушло. — За сутки заведём машину. — Легко, — улыбнулся Томас. — Хороший самолёт. Крепкий. Я такой же на Аляске видел. — Это собственность фирмы Штольман, — сказал Яков. — Отец передал. Здесь много новых инженерных решений. Мы проектируем двигатели. — Значит, ценный экземпляр . — Очень. Его очень ждут мои родители. Это опытный образец. Они стояли рядом с «Полярной звездой», и Яков вдруг почувствовал, что дом — не только Аляска, но и Ленинград, а также льдина, где остались люди. Дом — это там, где самолёт, где так много сделано его руками. И где Анна. Он посмотрел в сторону бани, где сейчас мылась, смеялась, отогревалась Аня. И улыбнулся. — Скоро, — сказал он себе. — Скоро всё начнётся заново. Вечером на станции давали концерт. Столовая, где обычно собирались полярники, сегодня была набита битком — эвакуированные, зимовщики, даже несколько чукчей с соседнего стойбища пришли посмотреть на русское веселье. Тесно, накурено, но тепло — печка раскалена докрасна, и уютно — на столах скатерти, в углу самовар, на стенах портреты вождей и выцветшие флаги. Начальник станции, пожилой полярник с умными, усталыми глазами, сидел за баяном. Он был в синей рубахе с расстёгнутым воротом, пальцы его, покрытые шрамами и мозолями, легко бегали по клавишам. — Заказывайте, что играть! — крикнул он, оглядывая собравшихся. — «Синенький платочек»! — закричали из угла. — «Катюшу»! — А можно что-нибудь задушевное? Старинное? Он кивнул, подумал секунду и заиграл. Тихо, печально, но не безнадёжно — так играют люди, которые знают, что после долгой зимы обязательно наступит весна. Аня сидела у окна, на лавке, спрятав под лавку ноги. На ней было простое шерстяное платье — голубое, в мелкий цветочек, которое дали девушки со станции. Своё, ленинградское, она потеряла? Аня уже не помнила. Волосы, чистые, вымытые в бане, распущены по плечам, и в них вплетена тонкая косичка — Нина постаралась. Яков стоял у стены, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё. Не мог оторвать глаз. Аня была красивая — не той ледяной красотой, к которой он привык на льдине, закутанная в малицу, с обмороженными щеками и синими губами. А живой, тёплой, настоящей. Румянец на щеках, блеск в глазах, улыбка — немного усталая, но счастливая. — Чего смотришь? — спросил его полярник, толкнув локтем. — Смотрю, — ответил Яков. — Не мешай. Начальник станции заиграл «Синенький скромный платочек». Кто-то запел, сначала неуверенно, потом всё громче. Аня подхватила — голос у неё был негромкий, но чистый, и Яков услышал его сквозь общий гул. Синенький скромный платочек Падал с опущенных плеч... Она пела, глядя в окно, где за тёмным стеклом мела позёмка. И Яков вдруг подумал, что это, наверное, и есть счастье — стоять в натопленной комнате, смотреть на женщину, которую любишь, и слушать, как она поёт старую песню. — А теперь плясовую! — крикнул кто-то. Начальник станции ударил по клавишам, и из-под его пальцев вырвалась задорная, весёлая мелодия. Люди захлопали, засмеялись. Мужчины приглашали женщин. Яков шагнул к Ане, протянул руку. — Позволите? Она подняла на него глаза, улыбнулась. — Позволю. Он взял её за руку, вывел на середину комнаты. Они закружились — медленно, не в такт музыке, а как-то по-своему, будто во всём мире не было никого, кроме них двоих. Аня положила голову ему на плечо, и он чувствовал запах её волос — мыло, лёгкие духи, тепло. — Хорошая пара, — сказал кто-то в толпе. — Любовь, — вздохнула Нина, глядя на них. — А он иностранец. — Какая разница? — с жаром ответила Софья, которая сидела тут же с Володенькой на руках. — Главное, что любят. Начальник станции играл, не останавливаясь — «Катюшу», потом «Степь да степь кругом», потом что-то совсем старинное, про удалого купца и красную девицу. Люди пели, плясали, обнимались. Аня и Яков кружились, и время остановилось. --- Концерт кончился далеко за полночь. Люди расходились, зевая, укутываясь в шубы и тулупы. Кто-то помогал убрать посуду, кто-то уносил стулья. Начальник станции накрыл баян, потянулся. — Хорошо посидели, — сказал он. — Давно так душевно не было. — Спасибо вам, — ответила Аня. — Спасибо за всё. — Не за что, дочка. Отдыхайте. Яков надел куртку, застегнулся. Аня накинула платок — синий, пуховый, который кто-то дал ей на время. — Провожу, — сказал он. Они вышли на улицу. Мороз был крепкий, градусов под тридцать, но после натопленной столовой холод казался освежающим. Звёзды горели ярко, и северное сияние переливалось зелёным, фиолетовым, розовым. — Красиво, — сказала Аня, поднимая лицо к небу. — Очень, — ответил Яков, но смотрел не на сияние. Они медленно пошли к женскому бараку, где Ане выделили койку. Снег скрипел под ногами, где-то лаяли собаки. — Я пойду спать в мужской, — сказал Яков. — Томас уезжает завтра, дальше перегонять самолёты. А мой почти готов. — Ты скоро улетаешь? — В голосе Ани прозвучала тревога и неуверенность. — Скоро, но я сразу же обернусь. — Штольман остановился, повернулся к ней. — Я не готов ехать обратно по долгому пути через Москву. Я перегоню самолёт и вернусь на остров. — Как вернёшься? Пешком? Он усмехнулся. — Триста километров? Отец довезёт. На любом свободном самолете. — А твой отец согласится? — Аня смотрела на жениха серьёзно, вглядываясь в его лицо в свете звёзд. — Аня, — он взял её за руки. Ладони её были холодными, и он сжал их, стараясь согреть. — Да. Однозначно. Отец не из тех, кто подводит. Через двадцать четыре часа я вернусь к тебе. Аня молчала. Ветер шевелил её волосы, и платок сполз на плечи. Яков поправил его, задержав руку на её щеке. — Ты веришь мне? — Верю, — ответила она тихо. — Но мне страшно. — Не бойся. Я не подведу. Ты же знаешь. Она посмотрела в его глаза — серо-голубые, серьёзные, любящие. В них не было лжи, не было сомнений. Была только правда и обещание. — Ладно, — сказала она наконец. — Буду ждать и надеяться. Яков наклонился, поцеловал её в губы — легко, почти невесомо. — Спи. Завтра будет новый день. Аня кивнула, повернулась и пошла к бараку. У двери обернулась. — Яков? — Да? — Ты только... береги себя. Мне тревожно. — Обещаю. И ты себя. Она скрылась за дверью. Яков постоял ещё минуту, глядя на тёмные окна, потом повернулся и пошёл к мужскому бараку. Снег скрипел под ногами, звёзды горели над головой, и где-то там, за триста километров, на Аляске, ждали родители. Ждали, чтобы вновь отпустить сына к той, без которой он больше не мог жить. А в женском бараке Аня лежала на койке, смотрела в потолок и слушала, как тихо посапывают спящие подруги. Она вспоминала руки Якова, его глаза, его голос. И надеялась. Потому что он обещал вернуться. А Яков всегда держал слово. ——— Аня проснулась оттого, что кто-то настойчиво стучал в дверь женского барака. За тонкой фанерной перегородкой слышались голоса, топот, приглушённые ругательства. Она села на койке, натянула одеяло до подбородка — в бараке было прохладно, печку топили только вечером. — Аня! — Это была Нина. — Вставай! Там что-то случилось. Анна натянула платье, сунула ноги в унты и вышла на крыльцо. Утро было ясным, солнечным — такого не случалось на льдине за все два месяца. Небо голубое, без единого облачка, и солнце висело низко над горизонтом, но грело — по-апрельски, по-весеннему. У ангара толпились люди. Яков, уже одетый в лётную куртку, разговаривал с начальником станции. Томас, американский пилот, стоял рядом, курил, щурясь на солнце. — В чём дело? — спросила Аня, подходя. — Самолёты не летят к льдине, — ответил Яков, не оборачиваясь. — Радист передал: там плотный туман. Ни взлёта, ни посадки. — А координаты? — спросила Аня. — Где они сейчас? Начальник станции развернул карту, лежавшую на ящике. — Вот здесь были вчера. А сегодня, по данным радиопеленгации, их отнесло на сто километров к северо-востоку. Аня выдохнула. Сто километров за сутки — это много даже для дрейфующего льда. Наверное, льдина попала в течение. — Туман? — переспросила она. — Такой плотный, что нельзя лететь? — Ничего не видно, — ответил начальник станции. — Наши пилоты пробовали подняться — вернулись. Говорят, белая стена, хоть глаз выколи. Аня посмотрела на небо — чистое, прозрачное, потом на карту, потом снова на небо. — Это из-за тепла, — сказала Аня задумчиво. — Апрель, солнце начинает греть. Лёд тает, над открытой водой образуется туман. Выносная облачность, мы её «выносом» называем. Может стоять часами, даже сутками. Стоит ветру чуть перемениться — и как молоком накроет весь берег, и аэродром, и льдину. А потом так же внезапно уйдёт. — И долго это может продолжаться? — спросил начальник станции. — Неделями, если повезёт. А если не повезёт — то до самого ледохода. Предсказать, когда «вынесет» на полосу, почти невозможно. — А в сторону Аляски? — спросил Яков. Аня посмотрела на запад, где за морем угадывался далёкий берег. — Там сейчас чисто. Ветер гонит влагу на восток. Но это может измениться в любую минуту. — Хорошо, — сказал Штольман. — Значит, я могу лететь. Она подняла на него глаза: — Ты же говорил, что не улетишь так быстро. — Я и не улечу. — Яков усмехнулся. — Но пробный полёт никто не отменял. Пойдём, проверим «Полярную звезду» в воздухе. Ты — как метеоролог. Поможешь оценить обстановку, тебе будет интересно. Она колебалась секунду, потом кивнула. — Хорошо. Но только пробный. Мне страшновато. — Только пробный, — согласился Штольман. --- Через час самолёт стоял на полосе, сверкая свежей краской и чистым металлом. Томас закончил расконсервацию ночью — моторы работали ровно, системы не подводили. Яков обошёл «Полярную звезду» вокруг, проверил закрылки, элероны, лыжи. — Заправлен? — спросил он у механика. — Полный бак. На тысячу километров хватит. — Хорошо. Штольман помог Ане забраться в кабину. Она устроилась на пассажирском сиденье, пристегнулась ремнями. Внутри пахло бензином, машинным маслом и ещё чем-то — свободой, наверное. — Не сильно боишься? — спросил он, надевая шлем. — С тобой — совсем немного, — ответила она. Яков улыбнулся, надел очки, запустил мотор. Винт завертелся, сначала медленно, потом быстрее, сливаясь в прозрачный круг. Самолёт дрожал, рвался в небо. — Пошли, — сказал Яков. Они разбежались по полосе, оторвались от земли легко, будто и не стояла "Полярная звезда" законсервированная целый год. Аня прижалась к спинке кресла, чувствуя, как неровно стучит сердце — не от страха, от восторга. Внизу остался остров, домики, люди, которые махали им вслед. Потом осталось море — серое, с прожилками льда. Потом облака — белые, пушистые, как вата. — Красиво, — сказала она в переговорное устройство. — Очень, — ответил Яков. — Но я смотрю не на облака. Анна покраснела, хотя он не мог этого видеть. Он набрал высоту, повёл самолёт на восток, туда, где в ясной дали угадывалась Аляска. Солнце сияло, бликовало на крыльях, и Аня зажмурилась от удовольствия. — Яков, — сказала она. — Ты обещал, что это будет просто пробный полёт, что мы недолго. — А я что? — голос Штольмана звучал спокойно, даже лениво. — Это и есть пробный. Проверяю моторы, системы, управляемость. Всё в порядке. — Тогда почему мы летим на восток? — А куда мне лететь? На востоке туман, на юге — льды, на севере — полюс. Только на восток и остаётся. Аня замолчала, понимая, что он прав. Но внутри нарастало нехорошее предчувствие. --- Они летели уже около часа, когда Яков нарушил молчание. — Аня, — сказал он. — Я хочу тебе кое-что предложить. Она догадывалась, что сейчас начнётся. Сердце ухнуло вниз. — У нас могут быть проблемы по приезду в Москву, — продолжал Штольман, не глядя на неё. — Я все время гоняю эти мысли. Лисин точит зуб. Я видел его лицо, когда мы улетали. Он не простит. И он найдёт способ нам навредить. — Что ты предлагаешь? — спросила она тихо. — Я предлагаю не возвращаться в Москву. Вообще. Анна молчала, сжимая подлокотники кресла. — Полетим на Аляску, — сказал Штольман. — Там мои родители. Там дом. Там нас никто не тронет. Ни Лисин, ни НКВД, никто. — Яков, — голос Ани дрогнул. — Это моя родина. Я здесь родилась, выросла, училась. Мне дали профессию, работу, крышу над головой. Побег — это предательство. Если ты меня сейчас увезешь, я тебе этого никогда не прощу. Штольман молчал. Руки его на штурвале лежали неподвижно, но Анна чувствовала, как он напряжён. — Аня, — сказал он наконец, и в голосе его прозвучала боль. — Я тебя люблю. Но ты сейчас ведёшь себя как ненормальная идеалистка. Коммунистическая пропаганда промыла тебе мозги. Ты веришь, что государство — это святое, а человек — расходный материал. Ты готова умереть за идею, которая на самом деле работает против тебя. — Хорош жених! — вспыхнула Анна, не сдерживаясь. — А как ты тут жить собрался, если так ненавидишь нашу страну? — Я не ненавижу страну, — терпеливо сказал Штольман, но в голосе зазвучал металл. — Я люблю людей. Я люблю тебя. Я люблю эту землю — леса, реки, снега. Но я не понимаю вашего коллективизма. Вы готовы умирать за страну, голодать, жить в нечеловеческих условиях, лишь бы установить очередной рекорд. Вы считаете, что человек для государства, а не государство должно всё делать для человека. — Мы строим новую жизнь! — крикнула Аня. — Мы строим социализм! И в этой жизни нет места трусам и предателям, которые бегут за границу при первой опасности! — При первой? — Штольман рассмеялся — горько, зло. — Аня, я два месяца сидел на льдине. Я работал, до этого летал, рисковал жизнью. Я спасал людей — твоих соотечественников, между прочим. И я не прошу тебя бежать. Я прошу тебя остаться со мной. Но не здесь, не в стране, где за тобой придут в любую минуту. — Кто может прийти? — спросила она тихо. — Лисин. Или кто-то вроде него. Ты думаешь, они простят тебе твоё происхождение? Сколько нам уже грозили? Аристократка, скрыла, обманула... Ты думаешь, они простят мне, что я американец, который узнал слишком много? Аня, очнись! Мы для них — чужие. Всегда будем чужими. Она отвернулась к окну, смотрела на облака, не видя их. Слёзы текли по щекам, и она не вытирала их — пусть. — Яков, — сказала Аня после долгого молчания. — Я не могу. Не могу предать свою Родину. Даже если она несовершенна. Даже если в ней есть Лисины. Она моя. Здесь мои друзья, моя работа, моя жизнь. Я никто без своей страны. Нет меня. — А я? — спросил Штольман. — Я не часть твоей жизни? — Ты — тоже часть меня. Но я не хочу выбирать между тобой и Родиной. Штольман замолчал. Самолёт шёл ровно, моторы гудели ровно, и тишина в кабине стала тяжёлой, как свинец. — Давай возвращаться, Яков, — сказала Анна. — Прямо сейчас. Он ничего не ответил. Руки его на штурвале дрожали — от напряжения, от злости, от боли. Но Штольман послушно развернул машину, взял курс на остров. Они летели молча — два человека, которые любили друг друга, но пока не могли быть вместе, потому что между ними стояли обстоятельства. --- Яков посадил «Полярную звезду» мягко, почти нежно. Лыжи коснулись полосы, самолёт пробежал по снегу, остановился. Яков заглушил моторы. Тишина ударила по ушам. Аня отстегнула ремни, открыла дверцу, выпрыгнула на снег. Даже не посмотрела на него. Пошла к женскому бараку, и спина её была прямой, как палка. — Аня! — крикнул Штольман вдогонку. Она не обернулась. Яков стоял у самолета, глядя, как Анна уходит. Стройная, хрупкая, в шубе, с длинной косой. И знал, что если сейчас не догонит, то может потерять её навсегда. Но он не догнал. Он подошёл к крылу, опёрся о холодный металл, закрыл глаза. — Дурак, — сказал он себе. — Круглый дурак. Ветер шевелил его волосы, солнце светило в лицо, и где-то там, на западе, ждала Аляска. Но он остался здесь. Потому что она была здесь. И она не простила. --- Аня вошла в барак, упала на койку, уткнулась лицом в подушку. Нина подошла, села рядом, погладила по голове. — Что случилось? — Ничего, — глухо сказала Аня. — Всё нормально. — Не нормально, — сказала Нина. — Ты плачешь. — Поругались, — сказала Аня сквозь слёзы. — Он увезти меня хотел. Почему я такая дура? Нина молчала. Гладила её по спине, по волосам. — Он любит тебя, — сказала она наконец. — Знаю. — А ты его? Аня подняла голову. Глаза её были красными, опухшими. — Тоже люблю. — Тогда чего вы? — Нина развела руками. — Любите — будьте вместе. А где — не важно. — Важно, — сказала Аня. — Для меня очень важно. Она отвернулась к стене, затихла. Нина постояла ещё минуту, вздохнула и вышла. Весь день они не пересекались. Яков возился с самолётом, проверял моторы, системы. Аня сидела в женском бараке, перебирала записи, помогала Софье с Володенькой. Никто не заговаривал о том, что случилось утром, но все девчонки знали. Вечером, перед ужином, пилот, тот самый, что помогал с расконсервацией, сунул Ане записку. Она развернула, прочитала: «Аня, утром я улечу. Вернусь через 24 часа. Я пойду на всё, чтобы быть рядом с тобой. Яков» Она сжала бумажку в кулаке, прижала к груди. — Яша, — прошептала она. — Я буду ждать и надеяться. И улыбнулась сквозь слёзы. Потому что знала: Яков вернётся. И что бы ни случилось, они будут вместе. За окном смеркалось, звёзды зажигались одна за другой, и где-то там, на взлетной полосе, Яков Штольман готовился к полёту. Он обещал вернуться. Он всегда держал слово.