Курс на Арктику

Через неделю в доме Штольманов Аня почти привыкла к интригующим звукам из мастерской. Этот гул — низкий, вибрирующий, проникающий сквозь половицы, — стал для Ани привычным за неделю, как раньше был привычен шум ледокольных двигателей или вой метели за стенами палатки. Она просыпалась, потягивалась в мягкой постели, проводила рукой по пустой подушке рядом — Яков вставал рано, ещё до рассвета, — и несколько минут просто лежала, глядя в окно на залив. За окном кричали чайки, и солнце, уже не заходящее за горизонт, заливало комнату ровным, золотистым светом. Потом Аня вставала, умывалась, заплетала что-то подобающее случаю, надевала одно из платьев, что отдала ей Анна Васильевна, и спускалась вниз. На кухне уже кипел чайник. Анна Васильевна, раскрасневшаяся от жара плиты, переворачивала оладьи и что-то напевала себе под нос. Увидев Аню, она улыбалась: — Проснулась, доченька? Садись завтракать. Яша твой уже часа два как в мастерской. Они с Платошей новый двигатель проектируют, совсем голову потеряли. Я им туда чай носила — даже не заметили. Аня садилась за стол, и перед ней возникала тарелка с оладьями, сметана в глиняной плошке, мёд, налитый в розетку с чуть выцветшим краем. Она ела с аппетитом, который за эту неделю стал заметно лучше. Щёки у неё уже не были такими впалыми, а руки, которые каждый вечер смазывала каким-то особым американским кремом, начали заживать, и цыпки на пальцах понемногу сходили. После завтрака Аня помогала по дому — мыла посуду, вытирала пыль, подметала крыльцо, выходила с большой кастрюлей кормить дружебных хаски. Всё это она делала молча, но с видимым удовольствием: Анне нравилось быть полезной, нравилось чувствовать себя частью этого дома, а не чужой, не обузой. А Яков… Яков был счастлив. Это было видно во всём: в том, как он насвистывал, склоняясь над чертежами, как легко то и дело взбегал по лестнице, чтобы проверить, как там Аня, как фонтанировал идеями, которые Платон, хмурясь, записывал в толстую тетрадь. За эту неделю он словно вернулся к жизни — к той жизни, что была у него до катастрофы, до ледяного плена, до всего. Только теперь он был не один. И это делало счастье Якова полным. Мастерская на первом этаже гудела, как улей. Платон, закатав рукава рубахи, возился с двигателем — старым «Райтом», который требовал капитального ремонта. Яков, сидя за чертёжным столом, что-то рассчитывал, то и дело проводя карандашом по линейке, стирая, перечёркивая. — Vater, — сказал он, не поднимая головы, — если мы увеличим угол атаки лопастей на два градуса, тяга возрастёт процентов на семь. Я прикинул — должно хватить для взлёта с короткой полосы. Помнишь, военные жаловались, что на их базе в Фэрбенксе полоса короткая? — Помню, — буркнул Платон. — Увеличишь тягу — увеличишь нагрузку на коленвал. Развалится через сто часов. — Не развалится, если усилить крепление. Вот, смотри, — он подвинул чертёж. Платон оторвался от двигателя, подошёл, склонился над столом. Несколько минут они обсуждали технические детали, перебрасываясь терминами на смеси английского и немецкого, и со стороны это выглядело как разговор двух соперников перед поединком. Но на самом деле это был разговор отца и сына, которые наконец снова работали вместе. И оба, хотя ни за что бы в этом не признались, хоть и ворчали, но были счастливы. Потом Яков выпрямился, потянулся, хрустнув позвонками, и сказал: — Сгоняю на метеостанцию к золотарям. Надо отвезти им барометры, которые мы вчера откалибровали. Заодно Аню прокачу. Платон хмыкнул, но ничего не сказал. За эту неделю он привык, что сын то и дело исчезает с невестой в неизвестном направлении, и уже перестал ворчать по этому поводу. Вернее, почти перестал. Яков поднялся наверх, заглянул в гостиную. Аня сидела у окна с книгой — той самой, что дал батюшка, — и сосредоточенно читала, водя пальцем по строкам. Когда он вошёл, она подняла голову, и лицо её осветилось улыбкой. — Собирайся, дорогая, — сказал он, и от его голоса Ане стало тепло. — Полетишь со мной. Метеостанция у золотодобытчиков, часа два туда-обратно. Там красиво — горы, ледник. Тебе понравится. Она кивнула, отложила книгу и достала из шкафа то, что было справлено для нее на днях: лётный комбинезон. Плотный, тёмно-синий, с меховой подкладкой, перешитый из его запасного у лучшего портного Нома. Яков сам снимал с неё мерки, и портной, старый китаец с золотыми зубами, только хмыкал, глядя на эту пару: серьезный влюбленный лётчик и голубоглазая немая девушка, которая стояла смирно, пока он обмерял её плечи и талию. Комбинезон сидел идеально. Аня застегнула молнию, натянула меховые сапожки, повязала шарф. Яков оглядел её с видом собственника и удовлетворённо кивнул: — Ну вот. Настоящая готовая лётчица. Не хватает только шлема и очков. Но это мы добудем. На аэродроме их ждал небольшой самолёт — не «Полярная звезда», конечно, а простой, надёжный «Фэйрчайлд», который Штольманы арендовали для почтовых перевозок. Яков усадил Аню во второе кресло, проверил ремни, нацепил ей на голову шлемофон — он был ей великоват и всё время сползал набок, отчего она становилась похожа на взъерошенного совёнка. Он усмехнулся, поправил шлемофон и поцеловал её в нос. — Готова? Аня пожала плечеми и кивнула. Мотор взревел, и самолёт, пробежав по полосе, оторвался от земли. Аня смотрела в иллюминатор, и её глаза — голубые, бездонные — отражали проплывающий внизу берег. Ном остался позади: деревянные домики, порт, церковный купол. Дальше потянулась тундра — ещё не до конца оттаявшая, с рыжими проплешинами прошлогодней травы и белыми языками снега в оврагах. Потом пошли горы — низкие, округлые, с ледниками, сверкающими на солнце. Яков правил легко, одной рукой, а другой держал Аню за ладонь. Он говорил — перекрикивая шум мотора, показывая то на один пик, то на другой: — Вон там, видишь, — гора Осборна. Там хорошая рыбалка, мы с отцом когда-то ездили. А там — старый прииск, его забросили ещё в двадцатые. Говорят, там до сих пор можно найти золото, если повезёт. Аня слушала, кивала, улыбалась. Теперь ей нравилось летать. Нравилось чувствовать, как самолёт поднимается над землёй, как уменьшаются дома и деревья, как бескрайнее небо обнимает их со всех сторон. В этом было что-то от свободы — той самой, о которой она мечтала под гнётом Лисина. Теперь эта свобода была реальной. И пахла она бензином и весенним ветром. Метеостанция оказалась крошечным домиком на склоне горы, с антенной и флюгером на крыше. Метеоролог — пожилой, сутулый, с обветренным лицом — встретил их на пороге и долго тряс Якову руку. — Штольман! А я уж думал, ты не вернёшься. Говорили, ты пропал во льдах. — Пропал, — Яков усмехнулся. — Но нашёлся. Барометры вот привёз. Пока они разгружали ящики, Аня отошла в сторону, поднялась на небольшой пригорок и замерла. Перед ней, насколько хватало глаз, расстилалась Аляска — дикая, безмолвная, прекрасная. Горы уходили вдаль синими грядами, ледники светились бирюзой, а внизу, в долине, поблёскивала река. Она стояла, подставив лицо ветру, и чувствовала, как внутри что-то распускается, словно бутон, долго ждавший тепла. Она не могла бы назвать это словами, но это было счастье. Простое, огромное, бездонное, как это небо. Яков подошёл сзади, обнял её за плечи. — Нравится? Она кивнула, а сама подумала: «Здесь красиво. Как в раю». Яков поцеловал её в висок. — Это ещё что. Вот поженимся, построим дом, я куплю новый самолёт — побольше, понадёжнее, — и мы полетим с тобой через всю Аляску. На север, до самого океана. Там такие айсберги! Обратно летели молча. Аня смотрела в иллюминатор, Яков смотрел на неё. И в этом молчании было столько близости, что слова казались лишними. После полёта, уже к вечеру, они пошли гулять. Яков повёл её через весь город — мимо порта, мимо бара Питера, из которого доносился смех и звуки губной гармошки, мимо церкви, где им предстояло венчаться, — на окраину, к холму, поросшему низкими елями и кустами голубики. — Вот, — сказал он, останавливаясь. — Здесь. Аня огляделась. Холм был пологий, открытый ветрам. С вершины открывался вид на залив — серую гладь, исчерченную белыми барашками. С одной стороны виднелись крыши Нома, с другой — бескрайняя тундра, уходящая к горизонту. Воздух пах морем, хвоей и чем-то сладким — может быть, прошлогодней голубикой, перезимовавшей под снегом. Яков говорил, размахивая руками, показывая: — Здесь будет крыльцо. Широкое, чтобы сидеть вечерами и смотреть на закат. Здесь — гостиная, с камином. Настоящим, каменным. Здесь — кухня, большая, как ты любишь. А здесь, — он повернулся к ней, и голос его стал мягче, — твоя комната. Для тебя. Для работы. Придумаем, чем ты займешься, когда поправишься. Будешь работать, смотреть на погоду, предсказывать циклоны. Аня слушала. Она достала бумагу и написала: «А здесь?» — и показала на пустое место рядом с домом. Яков прочитал, задумался. — Здесь можно сарай. Или баню. Или… Аня покачала головой и дописала: «Качели. Для нас и для детей». Яков прочитал. Потом ещё раз. Потом поднял на неё глаза, и в них было столько счастья, что Аня, не выдержав, рассмеялась — беззвучно, но так заразительно, что он засмеялся в ответ, схватил её в охапку и закружил прямо на снегу, среди низких елей и кустов голубики, под бескрайним майским небом Аляски. ——— Платон стоял у окна мастерской и смотрел, как сын помогает своей немой невесте перешагнуть через лужу. Лужа была большая, талая, и Яков взял Аню под локоть, что-то сказал — наверняка какую-нибудь ерунду, от которой она улыбнулась — и перенёс её через воду, легко, как пушинку. Она рассмеялась беззвучно, поправила съехавшую набок шапку, и они пошли дальше, вниз по улице, к центру Нома. Он держал её за руку. Платон смотрел им вслед, и трубка в его зубах погасла. Он этого не замечал. — Платон. Он обернулся. Анна Васильевна стояла в дверях мастерской с подносом в руках — два стакана чая, сахарница, тарелка с сушками. Она прошла к столу, сдвинула в сторону промасленную ветошь, поставила поднос. — Садись. Поговорим. Платон не любил, когда жена говорила таким тоном — спокойным, ровным, не терпящим возражений. Этот тон означал, что разговор будет серьёзным и что она уже всё решила. Он сел, взял стакан, хотя чай был слишком горячим. — Свадьба через месяц, — сказала Анна Васильевна, размешивая сахар. — Яша вчера с батюшкой договорился. Обучение перед крещением уже начали. Анюта старается, книжки читает. — Через месяц, — повторил Платон. — Это безумие. Мы её совсем не знаем. — Ты её не знаешь, — поправила Анна Васильевна. — Я знаю. И Яша знает. Он с ней полгода во льдах провёл. По-твоему, этого мало? Платон отхлебнул чай, обжёг язык, поморщился. — Полгода во льдах — это не полгода в нормальной жизни. Там всё по-другому. Там инстинкты, борьба, выживание. А здесь — быт. Здесь люди другие, правила другие. Откуда ты знаешь, какая она в нормальной жизни? — Такая же, — сказала Анна Васильевна. — Я за неделю больше увидела, чем ты за всю жизнь. Она добрая. Она работящая. Она любит твоего сына. Что тебе ещё нужно? Платон помолчал. Анна Васильевна отпила чай и Платон продолжил: — Может, через полгода? Или следующей весной? Его жена усмехнулась. — К следующей весне ты можешь уже дедом стать, Платон. Он поперхнулся чаем. — Как — дедом?! — А вот так. Легко и просто. Ты же знаешь, они спят в одной спальне. Я им сама постель стелила. Платон с шумом отставил стакан. На его скулах проступил румянец — не то от гнева, не то от смущения. — Но она же… — он запнулся. — Она же немая. Как она будет… с ребёнком?! Чему она его научит? Анна Васильевна поставила чашку на блюдце с лёгким, но отчётливым стуком. — Вот как мы к ней будем относиться, так она и будет выздоравливать. Ты понимаешь это, Платон? Не «если она заговорит — тогда мы её примем». А наоборот. Если мы её примем — она заговорит. Девочке нужно тепло. Ей нужно чувствовать, что она не чужая. А ты на неё волком смотришь уже неделю. — Я не волком, — буркнул Платон. — Волком, волком, — Анна Васильевна вздохнула. — Я тебя тридцать лет знаю. Ты её боишься. И ревнуешь сына. — Я?! — он вскинулся. — С чего мне её бояться? Тем более ревновать? — Потому что она — из того мира, от которого ты бежал. Потому что она говорит по-русски, а не по-немецки. Потому что у неё дворянская порода, а ты из простых мастеровых, всю жизнь гордился, что всего добился сам. Потому что невеста Яшеньки — живое напоминание о том, что твой сын мог погибнуть там, во льдах, и ты ничего не мог бы с этим сделать. Вот с чего. Платон открыл рот — и закрыл. Он смотрел на жену, и в его глазах, обычно холодных и цепких, мелькнула растерянность. — Ты же умный человек, Платон, — сказала Анна Васильевна мягче. — Инженер. Всё можешь рассчитать. Рассчитай вот это: если ты будешь и дальше так себя вести, ты потеряешь единственного сына. Не сейчас — так через год. Не через год — так через пять. Он будет выбирать между тобой и ней. И выберет её. Потому что он её любит. И правильно сделает. Платон молчал. Анна Васильевна встала, подошла к нему, положила руку на плечо. — Дай ей шанс. Она хорошая. Ты сам увидишь. Платон не ответил. Она постояла ещё мгновение и вышла, оставив его одного в мастерской, среди разобранных двигателей и промасленных чертежей. Платон долго сидел неподвижно. Потом зажёг трубку — на этот раз не забыв раскурить её как следует, — и выпустил облако дыма к потолку. «Дедом», — подумал он. — «Дедом. Да не в жизнь». Он попытался представить себе это — маленького человека, который будет звать его «дедушка». Крошечные пальцы, которые будут хвататься за его палец. И мать этого ребёнка — эта странная немая девушка со шрамом на виске и куклой в кармане. Штольман покачал головой. Покачал головой, но уже без прежней уверенности. Что-то в нём сдвинулось — может быть, не до конца, может быть, только началось, — но сдвинулось. Он докурил трубку и вернулся к работе. --- К вечеру погода испортилась. С залива потянуло сыростью, небо затянуло серой пеленой, и первые капли дождя застучали по крыше. Анна Васильевна затопила камин в гостиной — не столько для тепла, сколько для уюта. Яков и Аня вернулись около семи — румяные, растрёпанные ветром, пропахшие морем и хвоей. Аня смеялась беззвучно над чем-то, что Яков шепнул ей на ухо, пока они разувались в прихожей. Он помог ей снять промокшую куртку, повесил на крючок, поцеловал в макушку. Байкал крутился у их ног, виляя хвостом и поскуливая от радости. — Дети, руки мойте — и за стол, — скомандовала Анна Васильевна из кухни. — Жаркое стынет. Жаркое было из оленины — с картофелем, с луком, с можжевеловой ягодой, которая придавала мясу особый, чуть смолистый аромат. Анна Васильевна подавала его в большой глиняной миске, и пар от неё поднимался густой, сытный. На столе уже стояли хлеб, масло, солёные огурцы и бутылка красного вина — по случаю пятницы. Расселись по местам. Яков и Аня — рядом, Анна Васильевна — напротив, Платон — во главе стола, как всегда. Он разлил вино — себе и Якову, Анна Васильевна налила себе морса, Ане — горячий чай. Яков рассказывал о контракте, который они обсуждали с отцом утром. Речь шла о партии двигателей для военной базы в Фэрбенксе — то ли модификация старых «Райтов», то ли новый проект с нуля. Он говорил быстро, увлечённо, чертил что-то вилкой на скатерти. Аня слушала, кивала, изредка поглядывая на Платона — осторожно, искоса. Она всё ещё побаивалась его. После того первого дня, после его холодного взгляда и немецкой фразы про коммунистов она держалась с ним настороженно, старалась лишний раз не попадаться на глаза. Платон, впрочем, и не стремился к сближению. За ужином он обычно ел молча, изредка вставляя замечания в разговор сына — технические, сухие, — и не смотрел на Аню. Вернее, она думала, что не смотрит. На самом деле он замечал всё: как она аккуратно режет мясо, как промокает губы салфеткой, как наклоняет голову, слушая Якова. Но сегодня что-то было иначе. Яков, увлёкшись, рассказывал о полёте на метеостанцию — о том, как Аня стояла на пригорке и смотрела на ледники, и о том, что он ей пообещал свозить её на север, до самого океана. — Она, между прочим, прирождённый штурман, — говорил он, и глаза его горели. — По карте ориентируется лучше меня. Если бы ты видел, как она прокладывала курс по звёздам… — По звёздам? — переспросила Анна Васильевна. — В океане? — По звёздам, по солнцу, — Яков рассмеялся. — Я тебе говорю, мама: Аня настоящий полярник. И не зазнается, не то что некоторые. Аня опустила глаза, смутившись. Она не привыкла, чтобы её хвалили. И тут произошло то, чего она не ожидала. Платон, до этого молча резавший мясо, взял блюдо с ним — тяжёлое, фаянсовое, с отбитым краешком, — поддел вилкой самый большой, самый сочный кусок и положил Ане в тарелку. — Ешь, — сказал он. — Худая как щепка. И отвернулся к сыну, словно ничего не произошло. Словно это было самым обычным делом — накладывать еду этой странной девушке, которую он ещё неделю назад подозревал невесть в чём. Анна Васильевна замерла с вилкой в руке. Яков осёкся на полуслове. За столом повисла тишина — такая густая, что слышно было, как за окном падают капли дождя. Аня смотрела на мясо в своей тарелке. Большой кусок оленины, истекающий соком, с прилипшей веточкой можжевельника. Ей вдруг показалось, что она сейчас заплачет. Она не заплакала. Она посмотрела на Платона — он сосредоточенно накладывал картофель себе, и его лицо, жёсткое, обветренное, ничего не выражало. Но она поняла. Это было его «прости». Его «добро пожаловать в семью». Его первое, неуклюжее, тщательно замаскированное проявление заботы. Она просто взяла вилку и нож и принялась есть. Медленно, аккуратно, как едят вкусную еду воспитанные люди. Мясо было вкусным, нежным, и она чувствовала, как тепло разливается внутри — не только от еды, но и от чего-то ещё. От того, что лёд, наконец, тронулся. Яков поймал её взгляд. Аня чуть улыбнулась ему одними уголками губ. Он под столом нашёл её руку и сжал — несильно, но крепко. И в этом пожатии было всё: и облегчение, и благодарность, и обещание. Анна Васильевна перевела дух и, словно ничего не заметив, спросила: — А пирог? Пирог кто будет? С брусникой. — Я буду, — сказал Яков. — Я тоже, — сказал Платон. И Аня кивнула. За окном шумел дождь. В камине потрескивали дрова. Байкал спал на коврике у огня, и лапы его снова дёргались во сне. За столом, над остывающим мясом и брусничным пирогом, молчаливо и неловко, но неумолимо рождалась семья.