Бумеранг

Я не хочу слышать тебя, мама. Я вообще ничего слышать не хочу. Вот и прошли эти несчастные выходные. Живот Антона иногда кололо из-за резких движений, а грудь щемило от глубоких вдохов. Отпинал Пятифанов, конечно, достаточно. Губы тоже почему-то щипали, но на это было все равно. Обидно только, что Полина не помогла. В плане, даже дойти. Но она не виновата! Она была в шоке. Была злой. Она... Она не могла даже пошевелиться. Антон отмахнулся от мыслей про нее, ведь щас, вообще не хотелось думать. Ни об учебе, ни о драке, ни о красивой Морозовой. Самый ужасный день в никчемной жизни учеников — понедельник после выходных. Всегда по семь уроков, плюсом линейка. Или какая-нибудь сволочь решит дать проверочную. От этой мысли, Петров закатил глаза. Ровно в 7:20 он сидел на кухне с матерью и выслушивал очередные упреки. Что он скатился и т.д. Что он слабак. Я знаю, мам. Я знаю. Уже не выдержав такого унижения, он с грохотом встал, не доев, ушел в коридор под крики мамы «Антоша, доешь хотя бы!» Семь миллиардов голосов. А моего? Моего уже не будет, — думал Антон, пока шел в школу через лес. Это не намек на смерть или суицид. Он лишь представил, как будет молчать среди тысячи, миллиона людей. Это будет легко, учитывая тот факт, что Антон вообще не в состоянии для разговоров. Вот он источник проблем. школа. Даже не побоюсь с маленькой буквы написать. Антон зашел в нее, и там его уже окидали взглядами и шепотками. Мерзкие бляди. Пялятся, как будто я маньяк какой-то. Так бы и выколол глаза вам всем. А тебе, Пятифанов, особое развлечение. Антон сразу же помрачнел, поник. Держался за лямки рюкзака, как за спасательный круг. Этот нетопырь опять без очков что ли? Рома пронаблюдал откровенно плохую картину: Антон, — будем говорить прямо, — пока шел, наебнулся прямо Кате в грудь. Семён глумливо захохотал, видимо, он подставил подножку. Катя тут же взвизгнула: — Извращенец! Фу-фу-фу, Петров, уйди! Антон ошарашенно нашел равновесие, все еще не веря, что это происходит. — Я... Я не хотел, — пробормотал он извинения Кате и тут же нашел глазами виновника. — Это ты, мразь! — без стеснения закричал он жирдяю в лицо. Семён побагровел, прыщи на его лице будто стали выделяться еще сильнее. Жаба, ну настоящая помойная жаба. Рома готов был впрячься за Семёна, хоть Семён ему и не совсем нравился. Компания как никак. Против Петрова — за милую душу. Антон сжал кулаки и, толкнув Семёна в жирные грудки, отошел. Семён отшатнулся, пузо затряслось, словно желе. Знаете.. Дешевое, вонючее желе. Петров фыркнул и, развернувшись, ушел в класс. Дурдом. Пронеслось в голове. Вспомнив лицо Кати, стало тошно. А это жирное, болтающееся брюхо Семёна при гоготании вызвало волну отвращения к всему этому миру. Они выглядели ужасно. Что Смирнова, уродливая сука, что Бабурин, жирная псина. Антон сжал кулаки под столом, глядя на парту. Неужели и я настолько противный? Возможно… Хотя, он не чувствовал отвращения к себе. Петров, от этой мысли засиял. Но снаружи этого вообще не видно. Внутри творился хаос эмоций: и радость, и облегчение, и даже гордость. Но лицо осталось холодным. И.. Каменным. Семён вразвалку подошел к Роме, который зло ухмылялся неудаче Петрова. — Надо этого очкарика прессануть, — Семён размял кулаки. Фу, блять. Боже. — Сегодня. После школы, — по-пацански заверил Рома, чуть ли не затыкая нос от вони, которая исходила от потного Бабурина. Неужели Петров еще не понял здешний устав? Против Ромы и его банды — не возникать. Они прошли в кабинет, заговорщически переглядываясь. Тут подоспел торопливый Бяша. — Что я пропустил, на? — Сегодня бьем этого очкастого урода, — что-то при этих словах в Ромке надорвалось, словно он говорил ложь. Но он не понял. — Семён хочет отомстить. — А ты? — вдруг спросил проницательный Бяша, поерзывая на стуле. — А что я? — удивленно посмотрел на него Ромка. — Я только «за» навалять этому белому... Уроду, — он не осознанно повторился. На каждом, сука, уроке Антон ловил взгляд этой корпорации монстров. Один Ромка там был симпатичным. Но это не в мыслях Антона, я вам так скажу. Антон отворачивался, видя эти желтые, в налете зубы Семёна, второй подбородок, что болтался, как резина, при разговоре. Отсутствие бяшиных зубов забавляло. Мальчик... Выглядит по-детски. Ну, блин... Неужели и он в компании этих животных? Он волк в овечьей шкуре, на. Вот так и прошли уроки. Антон ловил на себе косые взгляды. Это его не задело. Антон выглядел чисто и аккуратно. Чистая, стиранная форма, помытые волосы, белые зубы, внешность адекватная, в конце концов. Ни одного прыщика, если только легкие покраснения или прозрачные, едва заметные веснушки. Почему я вызываю такие буйные эмоции? Ну почему? Прозвенел звонок с урока. Петров встал, осторожно сложил канцелярию и книжки, а затем направился к выходу. Все было, на удивление, спокойно. На сладкое оставили тебя, Антош. Как только он вышел со школы, почувствовал мертвую хватку у себя на капюшоне, а затем резкий толчок. Оказался перед тремя.. Уродами. Антон изогнул бровь, осуждающе оглядев КАЖДОГО. Молчание. Долгое. Потом кто-то нарушил тишину. — Ну че, пес? Отвечать за свои слова будешь? — Семён надулся, как пузырь, бравадясь тем, что теперь-то он не один. С братвой пришел. Бяша и Рома не лезли в стычку, наблюдая. — Конечно, Бабурин. Все для тебя, — Антон сжал кулаки до побеления костяшек и хруста. Только Петров знает, что он сейчас сделает. Да, возможно, он пожалеет об этом. Или нисколечки. Но ты сам попросил ответить за слова. Семёну, прямо в скулу, прилетел четкий кулак Антона. Некоторые сочные, гнойные прыщи полопались, оставив ужасный след на щеках жирдяя. Щека взбултыхнулась, словно волна. Это ужасно. Рука горела от желания вмазать еще раз, но Антон ждал реакции. Звук был громким, а поросячий визг заставил Антона усмехнуться. — Достаточно пояснил? — невинно спросил Антон, присев перед свиньей на корточки. Жалкая свинья. — Ну, свинья. Отвечай. Пояснил он или нет? — рассудил ровно, словно читая его мысли, Ромка, несмотря на то, что его лицо скривилось от понимания, что Антон в выигрыше. Даже зауважал его на какое-то мгновение. Так ответить, когда на тебя идут трое. Пусть они с Бяшей и не действовали. По Роме не скажешь, но иногда он старался мыслить объективно. Колкие ответы Петрова даже… доставляли. Семён затухнул, затем засипел, запищал, заерзал на снегу. Что-то неразборчиво пробормотал. — Что? Мы тебя не слышим, на! — подзадорил Бяша, вставая на сторону, естественно, Ромы, а, значит, и Антона. — Да вы что, пацаны? С ним заодно, что ли? Предали меня, — повизгивал Семён, пока грузно поднимался с земли. Сцена вызывала не жалость — отвращение. Но, самое главное, — у Антона получилось. Пару респектов он заслужил, пусть и бесил до сбитых костяшек... Антон сдержанно захихикал в кулак, глядя на Бабурина, что чуть ли не рыдал от позора. Глаза его блестели, а заплывшие от жира щеки кровоточили из-за лопнутых прыщей. Уродец. Свинота. Жиробас. Пузотряс. Аж противно просто смотреть на него. — Проебался ты конкретно, на! — загоготал Бяша, тыча пальцем в плачущего Семена. — У-у-у. Антофка тебя одной.. Правой! Левой! Не суть, на, — съязвил Бяша, резко отдернув руку от лица Бабурина. Антон на мгновение затих, слушая их разговор. Правда, из-за вопля Семёна слова Бяши и Ромы было плохо слышно. Он подошел ближе.. И еще. Остановился. — Что смотришь, гандон? — вдруг собрался Рома. — Пояснил? А теперь брысь, пока я тебе опять не навалял. Он ничего не забыл. Ни Полинку, ни кошелек. Отчего-то так злило... Так злило... До сих пор. На лицо Антона было страшно смотреть. Не знаю, пережил бы ли он еще и удар от Бабурина. Разобрались по-мужски, и хватит. В остальном вражда враждой. Глаза Антона стально блеснули, может, от обиды, и Рома с нетерпением ждал его ответа. С нетерпением..? Да пошел он нахуй. — Ромыч, ты че, на? — пораженно спросил Бяша, не зная подробностей их конфликта. А лучше и не знать. Это только между ними. По-мужски. Антон резко помрачнел, вернув ту холодную маску. Сукин сын. Но перед тем, как уйти, он ответил: — Язык за зубами держи, Пятифанов. Будешь вон, как свинья, валяться и рыдать, — пауза. — Гуляй, — Антон закатил глаза и, махнув рукой, просто развернулся. Стал уходить. Это было так обычно, как будто так происходило каждый ебливый день. Каждый, сука, день. Интересно, что за перепады в настроении Пятифанова? Ужасный характер. Итого. Вмазал Семёну, нагрубил Роме... И, кажется, Бяша восхитился мной. День сегодня отличался от всех тех, которые он проживал заново и заново. Даже самооценка поднялась... На душе легче стало. Но это не конец. Рома бы ответил, но... Этот заяц как будто нарочно держался равнодушно. Как будто ему все равно, на самом деле, на его ответ. Это окатило, как ледяной водой. Рома замер. Секунда, две, еще... Если он сейчас не ответит, момент утерян, авторитет поша‌тнут. Секунда. Так и хотелось сказать: «Ну, заяц, погоди!», но Петров уже не смотрел. Да и слишком слащаво прозвучало бы это сравнение. Не смотрел. Блять. Смотри на меня, когда я к тебе обращаюсь! Смотри. Пятифанов будто внутренне умолк, словив это напряжение между ними. Напряжение, что тянулось, и тянулось нитью и сейчас — обрывалось. — Повтори, — прорычал Рома. — Повтори. Что. Сказал, — вернуть его внимание. Да. Полностью. Посмотри на меня. Один взгляд серых глаз, и я в порядке. Обещаю. Ненависть — лишь сопуствующий ущерб. Злость, гнев, обида — все оно тонет, как в снегу, когда ты смотришь. Антон остановился, медленно обернулся. — Я тебе не попугай, чтоб повторять. Твои проблемы, если не услышал, — неуверенно, но равнодушно ответил Антон. И наконец-то поднял взгляд. Оба парня застыли, глядя друг другу в глаза. Рома смотрел в серые, послештормовые глаза Петрова, а Антон в лесные, блестящие глаза Ромы. Комбинация... Завораживающая. Бяша в непонимании уставился на них, пока они стояли, приклеенные к земле, и смотрели друг на друга, как дураки. Но Антон умеет держать себя. Ни слова больше не скажет. Правильно, ты — Заяц. Но Рома этого не сказал. Казалось, из Антона выжали все силы. Неужели ему все равно теперь на то, что между нами? Неужели ему не обидно, что я его так отпиздил? До сих пор вон лицо изуродованное. Надо задеть словами. Посильнее. — Пойдем, Бяш. Этот урод и без нас может блеять, — не заяц ты. Баран. Тупой, упрямый баран. Если бы не твое упрямство, твой кошелек сейчас бы был при тебе. И это, господа, — логика Пятифанова. — Ну и пожалуйста, — отвернулся Антон. Отвернулся и с возмущением попер домой. Ну и не надо мне. Нахер ты мне не сдался. Антон шел и бубнил что-то, скрипя снегом и с ругательством проваливаясь в него по колено. Домой он вернулся мокрым, и уже за это получил по шапке. М-да уж. Даже тут меня никто понять не может. Петров ушел в свою комнату, даже не проведав сестру. Мне все равно. На Олю. На маму. На папу. На Морозову. На Смирнову. На Пятифанова. На Будаева. На Бабурина. На всех. МНЕ ВСЕ РАВНО. Но иногда вспоминалась Оля. Я проводил с ней долгие часы на кухне, я пил с ней чай по несколько чашек.. Я дал ей ключи от всех своих замочков и шкафчиков. Я дал ей все. Может, не стоит из-за какого-то волка обделять сестру? Она ведь не виновата.. Но гордость не дала извиниться. Подойти и обнять. Погладить по голове и успокоить. Рома так и смотрел ушедшему Петрову вслед. Почему-то в горле стоял ком. Ну и пожалуйста. Ну и не нужно. Было такое ощущение, что он потерял сегодня врага.