Бумеранг

Кто-нибудь говорил, что отчаяние — очень ядовитое чувство? Рома был уверен: Антон холоден, как эта зима. Как лед, и руки у него такие же холодные. Он просто резко... охладел. Ни тебе колкостей в ответ, ни ответных ударов, ничего... Пустошь. А снег все шел и шел... Как шли дни, в которых Рома не мог найти себе места. Этот снежный человек, этот Петров вынул из него душу и наплевал на это, просто забыл. Забыл, что они — недруги. Забыл, что с Полиной нельзя общаться. Нельзя. Нельзя, додик! Он общался. А Рома, кажется, позволял... Он ждал просто момента. Когда все это станет настолько серьезным, что его прорвет. Так его отколошматит, что Антон потом себя по частям не соберет. А Антон, кажется, даже с Полиной общался равнодушно. Будто и вправду в нем что-то сам Пятифанов сломал, какой-то важный механизм, раньше работавший на совесть: дававший ему возможность жить, отстаивать справедливость (что вызывало восхищение), быть собой... Сейчас он был призраком. Подобием Антона. И Рома это видел. — Антон, как дела? Мы давно не контактировали. Ты стал таким холодным... Все хорошо? — ласково, сладко и мягко спрашивала Морозова. «Отвали, Полина» — хотелось сказать, но больно делать не хотелось. Да, равнодушный. Да, холодный. Но я же не монстр какой-то... Антон выдохнул и ответил: — Все хорошо, Полин. Не переживай сильно, я просто... Утомился. Отдохнуть бы недельку от всего, и все, — Петров устало посмотрел в окно. — Понимаю… Вот бы убежать отсюда и больше никогда... Слышишь? Никогда не возвращаться сюда. — Я.. Соглашусь, — это место стало ужасным всего за несколько недель. Для Антона, это хуже ада. Хуже всего. Он согласился с Полиной так легко, будто.. Это факт. Это и было фактом. По крайней мере, для Антона. Лица обидчиков и злого Ромы уже надоели. Тошно видеть их. Просто.. Аж до рвоты ты мне надоел, Пятифанов. Полина обняла Антона. И он сразу же растаял, обняв ее в ответ. Не так искренне и крепко, как Морозова, но зато обнял. Рома со скрежетом в зубах наблюдал за развернувшейся картиной. Школьные... будни. Хотелось разорвать Антона на части. Он так мягко обнимал Морозову, что в дрожь кидало. Морозова была еще мягче: приникла к плечу, сжимая в объятиях. Окутывая запахом такой прекрасной ежевики, что скулы сводило. Неужели ей так приятны его объятия? Ну сам господь велел... Рома медленно поднялся с места и подошел к голубкам. — Отойди, Полин. Разговор есть, — Рома мягко отодвинул ее за плечо, вставая перед Петровым. Полина хотела возразить, но грозный изгиб бровей Пятифанова говорил сам за себя. — Я тебе не доходчиво объяснил, что ли? — Рома ткнул его в грудь. — Пятифанов… — прошептал Антон. Выдохнул. Все. Довел. — Иди нахуй, — Антон толкнул его в ответ, только руки задержал подольше. И, развернувшись, быстро ушел. Все, нет сил уже. Эта его бешеная ревность, ненависть, подколы, толчки достали конкретно. Хотелось перегрызть ему щеки. А лучше, отрубить эти неумелые руки, которыми он не умеет пользоваться. Лишь махаться. Антон стиснул зубы, уходя от этих двух объектов раздражения. И Полина тоже.. Прилипла, как пиявка. Отстаньте от меня все. Пожалуйста. Хотелось зарыться в одеяло дома и больше никогда не появляться на глаза именно этим двоим. Да что со мной? Как все сложно. Пятифанов только поразился резво ускакавшему Петрову. Да что с ним не так? Шизик. Пятифанов не понимал своей вины, да и не хотел ее признавать. Все-таки, кто лезет к его даме? Да. Обнимает, целует, гуляет, делает все, что захочет. Все, что он не может. Да что в этом Петрове такого? Белый, даже ресницы, — первое, что бросается в глаза, — худощавый, высокий, странный. Совсем не мечта. Такому только в нос зарядить, чтобы не совал его куда не нужно. Свой блядский нос с очками на нем. Полинки ему больше не видать. Так точно. Остальные будние дни прошли холодно и закрыто. Антон все так же общался с Полиной, но уже не так, как раньше. С Олей он старался не пересекаться вообще. С родителями разговаривал только по поводу, а не просто так. Блять, ты что сделал, Пятифанов? Антон кое-как оделся и под ругательства вышел из дома. Сладости кончились… Опять идти в тот магазин, где весь этот кошмар начался. Антон осторожно зашел, колокольчик на двери зазвенел. Стоп.. Что это там за парень такой.. Знакомый? ПЯТИФАНОВ!? Антон поперхнулся и, постучав по груди, пошел к нужному стенду с сладостями. Оле же взять надо что-то. Сгущенки и конфет.. Антон выглянул, недолго смотря на Рому. Выдохнул и опять отвернулся. Миссия взять сгущенки и конфет снова провалена, долбоеб? Да, Рома заметил это кашляющее чудо. Поперхнулся, не иначе. — Рад, что мой вид вызывает у тебя столько эмоций, — прохрипел Ромка почти ему на ухо. Ну, с мороза ведь. Подначивать Петрова было любимым занятием. Наблюдать эту судорожную, «я-возьму-себя-в-руки» реакцию. С Полинкой, кажется, отношения попортились. Во всяком случае, не ласкался с ней так же, как раньше. Давай же, ушлепок. Ответь. Это — мой дофамин. Антон вздрогнул и, обернувшись, фыркнул. — Придурок, — выразился Антон без стеснения, словно говорил это каждый божий день. Так и было. Боже, Пятифанов.. Что вот ты приперся? Петров сжал кулаки и отвернулся. Не хочу видеть тебя, Рома. Не хочу. Вообще не хочу. Белокурый слегка поник, ждав, когда Рома отойдет и он сможет выдохнуть. Дотянуться до конфет, оплатить и уйти. Но Рома стоял. Не уходил. Тогда Антон вновь обернулся и обиженно возмутился: — Ну, и что ты тут стоишь? Пялишь на меня? Иди туда, куда шел, — холодно, но с каплей обиды сказал Антон, разжав кулаки. Уходи. Уйди от сюда. Руки чесались схватить за плечи и отодвинуть от себя. Рома завис. От этого чудика пахло мылом и еловыми.. елками. Он отвис. Потянулся рукой за последней банкой сгущенки и конфетами, на которые Петров то и дело смотрел. Конфеты в магазине еще оставались, а вот сгущенка... Рома ухмыльнулся, — для очкарика все это, наверное, происходило как в слоумо, — и пошел на кассу, попросив заодно сигарет. Довольный своей выходкой, он расплатился и вышел из продуктового, покурить, оставив ошеломленного Антона в глубине магазина. Напротив пустого стенда со сгущенкой. Бери свои конфеты, малыш, и иди. Антон с отвисшей челюстью моргнул. Ах ты сука. Он сжал кулаки и, психанув, просто отошел от стенда. И что мне делать? До другого магазина идти? Антон поник. Даже тут ты меня достал, Рома. Стало неприятно, хотя это такое обычное и привычное действие Ромы. Испортить настроение. Антон сразу помрачнел и, выйдя из магазина с пустыми руками, глянул на Рому с обидой и ненавистью. Вот бы задушить тебя, сукин сын. Антон лишь нарочно толкнул его плечом, пройдя мимо. Он шел медленно, как всегда. — Слышь, Петров, — окликнул его Рома, не обращая внимания на толчок. — Отдам сгущенку за желание, — усмехнувшись, поставил Рома условие. Исполни мое желание, пидор, и сгущенка твоя. Он знал, что Антон ни за что не согласится, и ждал лишь заветной реакции — посыла нахуй, гнева, разрумяненных щек, но только не равнодушия. Идиот. Думает, если будет из себя Снежную королеву строить, это ему поможет. Ни-ху-я. Рома улыбнулся еще шире, будто подзывая его поближе своей скалистой улыбкой. — Отвянь, Пятифанов. Я тебе не бордельная девица, — тихо сказал Антон, остановившись. Ни за что. Даже под дулом пистолета я не выполню твое «желание». Антон выдохнул и, потерев виски, глянул на хулигана. Не выдержал и мерзким, тошнотворно сладким голосом сказал: — Приятного аппетита, чудо, — затем, ехидно усмехнувшись, развернулся так же резко, как и повернулся. Нет смысла продолжать разговор. Петров зашагал с такой же скоростью, с которой и шел, даже не оборачиваясь на Пятифанова, что держал в руках заветную банку. Рома опешил. Сгущенка чуть не вылетела из рук. Он вообще этого не имел в виду. Ну, тварь, Петров... Натуральная тварь. Или не очень? На скулах заиграли желваки. Не от смущения, от неудовольствия. Кровь, или давление, или дыхание сразу подскочили от такого ответа. Как всегда. Как привычно. Рома мгновенно зарделся. — А кто ты тогда, пидор? Такой манерный, что аж зубы сводит... — признание вылетело само собой. Рома тут же осекся, понимая, что, наверное, закапывает себя сейчас еще глубже. Но это было больше интуитивное понимание. Что ответит? Если не ответит, сука, он швырнет в него эту банку. Пусть подавится. — Уймись, Рома, — Антон остановился снова. Раз ты начал, будь добр продолжать. Антон сделал шаг вперед, постепенно надавливая на гордость Пятифанова. — Допустим, я пидор. И что? Не боишься? А то мало ли, что я вытворю, Пятифанов, — Антон остановился, поняв, что ляпнул лишнего. Да мне вообще поебать. Щас спугну его, и он больше меня не тронет. Никогда. Никогда..? Я надеюсь. — На твоем месте, я бы не упускал шанс убежать. Минута. Потом, я не ручаюсь за свои действия. Раз... Два… — Антон начал считать, глядя на Рому, что был в шоке от такого откровения. Задел? Напугал? Оттолкнул? Теперь ты оставишь меня в покое? — Ничего. Просто хотел, чтобы ты признался, — зло ухмыльнулся Рома. Напор Антона — в лучшем случае, напугает ребенка. И страшнее видали. — И по району осторожно ходи, педик, — он щелкнул ножом, для достоверности. Горькая правда лучше сладкой лжи, правда? Рома подкинул банку со сгущенкой вверх, чтобы Антон поймал ее. Не поймает — упадет в снег. Пусть нагибается. Кто ж знал, что последняя ромкина фраза — будет заботой, завернутой в грубую обертку? Рома этого явно не понимал. — Благодарю за заботу, — Антон с выдохом словил банку, изогнув бровь. Антон задумался. Надо ли мне это все? Только проблемы создал. А вдруг еще Пятифанов слухи пустит? Да и пусть, у него доказательств нет. Антон прикрыл рот своей ладонью, положив худощавые, длинные и тонкие пальцы на свои щеки. Ты такой смешной, Ромчик. Он захохотал, пораженный таким доверчивым Ромой. Реально поверил? Даже как-то забавно. Несмотря на опасность ситуации. Несмотря на то, что он сейчас тонко флиртует с Пятифановым. Не хочешь заканчивать? Хорошо, давай продолжим. У меня еще куча аргументов, что вызовут у тебя румянец, волчонок. Что? Что, блять? Рома сразу будто стал шире в плечах. — Мерзкий у тебя язык, Петров, — не стал отпираться Ромка. Это бы сделало только хуже. — Даже не хочу знать, где тот побывал, — прямое оскорбление. Заяц, трусь. Делай как положено твоей природе. Не тебе со мной тягаться. Ромка флегматично развернул конфету, что достал из пакета. Больше для угрозы. Затишье перед бурей. Конфета отправилась в рот. — Ты даже не проверял, — Антон проследил движение Ромки — как тот закинул конфету в рот, перекатил ее на языке. Петров, сдержав порыв закатить глаза, сунул руки в карманы и зарделся. Даже не знаю, от чего. От холода или.. От него? Антон отмахнулся от мысли, как от надоедливой мухи, что не давала покоя. Это выглядело больше тупо, чем угрожающе. Засохшие, обескровленные губы Ромы идеально обхватили конфету, засосав в рот. Вкус карамели наверняка уже заиграл на языке. Карамелька с постукиванием переминалась из стороны в сторону. Антон удивленно моргнул. Ты че, еще и время на сосалки нашел? Это не человек… Это катастрофа. Лицо перекосило отвращением и желанием подзадорить Ромку на более буйные и агрессивные действия. Пробудить волка. А не волчонка, что стоял перед ним. — Подкаты можешь себе знаешь куда засунуть? — сказал Ромка, ничуть не тушуясь. Ну точно пидор. От такого внимания стало, максимум, скверно. Живот скрутило непонятным чувством. Непонятным настолько, что Рома вдруг задумался. Лишь на краткое мгновение. — Пока тебя тут не было, Петров, было очень спокойно, — продолжил он. — Смекаешь, к чему я веду? — он и сам не знал, куда вел, главное было продолжать этот бессмысленный диалог. Этот переброс остротами и оскорблениями. М-м-м, вишневая. Он провернул конфету на языке. Рома любил вишню. Искренне его конфета. А Петрова он не любил. Совсем. Несмотря на то, что его щеки от мороза, стыда (Рома был уверен, это — оно) и злости были такого же пунцового цвета, как и леденцы. — Подкатывать к тебе — себя не уважать. А я лишь просто констатирую факт… — обиженно, тихо сказал Антон. Почему ты никогда не можешь понять меня? Что я не хочу тебя видеть. Что мне мерзко с тебя. Что ты ужасен. Что ты надоел. Что ты уже поперек горла застрял. Да оставь ты меня в покое, оставь. Хватит ко мне лезть... Хватит. Антон вдруг улыбнулся. — Ты покраснел. Выглядишь отвратительно, — съязвил он. А ромкины причмокивания вызывали тройные волны приятных ощущений внутри. Он не знает, что чувствует. Ты мне безразличен, Пятифанов. — До встречи, вишенка, — подмигнул Рома, намекая, что Антон такой же, не менее красный. Глупая беседа. Совершенно. Абсолютно тупая. Только смутил... Или это не то, что я чувствую? Что я чувствую? Рома зашагал по снегу мимо Петрова, обдавая того карамельным дыханием. Невольно. Прошагал слишком близко.