Незавершённость

      Змеиная крепость давит на город своим величием, а её белая каменная кладка щедро залита розовыми и золотыми рассветными красками. Мост, ведущий к гостеприимно распахнутым воротам, больше не охраняется Стальными стражами. То, что было гордостью эрцгерцога, теперь свалено кучами ржавого лома на улицах под присмотром Пылающих кулаков; в воздухе ещё висит тяжёлый, кислый запах горелого масла и перегретого металла.       На башнях и стенах пусто. Крепость безмолвна — мёртвый, выстуженный камень. Гейл хмурится, пытаясь нащупать в воздухе плетение охранных заклинаний, но пальцы ловят лишь пустоту; он рассеянно трёт запястья, будто проверяя, а на месте ли его собственная сила.       Наконец, из теней выступает Астарион. Он замирает, слишком резко поводя плечом, и тонкая линия его губ превращается в едва заметную нить. Понятно… Ничего хорошего не принёс.       — Он на верхнем уровне, в трапезной, — эльф щурится на свет. — С ним ещё четверо стражников, все из этой его секты Бейна. Есть три новости. Плохая в том, что всё помещение в ловушках, а на Горташе висит магический щит — какая-то инженерная дрянь излучает его прямо из стен. Я не по части чар, так что подробностей не ждите.       — «Не по части чар», — по слогам повторяет Гейл и с тяжёлым вздохом закатывает глаза. — А хорошая новость в чём?       — Щит стационарный, — Астарион бесцеремонно запускает пальцы в сумку волшебника, выуживая чернильницу и перо. Одним движением сорвав со стены листовку, он прижимает её к колену и быстрыми скупыми штрихами чертит схему. — Вот здесь и здесь из стены торчат механизмы, — кончик пера опасно вонзается в бумагу. — Ставлю на то, что до дверей не дотянется.       — А третья новость? — коротко напоминаешь ты.       — А третья в том, что он меня заметил, — цедит сквозь зубы Астарион, отвечая колючим взглядом. Резко выдыхает и отшвыривает перо прочь. — Невидимость не дала осечки. Я не издал ни звука, держался в тенях… Но этот ублюдок просто развернулся и уставился на меня.       — То есть он нас ждёт, — Шэдоухарт с таким видом поправляет ремень щита, будто затягивает петлю на шее Астариона.       Натужный, липкий стон смятой кожи вынуждает челюсти сжаться до ломоты.       — И знает, что мы изучили его защиту, — Гейл морщит нос, разглядывая чертёж с видом профессора, которому подсунули детский рисунок; едва удерживает двумя пальцами, стараясь не вляпаться в свежие чернила. — Хотя «инженерная дрянь» — поразительно скудное описание.       — Он хотел, чтобы я это увидел, — Астарион оглядывается на крепость; уголок его рта нервно подрагивает. — И позволил уйти. Ухмылялся в спину, пока я выбирался из зала.       — Значит, уверен в себе, — ёмко подытоживаешь ты, и вдруг тихо, прерывисто выдыхаешь. Глаза приходится закрыть: затылок прошивает очередная волна пульсирующей боли. Ты опираешься рукой о кирпичную кладку стены, пережидая вспышку. Хорошо, что голос не дрожит. Нужно выглядеть собранной. — И не без причин. Там его не убить.       — Да, будет очень глупо просто ворваться в трапезную с оружием наперевес, — Астарион обводит вас насмешливым взглядом, в котором вспыхивает привычное ядовитое веселье. Похоже, мысль о том, что трудности возникли не только у него, оказалась весьма приятной.       — Положим, у нас есть планы крепости, — Гейл выуживает из складок мантии тяжёлый свиток; встряхивает, разворачивает и раскладывает по стене, прижимая края к камню — дорогой пергамент отзывается сухим, благородным хрустом. Одаряет Астариона коротким, почти формальным поклоном — что ж, ну хоть на воровство сгодился. — Можно обойти залы снаружи, пробраться к верхним ярусам и выманить его на воздух…       — Это как же? — Шэдоухарт скептически вскидывает бровь. — Помашем у него под носом нетерийскими камнями? Он не дурак, он не выйдет оттуда, — жрица фыркает и отворачивается, скользнув тревожным колючим взглядом по твоему сгорбленному силуэту. Потом рвано, почти зло выдыхает и снова обращает на себя внимание. — Возможно, нарушать сделку было всё-таки скверной идеей.       — О, наш голос совести подал признаки жизни, — Астарион вскидывает кинжал, целясь острием точно в центр её щита. — Напомни, дорогая, где был твой здравый смысл, когда мы подрывали литейную? Теперь Горташ обсудит с нами разве что способ казни.       — Обсудит? Три секунды — и мы трупы, — Гейл резким движением проводит ладонью по шее. — Заходить туда — всё равно что в пасть дракона. Откровенное самоубийство.       — И о самоубийстве говорит человек, который мечтал покрасивее подорвать себя в Лунных башнях? — Астарион картинно прижимает ладонь к сердцу, не убирая оружия. — Какая трогательная забота о наших жизнях. И такая своевременная…       Голоса друзей сливаются в фоновый шум: он давит на глаза, и ты крепко зажмуриваешься, пытаясь отгородиться от реальности. Время иссякает, как догорает фитиль свечи: Абсолют не станет ждать, пока вы поиграете с Горташем в прятки. Она вырывается на свободу сейчас. Гейл прав: заходить в трапезную — это смерть. Шэдоухарт права: без всех трёх камней Горташ её не покинет. Нужно решение. Немедленно. Любое. Может, и правда, план с верхними ярусами…       Мысль резко обрывается. Холодок по коже, резкий рывок за позвоночник, тошнотворный провал — ощущение не ново, но к нему нельзя привыкнуть. Бесконечная секунда падения, мгновение ледяного вакуума, когда исчезают звуки, воздух, пространство и время. Только что была свежесть осеннего утра, грохот прибоя и гомон уличных торговцев… и вдруг на смену приходит духота, пропитанная запахом свежего хлеба, подтаявшего воска и пыльных дорогих ковров. Только что рука опиралась о стену — и вот она беспомощно вспарывает воздух и ты едва не падаешь на колени. Плотно сжимаются дрожащие, немеющие губы; в горле упорно ворочается едкий горячий ком. Сквозь ресницы бьёт нестерпимый золотистый свет.       Через прорези шлема виден огромный зал: длинные ряды колонн, и высокие своды теряются в тени. Вдоль стен застыла стража, длинный дубовый стол ломится от тарелок и кубков. В тишине слышен лишь тихий звон кинжалов Астариона и рваное дыхание Шэдоухарт за твоей спиной. Горташ стоит у витражного окна, даже не оборачиваясь к вам. Его поза расслаблена, а воздух вокруг едва заметно дрожит и искрится бледно-золотой пылью — магический щит гудит на низкой, вибрирующей ноте.       — Приятно было узнать, что вам тоже нравится наблюдать за пробуждением города, — его голос звучит сухо и безразлично. — С восточной стены действительно открывается великолепный вид.       — Между прочим, несогласованная телепортация незаконна. Это похищение, — Гейл подаётся вперёд, до хруста сжимая пальцы на посохе.       — Вы украли и удерживаете нетерийские камни, подвергая опасности Врата Балдура, так что не вам говорить о законе, — слова Горташа хлещет по ушам. Он расправляет плечи и резко оборачивается, игнорируя мага — прямой взгляд пригвождает тебя к месту. Резкость его голоса отдаётся внутри черепа скрежетом металла по стеклу, а стремительное движение — вспышкой головокружения. Смысл слов эрцгерцога доходит с опозданием: тебе слишком многого стоит сейчас просто стоять прямо. — Я мог бы дождаться, пока вы наберётесь смелости явиться ко мне лично, но у нас нет столько времени, — он делает шаг навстречу, и золотистое марево щита колышется вслед за ним. — Камни нужны мне немедленно. Очень любезно с вашей стороны было направить сюда шпиона, который привёл меня прямо к вам.       Горташ отвешивает короткий поклон в сторону Астариона. Тот застывает на месте, а его дыхание резко, со свистом прерывается. Эрцгерцог вновь смотрит на тебя.       — Прежде я видел смысл в нашем союзе, — голос его теплеет, звучит почти доверительно, но эта мягкость исчезает в мгновение ока, оставляя лишь холодный, презрительный взгляд. — Но, оказалось, я зря на тебя полагался.       — И всё-таки я убила Орин, — ты видишь нарочитую уверенность позы Горташа, его расправленные плечи и вздёрнутый подбородок, ровное, размеренное дыхание. Но под всем этим заметно и то, как тревожно пульсирует жилка на шее, как едва заметно бегают глаза. Эрцгерцог напряжён и собран, будто ждёт удара, но не похоже, что от вас. Ты складываешь руки на груди, и пальцы глубоко впиваются в локти сквозь кольчугу. Больно. Но страха ты не чувствуешь, наоборот — чувствуешь нелогичное, пугающее превосходство. Может, эта неуместная самонадеянность лишь сбой поломанного тела и через несколько минут всех вас казнят… а может, выход из ситуации действительно есть и осталось его просто осознать. Ты продолжаешь отвечать Горташу и надеешься, что успеешь найти ответ, нащупать предел его прочности. — Ровно так, как мы и договаривались.       — Твои действия привели к крушению моей Стальной стражи, — зло выплёвывает Горташ, подаваясь вперёд. Он не просто разочарован — он оскорблён. Вся размеренность куда-то делась, и теперь любому в зале видно, как нервно подрагивают пальцы, как сбивается ритм его дыхания. Что-то не так. От двух оставшихся нетерийских камней его отделяет только ваша смерть, а уж её обеспечить нетрудно. Есть что-то ещё? Дело не в камнях? Эта мысль вспыхивает в сознании ярким угольком: найди эту слабость — и ты сможешь ею управлять. — Никакая сделка между нами теперь невозможна из-за этого.       — Вообще-то я и не планировала выполнять нашу сделку, — отвечаешь ты. Голос звучит плоско, почти бесцветно: в нём нет ни торжества, ни злобы, лишь констатация факта. Признать это вслух оказалось проще, чем ты себе представляла. — Я всегда хотела только твоей смерти.       — Боюсь, этого тебе… — начинает Горташ, но пол под ногами вдруг начинает качаться, превращается в живую дрожащую массу, и вас швыряет на колени. В последние дни город трясло слишком часто, но сейчас вместе с гудящими стенами и осыпающейся кирпичной крошкой приходит чужое присутствие. Наступает тишина, но она страшнее любого крика. Невидимая мощь размазывает тебя по камням, выдавливает прочь из головы твой разум, стирает из реальности тебя саму. Мир лишается цветов и звуков. Ты не понимаешь где ты, кто ты. Зачем ты здесь?..       Она. Абсолют. Она… довольна? В тишине где-то на краю сознания раздаётся голос. Торжествующие вибрации чужой мысли пропитывают воздух. Каждая новая волна нарастающего шёпота зажигается вспышками света где-то внутри тебя.                                                       -свобода…--последний-                                           -действовать-                                                       --- связь-                                                             ПРЕКРАТИТЬ.       Восприятие возвращается вместе с ощущением тела. Гул чужого шёпота сходит на нет, и теперь только оглушительная канонада собственного пульса тяжёлыми натужными толчками бьётся в висках. Во рту разливается вкус вязкой солёной крови. Ты снова чувствуешь холод и неровность камня под ладонями: он мелко дрожит от ударов волн о скалы где-то далеко внизу. Что-то говорит Горташ, и ты не сразу понимаешь смысл, хотя голос звучит неожиданно резко и близко.       — Мозг пробуждается. Мне пора взять всё в свои руки, — эрцгерцог уже вскочил на ноги и теперь отряхивает мантию от пыли. Ты поднимаешь на него взгляд и видишь эти рваные неловкие движения, дрогнувшую губу на невозмутимом лице. Слышишь звенящий от напряжения голос. И всё это говорит больше, чем любые уверенные слова. — Вместе мы могли бы двигать горы, сотрясать миры. Но ты выбрала несовершенство.       — Ошибаешься, — произносишь ты, тщательно выговаривая каждый слог. До сих пор трудно собраться с мыслями, в голове после удара Абсолют так пусто, что даже привычная горячая боль кажется меньше. И всё же, через это онемение проступает и тихое удовлетворение. О том, как носить маску невозмутимого лидера, ты знаешь достаточно — и только что Горташ чуть приоткрыл лицо под ней. Ты медленно поднимаешься с пола, опираясь на дрожащие колени, медленно снимаешь шлем, откидывая с лица спутанные чёрные волосы. — Я как раз на пути к тому, чтобы от него избавиться.       В тишине едва слышна какая-то возня. Сбившееся дыхание, шелест ткани и тихий звон кольчуги. Друзья за твоей спиной не ожидали такого поворота, и ты очень хорошо чувствуешь их тревогу: она давит на плечи, сгущая воздух. Им непонятен твой план. Хорошо, что они не слышат мысли, иначе бы встревожились ещё сильнее. Ведь плана нет — только ощущение.       Горташ неподвижен, и только взгляд его мечется по твоему лицу, то и дело возвращаясь к чёрным провалам твоих глаз, с брезгливым ужасом прослеживая путь ломаных чернильных линий вокруг них. Непроизвольно дёргается уголок его рта. В короткие мгновения лицо сменяет несколько выражений, и ты отмечаешь, как недоумении он хмурит брови и морщит лоб, как шире раскрываются глаза… а затем приоткрывшийся было рот расплывается в широком оскале, и эрцгерцог медленно кивает сам себе. Тебе действительно удалось его удивить. Контроль возвращается к нему быстро, но в глубине его нового спокойного взгляда ты успеваешь поймать короткую неистовую искру торжества.       — Ах, да. Я ещё в прошлую нашу встречу заподозрил, что с тобой что-то не так, — теперь Горташ совершенно неприкрыто, с хищным интересом тебя рассматривает, будто вновь отыскал в тебе союзника, с которым можно играть на равных. Но ты чувствуешь, ты знаешь, что этот инстинктивный иррациональный страх грызёт его изнутри — древняя, животная жуть, которую не укротить никакими доводами разума. — Что-то нечеловеческое в голосе, словах, в твоих движениях. Конечно, ты уже нашла себе другого союзника. А мы всё думали, куда же он делся.       Ты молча сверлишь его взглядом. Ждёшь.       — Признаюсь. Мне любопытно, что ты теперь из себя представляешь, — продолжает Горташ, прохаживаясь перед тобой из стороны в сторону. Жмётся к стене, не выходит из круга защиты. Он здесь хозяин, но ты стоишь слишком близко. — Уверен, твой ментальный контроль над Старшим Мозгом превзойдёт любые мои возможности. Мы могли бы достичь величия, если бы ты только не предала меня… паладин, — где-то внутри тебя что-то обрывается с резкой болью.       Сердце пропускает удар. Кто-то стирает звук. И только слова множатся вокруг тебя одно за другим, как эхо в пустом колодце.       Обещания. Обязательства. Договорённости. Долг. Каждое новое слово приходит ударом кинжала в живот; холодит сердце и обжигает плоть, пронзает насквозь острой болью, заставляя хватать воздух ртом. Раны от слов глубоки. Сочатся остатками сожаления и безотчётной тоски по прошлому — ты и не знала об этих чувствах, пока те не начали гнить. А потом, последними, уходят и старые смыслы. Утекают прочь остывшей свернувшейся кровью. Медленный глубокий вдох. Тебя затягивает затухающая сонная тишина. Но разум в ней ещё пытается держаться за себя, вырваться из этого трупного оцепенения и хоть в чём-нибудь найти опору. Взгляд прослеживает узоры на дорогих коврах, хаотично мечется по лицам, сводам зала; пальцы трутся друг о друга, цепляясь за текстуру кожаных перчаток. Не помогает. Воспоминание о цели, собственное имя… имя. Осознание упорно тычется в руки, и никуда не увернуться.       Это ведь не просто слова. Ты жила ими всю жизнь, была ими, сколько помнишь себя. Ты не Горташа предала, а Тав. Позволила ей обмануть его и ни разу не усомнилась — а ведь он действительно верил в этот союз. Лорд Энвер Горташ, манипулятор, узурпатор и убийца. Таких ты безжалостно уничтожала годами… но этого — оставила в живых, разумно оценив его полезность выше его преступлений. И сейчас он твой обвинитель и судья в одном лице. Сейчас он выносит приговор остаткам тебя прежней, что ещё не выгорели дотла в этой кузнице нового разума. Всему, что сейчас яростно бьётся в агонии, обжигая тебя дымом и искрами, запахом палёной плоти. Рассыпаясь пеплом и растекаясь шлаком.       Запоздалая, острая вспышка стыда. Ты задыхаешься в нём, обжигаешься — и не знаешь, настоящий ли это огонь или ты просто помнишь, что он должен гореть? Ты не хочешь этого чувствовать, отталкиваешь прочь липкие мысли, бежишь от эмоций и чувства утраты — растущего бездонного провала там, где раньше была твоя совесть. Ты боишься этой пустоты. Медленный глубокий выдох. Пустота настигает, и ты расправляешь плечи, силясь сбросить эти оковы, вырваться из топкой трясины памяти — о прошлой жизни и прошлой себе. Тяжёлое бремя. Лишние рамки. Привычные нормы и идеалы сползают лоскутами кожи. Неприменимо. Тесно. Больно. Винить себя за то, что предала тирана? Неправильно. Нелогично. Зачем ты продолжаешь делать это? Остановись. Это было эффективно.       «Тав, — мысли прорезает голос Императора: резкий и властный окрик. Он зовёт тебя по имени, пытаясь заставить услышать. Приказы хлёсткие и бьют по нервам, но почти не достигают тебя. — Прекрати немедленно. Прекрати думать об этом».       Поток мысли и ощущения утягивает тебя всё глубже в пучину неизбежности. Оттуда обрушивается холодная, как лезвие, истина: границы твоих миров рушатся и ты уже не можешь понять, кто и что ты есть на самом деле. Сталкивается, перемалывая друг друга, всё, чем ты была и чем ещё можешь стать. Память о клятве и о близких смешивается с упоением ментального резонанса. Ты забываешь привычные слова, и на их место приходят новые смыслы. Глубокий судорожный вдох. Что из этого настоящее? Есть ли в этом вообще хоть что-то настоящее? Может, все воспоминания фальшивые или даже вовсе не твои! Может, и тебя самой никогда не существовало, и ты придуманный персонаж в чужой истории, которую забыли дописать. Жизнь кажется пыльной книгой, которую ты так долго читала, что поверила, будто она о тебе.       «Разве это… так и…? — пространство схлопывается, сжимается в душную точку, — и отчаянно не хватает воздуха. Резкий судорожный выдох. Тебе тесно в собственной голове, разум бьётся в этом коконе, давит изнутри, а тело, как исправный механизм, слепо выполняет свою функцию, пока что-то внутри умирает. Чужое тело. Не твоё. — Я ничего не… я не…»       «Личинка вскрыла тебя до самого дна, — Император звучит как резкая чистая нота, всё сильнее заполняя руины твоего сознания холодным уверенным спокойствием, которого так не хватает тебе. Но в нём зияет глубокая трещина, заполненная твоей болью и ужасом. Ты чувствуешь пронзительный скрежет его сожаления. Никто не должен замечать эти перемены, проживать эту пытку в реальном времени. Никто не должен помнить это. — Ты чувствуешь конфликт между собой настоящей и памятью о себе. Это временно. Шторм утихнет».       «Мне нужно… мне как-то нужно…» — ты не можешь собрать смыслы в слова, не можешь сосредоточиться, когда в твоей голове властвует этот шум, но Императору не нужны твои слова. Император не слушает — он принимает твой крик, становясь его частью.       «Слушай меня. Верь мне. Отбрось мысли. Сосредоточься на том, что происходит сейчас», — сквозь шум пробивается даже не голос — чистая воля. Она опаляет холодной яростью существа, неистово бьющегося против собственного бессилия. Ваша связь сейчас — лишь тонкая нить, и в ней Император не может заставить твои мысли затихнуть, прекратить разрывать разум на части. Он может лишь попытаться заглушить их своим присутствием. — «Продолжай. Сохранять. Контроль».       Его приказы — как удары молота о наковальню. Звонкий, чистый звук. Ритм. Ещё один медленный прерывистый вдох. Ты начинаешь слышать своё сердце. Размеренный стук каблуков. Свист ветра в бойницах. Медный гул портового колокола. Тихое звяканье кольчуги за спиной. Ты ощущаешь скованность собственных напряжённых плеч и неестественно ровной спины. Сквозь мутную пелену перед глазами пробивается тусклый золотистый свет. Дорогие ковры, позолота, витражи… ты не знаешь это место, цвета, звуки, запахи кажутся незнакомыми, как будто другими. Ты не знаешь этого человека, что сейчас прохаживается перед тобой, держась поближе к стене. Воспоминания и образы перепутались, как будто мозаика рассыпалась по столу.       Выдох. Голос.       — …собирался выставить твоё мёртвое тело на рыночной площади, чтобы все видели, как я наказываю тех, кто угрожает моему городу…       Шаг за шагом ты выстраиваешь ассоциации; это тяжело, ты словно учишься мыслить заново. Цепляешься за звук этого голоса и за его слова. С этим связано имя и блеск фиолетового кристалла. Крепость из белого камня — ты была здесь только что. Опасность. Ты по-прежнему стоишь на ногах, губы сжаты в ровную линию, пальцы всё так же сжимают локти, и ты не можешь разжать их, не можешь отпустить, как будто тело не хочет признавать хозяина в тебе. Резким натужным движением ты чуть поворачиваешь голову и натыкаешься на пристальный, испуганный взгляд тёмных глаз. Шэдоухарт будто смотрит тебе в душу. Наверное, сейчас там ничего уже не осталось.       Горташ останавливается напротив. Единственный настоящий свидетель твоей гибели не умеет читать твой взгляд, но слишком долго вглядывается в твоё лицо. Ты смотришь сквозь него и понимаешь, что прежнее острое, как бритва, желание вогнать сталь в его горло вдруг погасло. Сама мысль о возмездии, каре, справедливом суде — всё, что годами служило тебе хребтом, — теперь видится чем-то глупым и пустым. Эта рана больше не болит. Ещё одна частичка тебя утрачена безвозвратно, но ты не сожалеешь, так даже лучше: ты ощущаешь облегчение, излечившись от болезни, которая много лет терзала душу.       — …я думаю, что стоит отдать тебя Абсолют — и пусть она завершит начатое, — продолжает Горташ, отводя взгляд. Ты молчишь, и тишина затягивается, становясь для него невыносимой. Он торопится заполнить её словами: — Но прежде нужно вернуть над ней контроль. Нас с тобой ожидает небольшая прогулка.       Он резко обрывает речь и кивает своей свите. Молчаливые стражи, что за весь разговор ни разу не двинулись, мгновенно смыкают кольцо, оттесняя твою группу назад. Секунда — и ты отрезана. Ещё секунда — и ты лишаешься щита, а затем и булавы: резким движением её срывают с твоего пояса. Удивления нет, ты и не рассчитывала её сохранить. Но теперь, без оружия и без возможности использовать псионику, ты чувствуешь себя беззащитной и бесполезной. Сжимаешь застывшие пальцы в кулаки — до боли, до хруста — и выжигаешь эти мысли. Пока ты нужна Горташу живой, пока Абсолют остаётся угрозой, он сам будет твоим щитом. Это не твоя забота, твоя забота — сохранять контроль.       — Эй, а как насчёт нас? — Астарион высовывается из-за плеча одного из стражей. — Мы не хотим пропустить всё самое интересное.       — Вы мне не нужны, — равнодушно роняет эрцгерцог, даже не глядя на него. — Отдохнёте в тюрьме. Прочь, — велит он страже, а его пальцы так крепко обхватывают твоё запястье, что ты почти перестаёшь чувствовать ладонь.       В этой судорожной животной хватке — весь его ужас. Да, ты пугаешь Горташа, но Абсолют он боится больше: последний из Избранных, он один встанет перед короной Карсуса и может попросту не совладать с контролем. Истинный слуга своего бога… Горташ настолько боится поражения, потери власти — даже не смерти! — что хватается за эту неожиданную соломинку, которую совсем недавно едва не переломил. За тебя. Как ты и ожидала.       Ты пытаешься напоследок поймать взгляд хоть кого-то из спутников, но тщетно: стража уже выводит их из зала. Глухая потасовка за спиной быстро стихла, сменившись сдавленной руганью и мерным топотом сапог. Чего хочет Горташ — тебе понять нетрудно: оставить их в живых, чтобы иметь рычаг давления, чтобы ты не делала глупостей и не пошла против его плана. Это последнее, на что он готов поставить, последнее, что ты, по его мнению, ещё не способна предать. Они действительно ему не нужны, и после того, как Абсолют снова будет порабощена, твоих спутников отпустят… но куда? В мире, который построит Горташ, свободы не будет ни для кого — даже для твоих соратников под защитой астральной призмы. Ты медленно вдыхаешь и выдыхаешь. Эрцгерцог поставил на твои чувства, но ошибся бы в любом случае: прежняя ты не поставила бы жизни нескольких выше свободы для всех, а эта… эта не выберет нелогично.       «Твоя воля сильнее, чем у Горташа, — голос Императора мягким вибрирующим эхом пробегает по нервам. Ты чувствуешь, как его присутствие осторожно обтекает тлеющие угли твоих мыслей, не давая о них обжечься. Вам обоим. — Два камня против одного. Абсолют выполнит твой приказ. Не ошибись».       Ты хотела разделить этот финал со своими спутниками, товарищами по несчастью, без которых попросту бы не дошла сюда живой. Ты знаешь, что для Астариона замки и решётки — не преграда, но пропасть между вами растёт с каждым шагом эрцгерцога. К тому моменту, как они вырвутся, ты окажешься слишком далеко — не только в расстоянии, но и в самой своей сути. Даже если встреча со Старшим Мозгом повернётся в твою пользу, Тав, которую они знали, уже не вернётся. Неприятно царапает мысль о том, что ваше последнее общее мгновение — это их спины под конвоем и твоё немое бессилие. Вы заслуживали большего.       Так велик соблазн потянуться к их разумам, коснуться мыслей коротким, привычным импульсом: «Я ещё здесь. Всё под контролем, я не сдалась ему». Но ты прикрываешь глаза и усмиряешь этот порыв — никакого ненужного риска. Эти люди знают тебя. Они знают, что ты не подведёшь.

***

      

      Вы идёте в молчании.       Проходите верхние уровни канализации. Здешняя затхлая тишина наполнена тяжёлым плеском капель, шумом помойных рек, подозрительным тихим писком. Ты отмечаешь про себя, с какой механической точностью Горташ движется по грязи — перебирается через скопления мусора и загнившие трубы, даже не запачкав плаща. Даже не оглядывается. Сапоги мерно стучат по склизкому камню, перебивая суетливый шорох крысиных лапок. Ты не видишь лица эрцгерцога, но не сомневаешься: для него это не первая подобная прогулка.       Спускаетесь глубже. Лестница с разбитыми ступеньками та же, что и вчера: крутая, слишком длинная — но сейчас вызывает лишь скуку. Трупная вонь не режет глаза и не отзывается резкой тошнотой — это спёртый запах сырости в заброшенном подвале. Приглушённые ритуальные песнопения сливаются с дрожью массивного камня и треском огня от жаровен, превращаются в неразборчивый шум. Кучки костей, горки черепов, покрытых серой пылью — просто препятствие, которое нужно перешагнуть. Мысль о вчерашней битве оттеняется воспоминанием о твоём триумфе над чужой волей, и лёгкая, едва ощутимая улыбка трогает губы. Это и правда было искусством. Да, может быть, ты увлеклась и переборщила, слишком долго продлила мучения Орин, сделала это грязно и слишком жестоко… но всё-таки сделала красиво.       Достигаете самого дна. Деревянную пристань почти не видно за ящиками, на толстом канате застыла лодка. В пыли лениво копошится стайка жирных крыс. Тяжёлый воздух пронизан рокочущим гулом. Вода в озере неподвижная и такая прозрачная, что видно камешки на илистом дне. Холодная, мёртвая вода совсем не отражает свет.       — Водоём Изменений, — объявляет Горташ, впервые за долгое время подав голос. Он звучит глухо, изо рта вырывается облачко мутного пара. Крысы под вашими ногами синхронно поднимают головы, замирая на месте и провожая взглядом.       Название эхом отдаётся в твоём сознании, но не рождает узнавания, этого места никогда не существовало — для тебя, знающей город до последнего тупика. Внутри ты не ощущаешь тревожного резонанса: Император спокоен, ему это место знакомо.       Эрцгерцог пропускает тебя вперёд, и ты садишься на узкую деревянную скамью лодки. Пытаешься разглядеть вдалеке хоть что-то, но видишь лишь безупречную густую темноту. Твой конвоир резким взмахом кинжала разрубает канат и берётся за единственное весло.       Вы отплываете от берега. Оранжевый свет факела и потрескивание пламени остаются за спиной — и всё погружается в тишину. Окружающий мрак словно поглощает все звуки: скрип дерева, плеск воды, шум твоего собственного дыхания, даже рваный перестук сердца не слышен сквозь заложенные уши. Грань между тишиной и жизнью стирается. Ты судорожно сжимаешь пальцы на ссохшихся деревянных бортиках лодки, чтобы концентрироваться хоть на чём-то, чтобы сохранять связь с внешним миром. Чтобы помнить: эти руки до сих пор твои.       Ты не знаешь, как долго вы плывёте, но наконец лодка мягко ударяется о противоположный берег: обширный мыс, где нет ничего, кроме изломанных скал и свисающих с потолка сталактитов. Горташ первым ступает на поверхность и даже учтиво протягивает тебе руку, на которую ты не обращаешь внимания. Но вы не успеваете сделать и нескольких шагов: накатывает мощнейшая ментальная волна, сильнее любой из тех, что так долго сотрясали город. Где-то рядом Горташ спотыкается и падает на колени. Ты не видишь, скорее, лишь фоном ощущаешь, как он хрипит и упорно цепляется за скалы в тщетных попытках подняться. Тело пробивает острой судорогой, и ты насквозь прокусываешь кончик языка — рот наполняется солёной кровью; обхватываешь руками голову, царапая кожу, и тихонько скулишь от боли. Всё, что было знакомо прежде — тяжёлый шёпот, гул чужого присутствия — стало казаться ничтожным. Она здесь.       Образ захватывает, заставляет смотреть, он заменяет собою реальность. Чудовищных размеров мозг покрывает вязкая масса слизи; серовато-багровые, пронизанные набухшими венами извилины пульсируют в иномирном ритме. Под блестящей поверхностью то и дело просыпаются всполохи света: то рубиново-красного, то пронзительно-фиолетового. Абсолют повсюду, она грандиозна. Она бьётся в тебе вместо крови. Ты создана, чтобы быть пустым сосудом для Её всеобъемлющей воли, и сейчас тебя уже выдавливают прочь из собственного тела. Оно не твоё.       …резкие слова и обрывки искажённых смыслов один за другим вонзаются в то, что осталось.       Пешка. Раб. Кукла.       Аномалия… Стереть. Убрать. Затушить.              В приступе решимости ты тянешь руку к нашейному мешочку с нетерийскими кристаллами, но мышцы вдруг перестают слушаться. Цепляешься за отвращение и гнев, но они вспыхивают в последний раз — и бесследно угасают. Откуда-то из глубины поднимаются новые чувства. Невыразимое стремление звучать в Её ритме, ужас перед Её масштабом — ты не понимаешь их природы, и эта неизвестность ледяной дрожью пробегает по коже. А потом ты осознаёшь, что всё твоё существо наполняет чувство, которого никогда прежде не было в твоей жизни, но которое ни с чем нельзя спутать. Неуместное чувство, которое ты ни за что не должна была испытать сейчас… но оно проросло так глубоко, словно было там всегда. Сладостное и тошнотворное. Благоговение.       И ты ощущаешь непреодолимый порыв выразить его в том единственном виде, который знает твоя человеческая сущность: упасть на колени.       «Стой! — резкий требовательный всплеск едва пробивается сквозь густой багровый туман. Император. Его слово заставляет тебя замереть в этом изломанном, почти свершившемся поклоне. — Очнись. Ты не должна».       Давление чужой воли действует как пощёчина. Ты дёргаешься, на мгновение даже отнимая руки от горящей головы. Туман рассеивается, но тело так и застыло в этом мгновении перед падением: скованные мышцы не дают разогнуть колени и спину, ты балансируешь на грани, качаясь из стороны в сторону, рискуя в любой момент утратить равновесие. Бессилие душит: ты помнишь, кто ты, жаждешь гибели этого существа — но не можешь избавиться от иррационального, но совершенно естественного желания немедленно склониться перед Старшим мозгом.       «Защита… действует?..» — твоя неуверенность холодной тенью проносится в разуме.       Император тут же откликается согласием, и даже на расстоянии ты ощущаешь, как тускнеет, выцветает его почти родившийся порыв сорваться с места в астральный портал. Поток его мыслей — вибрация натянутой нити, готовой вот-вот оборваться. Напряжение. Усталость. Нет времени на слова. Ты считываешь вспышки образов и короткие чёткие импульсы. Никто не контролирует. Ты должна помнить. Стань этой мыслью.       «Но… тогда…» — напряжение не спадает. Ты сжимаешь голову руками и пытаешься заставить себя вдохнуть. Дрожат колени.       Император уже не отвечает. Рывок, ощущение падения — и он втягивает тебя в свой разум. Резко и грубо, без подготовки и вопросов. Это место ничем больше не напоминает чистое и стройное пространство, которое уже доводилось увидеть. Сейчас здесь нет слов, только хаотичная, острая пульсация чистых смыслов. Так ярко и много… так быстро…. Никакой структуры, только борьба. Для тебя лишком больно. Сдавливает виска и тяжелеют глаза; внутри что-то лопается, и по лицу струится горячая липкая кровь. Она повсюду: на губах, во рту, клокочет в горле, но это совсем неважно. Всё куда-то уплывает. Мысли Императора слишком плотные, слишком громкие, и его восприятие выдавливает собственное.       Абсолют. Она здесь — всегда, не исчезает. Ось этого мира. Абсолют — гравитация.       Её присутствие — не приказ, а зов самой плоти, заложенный в каждую клетку тысячи лет назад.       Больно. Зубы сжимаются так сильно, что начинают скрипеть и шататься. Ты не можешь дышать, тело не слушается.       Древний код. Инстинкт. Потребность. Не контроль. Призма не спасёт.       Вернуться! Дом. Защита. Безопасность… Порядок.       Тело подаётся вперёд, тянется навстречу Её образу в чужом разуме. Всё естество сладко вибрирует в такт этой песне, это сильнее страха и сильнее боли. Повторяя за чужими смыслами, твои губы беззвучно шепчут слова — правильные, манящие слова.       Зов родного улья звучит и в тебе.       Стать частью Целого, занять своё место в системе… неодолимая тяга вернуться к Ней. К Источнику.       Единственный способ выжить — общность.       Император всё ещё звучит, но густой багровый туман сгущается вокруг, и ты захлёбываешься чужеродным давящим присутствием. Ногти впиваются в кожу. Нужно… слушать его разум… не слушать Её.       Нет. Изъян! Не воля — биология. Отвращение сильнее. Холодная злоба, яростный протест — это щит.       Я знаю, кто я. Знаю, зачем я здесь. Положить конец. Больше никакого Роя. Никогда.       Поток обрывается. Тебя вышвыривает прочь из разума Императора обратно в твои тесные границы. Его присутствие постепенно сворачивается до привычного объёма, и ты тоскливо подаёшься за ним в тщетной попытке задержать ощущение простора — пусть даже тело трещало по швам. Тело… Дышать уже совсем не получается, и ты, вдруг вспомнив, резко откашливаешь скопившуюся в горле кровь. Ты ещё живёшь. Мир вокруг ещё существует… Привычно бьётся боль в затылке, по лицу каплями ползёт липкий пот, сырой воздух пещеры жалит горячую кожу. Шорох за спиной напоминает, что Горташ по-прежнему где-то здесь.       Видеть это — тяжело. Ты ещё никогда не знала Императора таким: действительно уставшим и измотанным, таким резким и лишённым всяческого контроля. Никогда не думала, что существует проблема, для которой у него не найдётся решение. Не находила в нём настолько противоречивой мысли, которую он ненавидит — но которая которая причиняет боль. Ведь Император уже проходил этот путь, уже принадлежал Ей однажды, и сейчас его терзает иррациональное фантомное чувство утраты. Сколько лет он выжигал в себе эти порывы… но все шрамы вскрываются в присутствии матери. Тебя накрывает чужим страхом, острым, животным страхом снова раствориться в чужой воле, потерять отвоёванную, выстраданную независимость… Страх, идущий из самой глубины того, чем он себя считает. Тот, что всегда сопутствует свободе.       Борьба, которая не закончится, пока жива Она.       Эхо чужого восприятия постепенно затихает в твоём сознании. Ты увидела и узнала врага, и враг этот внутри: собственная природа сейчас идёт против тебя. Почувствовала чужую злобу, что раз за разом в тяжёлой схватке выгрызает победу у собственных инстинктов. Но ты — не он. Не Император. Ты не видела его свободы, за которую он цепляется так яростно, как за саму жизнь; не видела жизни в колонии, где разум наполняет лишь чужой шёпот. Не знаешь даже, кем вообще считать себя — существо, застрявшее в незавершённой форме.       Но ты ещё помнишь, кем когда-то была — вчера, недели и годы назад. Это всё ещё здесь, даже если лишилось смысла. Тяжесть меча в твёрдой руке и солнечные блики на золочённом доспехе. Шум переполненной таверны, где подавали отличное пиво. Душная копоть факела в подземном тоннеле и стук тела врага, что падает к ногам. Кровь, которую стираешь с клинка после боя. Память о долге и обещании — больше не ранит, но это всё ещё твоё.       Большой город на берегу Чионтара, который ты однажды назвала своим и который не оставишь, даже когда умрёшь. Берег и улицы, запахи рыбы и рыночный шум, красивый розовый рассвет, который ты встречала с восточной стены, когда была молода…       …но всё сейчас растворяется в нестройном присутствии, таком знакомом и близком — и насквозь пропитанном нарастающим страхом. Вздымаются холодные всплески и ударяются в твой разум с дробным перестуком мелких капель. Отражаются обратно, наполненные твоей упрямой решимостью.       Да. Вот зачем ты здесь.       Ты выламываешь тело из этого поклона, дёргаясь от хруста позвонков. Отнимаешь руки от лица и поднимаешь голову, не желая мириться с предательской жаждой служения. Каждое движение — рваное и неловкое — даётся с боем и отзывается болью, но ты продолжаешь, потому что всё ещё дышишь, и мысли по-прежнему твои… а значит, контроля действительно нет.       Вновь нащупываешь в багровом тумане образ своего Старшего мозга. Отделяешь себя от него, отрицаешь эту связь и становишься единственно важной мыслью. Обещанием, наполненным холодной злобой — теперь и твоей тоже.       ты умрёшь       Ничего не происходит. Не рушатся стены пещеры и не приходит новая волна давления чужой воли. Тишина. Тихо мерцает внутри твоё облегчение, и даже робкий триумф — а в следующую секунду по коже бегут мурашки, ведь приходит ответ. Холодный тихий смех звучит в глубине разума, и затухает где-то вдалеке. Остаётся только шлейф Её равнодушного любопытства.       — …иколепная демонстрация силы, — голос Горташа звучит демонстративно небрежно, слишком уверенно, но после того, что ты только что пережила, он кажется неестественно тихим. Ты рывками поворачиваешь голову, ощущая себя застрявшим зубчатым колесом, морщишься от скрипа собственных костей. Ладонь мелко дрожит и ты вжимаешь её в бедро, заставляя замереть. Эрцгерцог считает тебя своим инструментом, и эту роль нужно отыграть до конца.— Польщён, что ради нас так расстарались. Давай, шевелись. Мы должны провести коронацию.       Голос Горташа звучит невозмутимо, даже небрежно. Конечно, он быстро оправился: нет связи со Старшим мозгом — нет и никакого шторма. Эрцгерцог привычно стремится выглядеть хозяином ситуации, уверенным и властным, но ты видишь, как ходят ходуном его пальцы, когда он смахивает с дорогого шёлка комочки жирной грязи, как налипли на вспотевший лоб пряди растрёпанных волос. Он… просто смешон. После того, что Горташ сейчас пережил — всё ещё пытаться удержать лицо. И перед кем? Перед незримой мощью, рядом с которой весь его контроль ничего не стоит?       И всё-таки — есть нечто достойное в его расправленных плечах и ровной спине, в том, как он первым шагает в темноту, перед тем, как за руку утащить в неё тебя. Ты не сомневаешься, что Горташ боится. Уверена, что уязвлён. И где-то внутри мелькает проблеск уважения к его гордости, которую ещё недавно ты считала самомнением и напыщенностью. Под Её взглядом вы оба ничего не значите… но оба не желаете преклонять колени.       Позади остаются изломанные деревянные мостики и массивы ссохшейся лозы, соединяющие каменистые островки. Равнодушный взгляд отмечает детали: и штабели ящиков с потёртыми эмблемами, и пыльные окованные сундуки, и иссохшие трупы в одеждах, которые уже не опознать. Влажно хлюпают под подошвами раздавленные шляпки грибов, шелестит пожелтевшая листва на свисающих со стен ветвях… ты отворачиваешься. Старые привычки всё ещё диктуют условия, но запоминать ориентиры нет никакой нужды. Ты здесь больше не пройдёшь.       С каждым новым каменным островком Её присутствие становится заметнее: даже привычный раскалённый штырь в затылке кажется слабее, чем это распирающее давление тяжёлых чужих мыслей. Но ненадолго. Ты плотнее сжимаешь губы, неловко трёшь их пальцами, когда резкая горячая волна прокатывается внутри головы и отзывается новым приступом тошноты. То, что внутри, не утихает ни на миг. Не даёт забыть, как мало времени у тебя осталось.       Краем глаза ты видишь, как тяжело Горташ переставляет ноги, но плечи всё так же расправлены и шаг твёрдый. Нет причин сомневаться, что эрцгерцог доведёт вас до Старшего мозга, ведь он, в отличие от тебя, человек слова. Даже сейчас.       Камни под ногами становятся скользкими от покрывающей их мутной слизи; скалы сжимаются над головой, образуя пещеру, потолок которой теряется где-то высоко в темноте. Стен уже почти не разглядеть под липкой багровой плотью, что оплетают всё вокруг густой сетью. Разветвлённые дрожащие хорды свисают и откуда-то сверху, тянутся к вам, будто гигантские нервы, желающие ощупать, распознать и передать. Это пожирает пространство вокруг себя, превращает камень в мясо, а всё живое — в свои придатки. Осталось недолго, может, ещё пара сотен шагов… и Её омерзительному существованию придёт конец. Выбора у тебя всё равно нет, если хочешь остаться свободной.       Давление чужой воли мягко смыкается вокруг, как толща тёплой морской воды. Твои мысли — назойливые громкие, — звучат для Неё комариным писком, но всё же, ласковое внимание не отпускает ни на мгновенье. Страшно. Но с тихим упрямством ты не отводишь взгляд.       Внимание привлекают округлые зеленоватые бассейны; от них исходит едкий тяжёлый запах, и рот внезапно наполняется густой солоноватой слюной. С каждым шагом бассейнов всё больше, и по коже пробегает неприятный холодок. Дыхание ускоряется. Ты чувствуешь, что вы не одни, чувствуешь, как в пронзительный вой Её присутствия вплетается монотонный шёпот сотен чужих жизней.       Горташ спокоен. Он лавирует между расплывающимися пятнами зелёной жижи с уверенностью человека, изучившего каждый дюйм своей плантации. Для него это просто инкубаторы.       «Полны личинок, ждущих новых рабов», — резкая злая мысль сама вскипает в сознании.       «Не беспокойся об этом, — откликается Император; в нём нет жалости, только расчёт. — Они сгорят вместе со Старшим мозгом».       Но о личинках приходится забыть мгновенно. Из ближайшего бассейна, учуяв вибрации шагов, выбирается свора пожирателей интеллекта: взрослые особи, быстрые и смертоносные. Ты привычно вскидываешь руку, и пальцы уже покалывает знакомой силой… но ты сжимаешь кулак. Нет, этого делать нельзя. Ты отдаёшься на волю тела: оно принимает боевую стойку, рука сама ныряет к поясу за булавой — и натыкается на пустоту. Пальцы хватают лишь воздух.       Горташ перехватывает твой растерянный взгляд и этот неловкий жест, но лишь усмехается. Выпрямляет спину и медленно, повелительно разводит в стороны руки. Никаких слов или сложных жестов, никаких символов на земле, которые всегда сопровождали магию Гейла, лишь чистая концентрированная мощь. Само пространство начинает гудеть. Плотные тени клубятся, сжимаясь в массивный кулак — и тот рушится вниз с неуловимой скоростью. Раздаётся влажный хлюпающий звук, а в пространстве на миг вспыхивает какофония голосов, отдающая болью. Тени рассеиваются, и остаётся лишь месиво из грязи, зеленоватой крови и нежно-розового мозгового вещества, больше не представляющее опасности.       — Как видишь, в оружии нет никакой нужды, — Горташ кивает, заметив твой пустой взгляд, лишённый и тени того трепета, на который он рассчитывал. Изучает тебя. В его глазах — хищный голодный интерес переплетается с тревогой. — Мой бог всегда благоволит мне. Жаль, что ты всех богов этого мира променяла на одного императора.       Всё в нём выражает призрение к твоему выбору: голос, которым выплёвывают имя твоего союзника, в наклоне головы и однобокой усмешке, в холодном прищуре глаз.       — Не сомневайся: когда Абсолют перестанет быть опасной, я верну твоего карманного иллитида туда, где ему самое место. Но знаешь, — эрцгерцог останавливается, и усмешка быстро слетает прочь, обнажая сухую, въевшуюся в черты серьёзность. — Несмотря на предательство, ты мне чем-то нравишься. Может быть… я всё же отпущу твоих друзей, если ты выдашь мне своего пассажира.       Горташ ждёт. Ты подаёшься вперёд и уже приоткрываешь рот для лаконичного ответа — и ничего, только свистящее дыхание звучит в тишине пещеры. Быстро облизываешь пересохшие губы. Снова и снова пытаешься заставить их сложиться в звуки, но само это движение кажется незнакомым и странным. Как этим… Смыслы не желают дробиться и складываться в слова. Мысли — неожиданно объёмные, и каждой так много! — уже не тянутся нитью, не помещаются в старые формы. Невозможно передать тому, кто не умеет слушать. Это знание — мгновенное и цельное; живой слепок реальности, у него не бывает начала и русла. Это вот так?.. Мыслят они, мыслит он? Всегда?       Тело по привычке рвётся протолкнуть через горло хоть что-то, но все эти потуги бессильны, даже жалки. Во рту, за дробно стучащими зубами, хаотично подёргивается язык — тяжёлый и неудобный кусок мяса; зачем вообще он нужен, что с ним делать? Напрягаются руки, и ты почти уверена, что хотя бы жестами сумеешь выразить свою мысль, — уже неважно, что подумает Горташ — но руки тоже бесполезны, даже здесь не осталось связи. Тугими болезненными толчками сердце гонит кровь по венам, торопливые удары отдаются в ушах. Инерция речи ищет выход, но выхода нет.       Ты смыкаешь веки, запирая внутри мечущийся взгляд. Заставляешь успокоиться неровный ритм дыхания. Что ж, она сожрала и это. Некстати, но… для приказа нужен только чистый импульс воли. Ты с силой сжимаешь губы, пряча невольную улыбку и своё тихое торжество. Всё. Слова больше не единственный язык. Больше не нужно искать для него… никогда.             — Я полагаю, что ты не согласна, — спустя несколько секунд молчания роняет эрцгерцог и тихо хмыкает: пусть он и не знает причин той паники, что прорвалась наружу — это всё равно забавляет.       Удивления в голосе не слышно, только сухая констатация — другого он, похоже, и не ждал. Горташ изгибает губы и расправляет плечи, окидывает твой силуэт немигающим взглядом, демонстративно задерживая его на мешочке на поясе, где под плотной кожей угадываются острые грани астральной призмы. Это уверенный взгляд человека, который никуда не спешит и может себе позволить отложить решение задачи на потом. Может позволить себе поделиться планом. Ты щуришься, и пальцы неровно подрагивают, так и не сжавшись в кулак. Призма на поясе тяжелеет, горячеет; вы оба сейчас хорошо понимаете: Горташ уже мысленно примерил кандалы на Императора и смакует каждую деталь. — Твоя преданность ему впечатляет. Даже удивительно, ведь это он управлял кораблём, который тебя похитил.       В этом знании нет ничего нового — оно давно живёт в твоём разуме, вплетая в свою структуру всё новые образы. Вот через мутное стекло ещё запертой капсулы проглядывает бледное лицо: правильные черты, серьёзный пристальный взгляд, волна тёмных волос ложится на плечи. Знакомое лицо. Ты столько раз потом видела его во снах, своего Хранителя… иллитида под приятной маской. А вот вы с Лаэзель охраняете входы, пока Шэдоухарт торопливо запихивает в поясную сумку астральную призму — ту самую призму, где Император прятался все эти месяцы… а он ведь никогда и не скрывал. В первую же встречу поделился, что был на корабле, который отправился за артефактом, и который его отыскал. В конце концов, ты держала в руках документы, что Астарион утащил из Змеиной крепости когда-то давно.       О, ты точно знаешь, чьи руки сжимали штурвал наутилоида. Знаешь больше, чем Горташ может использовать, чтобы стереть твою преданность в прах.       Несколько секунд эрцгерцог вглядывается в твоё застывшее лицо. Не дождавшись ни вспышки гнева, ни хотя бы резкого ответа, он отрывисто дёргает плечом и принимает твой отказ как свершившийся факт. Развернувшись на каблуках, продолжает путь вглубь пещеры, ещё сильнее сжимая твоё запястье, будто намеренно причиняя боль. Тело следует за Горташем уже по инерции, и ты почти не замечаешь собственных движений.       Беспокойство Императора отдаётся навязчивым зудом на периферии сознания, ему не нравится ход твоих мыслей. Ты не прячешься — распахиваешь сознание, приглашая войти и увидеть всё самому.       «Ты знала», — его присутствие вспыхивает волной удивления, неприятного и острого; она врезается в мысли, обжигает их. Твоё равнодушие к правде не гасит эту волну — только вызывает новую. Нарастает напряжение в чужом ментальном поле, и ты чувствуешь его душную тяжесть. По всему контуру сознания проходит резкая вибрация: Император на ходу пересобирает связи, старается быстро найти новый подход. Утрата контроля. Нет плана. Растерянность.       «Ты спешил. Не маскировался», — один за другим его касаются твои ментальные импульсы: они несут в себе привкус горечи и изгиб печальной улыбки. Это было так давно. Память выплёскивая вас обоих на борт наутилоида, и воздух пещеры исчезает, сменяясь влажным пульсирующим жаром живого корабля.       Тусклый мигающий свет. Душно. Тесно. Чья-то мутная тень выгибается дугой; даже на расстоянии чувствуется вибрация рыка и яростный скрежет когтей по непробиваемой мембране. Гитьянки! Ты знаешь её — Лаэзель. Бледная личинка дёргается, скрывается под её веком. Твоя очередь. Так страшно, что не сделать ни вдоха. Распахнутые глаза пересыхают и слезятся, но ты не отводишь от монстра взгляд. Нельзя: моргнёшь, потеряешь его из виду — и всё…       Иллитид неумолимо приближается к тебе: высокая фигура, вычурный доспех с широким воротником. Он не идёт, но скользит по воздуху: будто ввинчивается в само пространство, заставляя уступить себе дорогу. Щупальца мелко вьются и туго бьются о грудь, глаза рвано мерцают в полутьме. Иллитид замирает напротив: взгляд холодным клинком разрубает разум; вторжение грубое, торопливое и болезненное. Какая ты? На что сгодится твоя воля? Тело ещё пытается увернуться, отодвинуться от скользкой маленькой твари в его пальцах, но чужая ладонь прижимает к стенке капсулы — тонкая, но поразительно сильная. Не двинуться.       Иллитид склоняется к тебе. Давит массой чужое присутствие, назойливым шумом царапает восприятие беспокойство, бьёт током взбудораженность… но руки — тверды и точны.       Тогда ты не знала. Но теперь — понимаешь.       «Спасибо, что перебил остальных. Без этой зачистки до рубки было не дойти», — а в этом — твоё холодное одобрение. Образы пустых коридоров окрашивают мысли мутным багровым светом и хрипом живой плоти, летящей в бездну Аверно. Осторожные шаги, дрожь в коленях, тревога набатом бьётся в висках. Ты вздрагиваешь от каждого скрипа и шороха, но здесь никого нет: повсюду лишь тела, небрежно брошенные у стен, забрызганных серебряной кровью. Щупальца разметались по полу, глаза, подёрнутые мутной плёнкой, слепо таращатся в пустоту. Стайки пожирателей интеллекта снуют под ногами, не обращая никакого внимания ни на трупы, ни на тебя, ни на Мы за твоей спиной…       «Когда ты поняла?» — сквозь фантомный крик умирающего корабля пробивается вибрирующий гул его тревоги. Одобрение и проблеск чистой благодарности не находят отклика, не их он сейчас ищет. Ты всё ещё человек, и Император не может стать тобой, лишь пытаться считать тебя, нащупать в твоём сознании чувства, что прежде были твоим языком… но их нет. Ведь эта правда — просто факт. Прошлое. Точка отсчёта — и в этом единственно важный смысл.       «Ривингтон», — мягко транслируешь ты, позволяя названию мягко раствориться в его искрящем сознании, омывая плавным образом ночного лагеря. Начало резкое. Тебя выталкивает из зыбкого беспокойного сна обратно в осеннюю прохладу, пропитанную запахом влажной пыли и свежестью хвойного леса. Все яркие образы перемешались. Хрипы дрожащей плоти, личинка в длинных пальцах, едкая солёная вонь бьёт в ноздри… уже не кошмар, просто память. Но в ней есть новизна. Глаза. Его глаза. Гнев и обида, которых ты ждала, не приходят, внутри поселился странный фатальный покой. Тишину ночи прорезает твой тихий скрипучий смех, и губы кривятся в улыбке.       Это не мог быть и не должен был быть никто другой.       «Я вспомнила лицо… и узнала в нём твоё».       Раньше все свежеватели разума казались одной сплошной безликой массой щупалец и слизи. Но теперь ты научилась видеть разницу, и она неоспорима. Хорошо, что никто из отряда так и не решился «вляпаться» в то же «иллитидское дерьмо», что и ты. Меньше рисков, что кто-то пойдёт против плана.       «Угрозы нет, — короткий жёсткий импульс резко вспыхивает, гася тонкую вибрацию предчувствия ещё неродившегося вопроса. — Лаэзель никогда не узнает. Остальные тоже».       «Почему ты мне не сказала?» — вопрос Императора беспокойно пульсирует в тебе, требует честности. Сейчас, когда все камни собраны вместе, когда Её зов перекрывает мысли рёвом изначальной мощи, и уже неотвратима встреча, что может решить судьбу Фаэруна — нельзя допускать недосказанности. Ты отражаешь в ответ долгие недели его же молчания, в которых было множество мгновений для признания — но в мысли нету осуждения, это ведь даже не было ложью. Недосказанность, оборванные слишком рано фразы, смена темы в разговоре — там, где правдивый ответ мог стать слишком опасным. Ты понимаешь, почему.       Признаться в этом было неразумным, ты бы не простила — и особенно неразумным теперь, когда Император так дорожит твоей привязанностью. Слишком дорожит, чтоб ею рисковать. В его памяти ты чувствуешь этот выбор дрожащей тонкой нитью, натянутой между потребностью в предельной близости и страхом утраты доверия. И Император предпочёл не выбирать вообще, исключил эту нить из расчёта. Поступил рационально, как лучше для плана, стратегии вашей победы, пошёл по пути, где последствия было реально измерить. Ты принимаешь это решение, понятное и логичное, самое верное… хотя к моменту, когда подобный выбор вообще встал, эта правда уже для тебя была неважна.       И всё же, через все эти смыслы пробивается настойчивая необходимость объяснить.       «Не надо. Тебе нужна была армия. Ты действовал по задаче. Что я попалась — просто случай», — твои импульсы — короткие, прицельные удары, которыми ты бьёшься в заслон его недоверия. Тонкая нить вашей ментальной связи сейчас насквозь пропитана липким задумчивым сомнением Императора, подрагивает от колебаний его неуверенности. Неизбежные и беззащитные, они отзываются в твоей груди спазмом холодной боли, волной дрожи по спине. Это неправильно. Нет причины! Внутри тихим прибоем накатывает то, что прежде ты могла бы назвать состраданием. Вспыхивает и тут же гаснет острый пик бессилия.       Император пробыл среди людей слишком долго. Изучил их поведение и образ мысли, заразился хаосом человеческих душ. Ему сложно поверить: этот поступок, эти недомолвки не имеют для тебя значения. Вы мыслите схоже, но опыт не даёт покоя: он ждёт обвинений. А ты понимаешь ставки. Легко представляешь растерянного иллитида, вдруг обрётшего свободу воли в окружении Её рабов. Он знает врага, он боится врага. Нужно действовать быстро, времени нет. Он справился отлично. Обвинять не в чем. Вы не заключали сделку, но он выполнил свою часть: защищал разумы, советовал, направлял. Все живые выйдут невредимыми. Без него, без вас — его армии, без тебя — его Меча, это было бы невозможно.       Прошлой тебя со всем её шумом не существует. Для нынешней — всё очевидно. Это не просто был лучший план. Это был единственный план.       Правда открылась ровно ко времени, когда то ночное откровение уже ничего не могло изменить. Не могло заставить повернуть назад или ослабить жажду и дальше идти навстречу переменам. Не могло разрушить и эту связь, что уже проросла в саму структуру твоего «я». Пусть тело боится боли и смерти, но в этом невозможно солгать: цереморфоз — твой неизбежный выбор. Тебя не отвращает новая суть, ты принимаешь её как инструмент. Как возможность впервые перестать быть функцией и навязать реальности свою волю. Стать равной по масштабу Ему.       Разумеется, Император не верит. Для иллитида ложь — образ жизни, инструмент и язык… а значит, иного не ждут и от тебя. Неоспоримой станет только подлинная суть. Необходимо прекратить быть искажённой переменной. Стать надёжным элементом вашей системы. Диалога уже недостаточно — но есть другой язык. Смыслы рвутся из тебя, безжалостно давят остатки мыслей; кровь гудит в ушах, а тело наливается тяжестью от резкой перегрузки. Эти удары высекают звонкие ноты из тонкой струны вашей связи, и сейчас эти ноты оглушают даже тебя.       Я выбрала тебя. Обещала, что не предам. Слушай меня.       Ты раскрываешь перед ним всё разом, без оглядки и осторожности — решительно и грубо, как умеешь. Мысли и намерения, память и чувства, векторы движения, сомнения и страхи, даже слабости. Всё то, чем считаешь себя и кем видишь его; всё то, чем была — и ещё станешь. Не скрывая и не выбирая. Это я. Смотри, что захочешь. Просчитывай. Ты снимаешь защиту. Сдираешь границы, как старую кожу. Продавливаешь до конца: оголённое поле пульсирует болью, но ты не останавливаешься, обнажаешь разум до самого дна — и остаёшься перед ним доступной и прозрачной. Безвозвратно.       Возможности лжи уничтожены.       Впервые в жизни у тебя есть голос. Ты выпускаешь его на волю, выбрасывая себя чистой сутью.       Это происходит не сразу. Исчезает привычное сопротивление поверхности его разума, и присутствие становится мерцающим, бессвязным. Монотонный ритм сигналов Императора обрывается краткой, как вдох, тишиной. Тёмным провалом без единого расчёта: на какое-то мгновенье все прогнозы, вероятности и планы просто обрываются твоим немыслимым поступком. Нерациональным. Опасным… подозрительным.       А потом ты чувствуешь внимание. Давление растёт, сгущается плотность, и тяжёлый испытующий взгляд устремляется внутрь: в тесную клетку, наполненную душным гулом нейронной перестройки. Ты ожидала проверки, и всё же морщишься от резких вспышек света перед глазами. Осторожно, но неизбежно чужая холодная концентрация разбирает разум слой за слоем, не оставляя ни единого тёмного уголка, ищет швы, скрытые контуры, аномалии, ловушки… врезается в сжатое, пульсирующее жаром ядро, лишённое защиты. Замирает. Пропускает шаг. Медленно, неверяще меняет перспективу.       …ты. Открытая и уязвимая. Ложь невозможна. Манипуляция невозможна. Чистые импульсы, данные без искажений. Предсказуемость и надёжность. Ты видишь, как в восприятии Императора разваливаются прежние опоры твоего знакомого образа и проекция личности собирается заново, обретая новые, неведомые прежде масштаб и глубину. Невозможно. Никто не делает так. Немыслимый риск.       Устойчивость поля возвращается. Он выныривает из твоего сознания так же осторожно, как входил. Не отдаляется, но остаётся у поверхности. Думает, просчитывает, не отводя от тебя взгляда, в котором рождается признание. А затем ты замечаешь обратное движение. Конфигурация меняется; перестраиваются и разбираются ментальные барьеры — постепенно и аккуратно, но так же безвозвратно, как твои. Теряется ощущение закрытости, и ты вдруг понимаешь, что можешь войти. Император принимает твоё решение, принимает условия… принимает риск. Никакой лжи в обе стороны. Доступ симметричный и взаимный — больше не осталось областей, куда тебе было бы нельзя.       Он признаёт тебя равной. Наконец, открыто.       Вы больше не две единицы — вы связаны в одну систему. На поверхность разума Императора всплывает потребность показать, быстрый, нетерпеливый подъём внимания. И вдруг становится понятно, что не только ты жаждала этого равенства, не только ты ждала времени научиться видеть Императора целиком. Видеть — и в полной мере понимать. Он так долго уменьшал себя для тебя, так долго упрощал и держал контроль над масштабом… Но сейчас можно наконец отпустить.       Бездумно, вслепую ты ныряешь в эту бесконечность, в последовательность и предельную собранность, где решения и желания согласованы и всё подчинено единой цели — выживанию. Этот разум изменяющийся и живой, такой… знакомый. Ты резко замираешь. Ожидаешь привычных напряжения и чуждости, ожидаешь, что голова взорвётся тупой болью, и собственное сознание начнёт расслаиваться под давлением невыносимого объёма, но — ничего не происходит. Ты дышишь вместе с этим глубоким морем, ты можешь быть в этих водах, свободно плыть и не теряться. Оберегать тебя больше не нужно.       Раньше Император казался сложным и огромным, и ты захлёбывалась рокотом тяжёлых мыслей, но сейчас видишь структуру, и… это просто он. Цельный и настоящий. В голову ударяет резкая, будоражащая мысль: прежде это было некому увидеть. Император не защищается от тебя, не считает угрозой. Из переменной ты наконец превратилась в константу.       Ты восхищённо, жадно всматриваешься вглубь. Знакомишься с его способом думать и внутренним устройством, видишь то, что до этого могла лишь представлять — догадками, обрывками ощущений. Десятки мыслей, ровных и чётких, текут параллельно — аккуратно и спокойно, ни трений, никакой суеты. Непрерывная и плавная работа, где шум и сомнения не искажают выводов, а бесполезные сценарии гаснут, едва родившись. Порядок. Красота точности, в которой нет ничего лишнего.       Здесь все процессы замкнуты на себя: иначе невозможно выживать. Это пространство не рассчитано на двоих и никогда прежде не ожидало чужого присутствия. Нет каналов для разделения восприятия и обмена данными, а каждый нейрон скован напряжением и вибрирует осторожностью. Но это меняется, и меняется прямо сейчас, у тебя на глазах. Твоё появление нежданно, но уже принято как данность, и разум Императора расширяется, расслабляется, впервые позволяя другому оставаться внутри. Медленно, почти незаметно осторожность рассеивается, а напряжение превращается в устойчивость.       Ты чувствуешь изнутри, как угасает и былая тревога, отозвавшаяся в тебе бессилием, и сомнения, потерявшие всякий смысл. Вместо них зажигается радость. Тихая и сдержанная радость Императора, она мягко оттеняет твой лихорадочный восторг, приводя его в равновесие. Чистая и слаженная работа двух полюсов — не эксперимент, а ваша новая реальность.       …запястья пронзает резкая боль, моментально возвращая сознание обратно в реальность. Импульс движения сам собой обрывается, ведь чужая рука держит крепко, не давая шагать вперёд. Сначала возвращается вес костей. Тяжесть онемевших рук, теснота покрытой кольчугой кожи. Тело ощущается неуклюжим забытым придатком, который вдруг снова начал существовать. Прикрыв глаза, ты пытаешься отрешиться от ощущений; тянешься обратно, где только что были порядок и ясность, но уже не удаётся зацепиться. Мысли утратили лёгкость, одна за другой увязают в пропитанной потом плоти, и с каждой секундой всё больше.       Даже мир стал неудобным. Каменистая и скользкая земля под ногами ощущается чем-то неправильным — и ты неуклюже топчешься на месте, силясь понять, что не так. Гравитация — какое-то насилие, жестокий пресс, ложащийся на плечи, с силой вбивающий в камень. Собственное дыхание, стук сердца, скрип костей при любом движении — всё слишком громкое, перебивает даже голос Горташа над ухом.       — Это здесь. Приготовь камни, — неровный хрипловатый шёпот ещё пытается выглядеть приказом, но выходит неубедительно. Пальцы на твоём запястье отчаянно дрожат, уничтожая последний шанс эрцгерцога на гордость. Скрывать свой страх он больше не может, и это понять нетрудно. Невозможно не бояться Её. — Не смей рассыпаться сейчас. Малейшая брешь — и она сотрёт нас обоих.       Горташ не смотрит на тебя. Его поза ровная, демонстративная, но под слоями дорогой ткани спина окаменела, а плечи свело напряжением. Взгляд прикован к высокому проходу, где пещера раздувается, и там, до самой тьмы вдалеке — бескрайнее озеро солевого раствора. Скалистое дно сияет отражённым светом: он выхватывает очертания того, что уже невозможно назвать камнем. Массивные бесформенные наросты налитой кровью плоти медленно пульсируют на стенах, будто в такт чьему-то спокойному, невозмутимому дыханию.       Горташ шагает в проход и рывком тянет тебя за собой.       Да, кажется, будто вы одни, но Её присутствие ощущается в каждой молекуле дрожащего густого пространства, оно давит на тебя, будто неисчислимые тонны застоявшейся воды над головой. Её шёпот — монотонное, неспешное течение, оно струится через разум, искажая до неузнаваемости все мысли, заражает их собою; каждая неотвратимая крупица смысла ледяным градом пробивает тебя насквозь, уродуя заворожённое сознание всё новыми и новыми прорехами. Ты мотаешь головой и повторяешь про себя: «контроля нет, его никак не может быть! Я здесь по своей воле, по своей цели. Контроля нет…». Повторяешь раз за разом, как давным-давно повторяла молитвы — когда ещё умела верить во что-то, кроме себя.

---…заполнить---

---выполнить---

---ЗАМЫСЕЛ---

---заполнить…—

      Сырой и затхлый воздух неподвижен, но ментальная энергия клубится и кипит. Множество монохромных сигналов короткими волнами расходятся кругом, и среди них особенно ярко горит иной. Он прерывает шёпот резкими звенящими выбросами, то и дело повторяясь, перехватывая внимание. Приказ… Нет, прямая нейронная директива. Преобразиться.       Сейчас Она бьёт по всем сразу — и по тебе тоже. Жалящим теплом приказ разливается по телу, достигая каждой клетки, до предела обостряя физическую тягу к разрушению. Вздрогнув, ты отпускаешь нашейный мешочек с камнями и судорожно дёргаешь руку к астральной призме, сжимая её в пальцах, как последний якорь. Рано. Не здесь. Не так! Ты жаждешь союза с ним. Ты не можешь раствориться в Ней.       Разум инстинктивно рвётся туда, на Астральный план. Как никогда искрит защитное поле Орфея, но его яркий и чистый сигнал даже здесь, в шаге от Неё, легко перебивает чужие приказы. Ты в безопасности.       Озеро, неподвижное и спокойное, никак не реагирует на ваше появление, всё так же покоится ровной гладью зеленоватого мутного концентрата. Но шёпот Её тяжелеет, становится ещё настойчивее. Ты вжимаешь дрожащие ладони в виски, гадая, как кости ещё не треснули, где берутся силы оставаться на ногах.       Горташ шагает вперёд. Расправленные плечи, ровная спина, подбородок вздёрнут по привычке… ты успеваешь отметить и плотно сжатые губы, и внимательный прищуренный взгляд. Эрцгерцог всё ещё политик, даже здесь, даже когда до одури страшно. Он вскидывает перед собой руку в ажурной золотой перчатке. Пальцы сжаты в кулак, фиолетовый нетерийский кристалл тускло светится в полумраке.       — Поднимись, — голос эрцгерцога хрипит, но быстро набирает громкость, обретая сталь и властный ритм. Ему некуда отступать. Переговоры начаты. — Я, лорд Энвер Горташ, Избранный Бейна, приказываю тебе.       Слова Горташа действуют как пощёчина. Ты отчего-то забываешь, как дышать и подаёшься вперёд, расширив глаза. Это надругательство над вековым порядком. Оскорбление самой ткани реальности. Внутри резко разливается холодное брезгливое неприятие. Самоназванный властитель одного-единственного города, обречённый быть запертым в пределах одной-единственной маленькой воли, требует повиновения у Старшего мозга? Думает, что сможет встроить в свою ничтожную систему древнее существо, способное разом направлять тысячи чужих умов? Произносит имя бога здесь, в эпицентре разума! Ты хочешь уничтожить этот смысл, стереть даже возможность подобного звука, хочешь заставить Горташа захлебнуться своими дерзкими словами. Пусть он, нелепое человеческое создание, будет сброшен обратно — туда, в безмолвную органическую грязь, положенную ему по праву рождения. Отрицание внутри вдруг заменяется снисходительной насмешкой. Ошибка. Раб? Нет — будет раздавлен. И быстро умрёт.       Через мгновенье ты осознаёшь, что именно сейчас возникло в голове, и тело липким потом прошибает страх. Ты не можешь понять, не можешь отличить, твои ли это высокомерные идеи. Может, это Её пренебрежение поселилось внутри вместе с шёпотом? Кто думает твоим разумом? Ты прислушиваешься к чужим смыслам, ищешь различия в колебаниях мысли… и быстро находишь, это нетрудно: твоё сознание — лишь тонкий ручеёк, но ручеёк бурлящей и чернильной воды, оставляющий след в чистоте безбрежного океана. На секунду сбивается дыхание, ведь Ей Горташ совсем не интересен. Чувства и порывы зарождаются в тебе, заполняют голову плотным, непривычным, но в то же время единственно правильным ритмом.       Времени нет. Ты чувствуешь, как выгорают последние уголки прежнего разума, как теряется прежний способ мыслить и видеть мир, чувствуешь, как уходят последние крупицы того, чем ты прежде себя считала. Уходят твои секунды. Тяжёлая пульсация внутри черепа больше не стихает, не даёт передышек; тугими волнами бьётся о кость, ищет выход, ищет свободы. Трансформация необратима, и от предчувствия ломит кости. Сколько осталось? Минуты? Рано. Ещё рано!       Ты пытаешься вспомнить себя. Имя. Хорошо знакомое лицо в зеркальной речной воде. Холодная сталь меча так привычна, что, казалось, стала продолжением руки. Это чувство трепета, что рождалось внутри, когда из-за горизонта появлялось рассветное солнце. Но за этим образом, за именем — лишь дорога из тел. Хоть раз обернёшься — увидишь… А сейчас и оборачиваться больше не надо. Память возвращает каждый взмах меча и каждый чужой испуганный взгляд с неестественной чёткостью.       Вспоминаешь любимую таверну в Серой гавани: крохотное обветшалое строение, что держится на одном лишь упрямстве владельца. Постоянно набита битком, и приходится сидеть на полу, постоянно следить, чтоб никто не стащил снаряжение. Состязания бардов по выходным — ты их ненавидишь, но всегда приходишь, ведь именно в этот вечер подают самый лучший эль… Но нет никакого вкуса, только холод на языке щиплет пузырьками. Шершавое дерево за спиной, и постоянное внимание за рюкзаком да щитом — всегда выматывало. Веселье оборачивается всего лишь механическим изгибом губ, а музыка помнится нестройным шумом, набором простых звуков, бьющих по ушам.       А где-то в окрестностях Нижнего города среди скал скрывается бухта — сюда ты приходила подумать в тишине. Тихо плещется вода у кромки берега, но там, вдалеке, волны с силой разбиваются об остовы затонувших кораблей. К вечеру весь берег обычно усеян красивыми разноцветными ракушками. Но этого больше нет. Ты помнишь мелкую зернистую текстуру песка и помнишь, как жалят лицо ледяные брызги речной воды. Помнишь, с какой амплитудой накатывают волны, и даже эти цветные раковины кажутся бессмысленным набором форм и оттенков. Здесь нет никакой безмятежности — одна только бесстрастная геометрия.       Союзники? Прежде было столько было вечеров с историями о прошлом, с шутками и планами на жизнь. Вот ты тянешь руки к костру, чтоб согреться, а голос рядом уже заливается хохотом; кто-то проходит сзади, через плечо передавая кружку горячего грога. Ты помнишь! Эти звонкие интонации, чуть с хрипотцой, и тело источает жар — кто ещё, как не Карлах. А та, что сзади, пахнет кожей и чем-то лёгким, цветочным… задерживает руку на плече слишком долго. Пожалуй, Шэдоухарт. Да, ты помнишь их странности и привычки, симметрию лиц, все голоса и тонкости их интонаций. Ещё помнишь их верность. Не тебе — той, другой.       Всё осквернено ясностью. Жизнь сохранилась в деталях, отчётливее, чем когда-либо прежде — но самой жизни в этом нет. Ты разлагаешь память на смыслы, на формы и свойства, лишённые прежних связей. Так хорошо помнишь, кем ты была, но ты больше не она.       Это. Когда-нибудь это закончится. Лишь бы успеть сделать дело, пока не секунды не закончились совсем.       Рука вновь тянется к мешочку, и тут же, считав намерение, кристаллы вырываются наружу; красный и лиловый взмывают ввысь. Мгновение — и они вспыхивают ярче, наливаясь цветом. Мгновение — с сухим треском третий, фиолетовый, рвёт в клочья оправу ажурной перчатки. С чистым металлическим звоном осколки смыкаются в трёхлучевую звезду; пульсируя светом, она плавно опускаясь в твою ладонь — похоже, признаёт хозяина в тебе. Горташ резко оборачивается, прослеживая пусть камня с недоумением и растерянностью во взгляде. Но стоит тебе сжать пальцы вокруг артефакта, как эти чувства сменяются гневом: эрцгерцог только что утратил и контроль над ситуацией, и власть над тобой. Резко выдохнув, он подаётся было вперёд, чтобы силой вернуть украденное, но движение обрывается, не успев начаться.       Поверхность озера вскипает, теряя былое спокойствие. Стены пещеры сотрясаются, с потолка осыпается мелкая каменная крошка, и ударная волна отшвыривает вас прочь. Твоя спина встречается с камнем, вышибая из груди весь воздух. Солёная жидкость шумно захлёстывает берег, орошая всё вокруг зеленоватыми брызгами, и со дна медленно поднимается существо. Первое, что ты видишь — это венчающая его корона, простая с виду, но формы так безупречны, что даже потемневшие пустые гнёзда для самоцветов не лишают её величия. Пещера продолжает трястись, и всё её пространство заполняется живой багровой колышущейся массой. Образ, до этого живший лишь в твоём сознании, обретает плоть, вызывая страстное, почти неодолимое желание покориться, сдаться, служить. Ты повторяешь про себя: помнить, кем ты была, закончить дело, сохранять контроль.       Катастрофически не хватает объёма мысли; тяжело, до боли в висках тяжело удерживать контроль над столькими процессами сразу! Заставлять изнурённое тело продолжать подчиняться нуждам нечеловеческого мозга, с которым она больше не справляется. Постоянно осознавать себя и цепляться за образы прошлого, чтобы не поддаться бессознательной тяге признать в Старшем Мозге вершину мировой иерархии. Ресурса не хватает, слишком, слишком нужно много… внутри всё пустеет. Ты резко перестаёшь ощущать боль и куда-то девается страх. Внимание сужается до единственной цели, фиксирует каждое движение короны в пространстве. Промахнуться нельзя, Она не простит ошибки. И где-то фоном вспыхивает сожаление: камни сейчас в твоих руках, а не у Императора, который справился бы эффективнее. Но ты быстро отсекаешь эту мысль. Неуверенность — это брешь в броне, а их допускать нельзя. У каждого своя роль, и в этом плане быть Мечом отведено тебе.       В голове снова звучит знакомый переливчатый смех: бархатистый, мягкий, пугающе нежный. В него вплетается тихий голос, звучащий ласково, на самом пределе восприятия. Она увидела и узнала тебя. Она приветствует тебя, своё мятежное дитя, отбившуюся от стада овцу, песок в безупречном механизме её замысла.       Отработанный материал, в котором больше нет необходимости.       А затем…

-прерывание-- --аномалия---

--найдено---- -сосредоточено--

-ЗАКОНЧИТЬ— -СЕЙЧАС-

      «Мысли. Слышишь?» — нить связи дрожит от твоей тревоги.       «Источник защиты обнаружен, — ещё никогда прежде Император не звучал так напряжённо, как сейчас. Всё его искрящее внимание направлено к шелестящему потоку Её воли. — Она не станет медлить. Поспеши».       — Как он… вырос таким большим? — хрипло цедит Горташ за твоей спиной, и воздух дрожит от его прерывистого дыхания. Он тихо, сдавленно смеётся. — Мы принесли поводок для бога, у которого нет шеи. Нас раздавит.       Наверное, теперь Горташ даже рад, что потерял камни. Рад, что ответный удар Абсолют — эта сокрушительная псионическая волна, способная выжечь разум за доли секунды — обрушится не на него. Тебя ведь именно затем сюда и привели.       Подрагивают его плечи, и кажется, вот-вот Горташ просто бросится обратно, через пещеры и каменные мостики, прочь из этого места. Оставит тебя одну расплачиваться за этот биологический абсурд. Но… он остаётся стоять.       «Ты здесь. Наконец ты вернулась домой», — голос Абсолют проливается в разум мягким теплом. Здесь нет ни следа рабства или боли; так не звучит существо, скованное волей смертного. Псионический поток накрывает равномерными ленивыми волнами — так прибой омывает песчаный берег. Это высокомерие высшего порядка. Ты чувствуешь его как снисходительную улыбку, что не нуждается в лице. Она окутывает со всех сторон, транслируя безусловное подавляющее превосходство.       «Я видела каждый твой шаг. Слышала каждый твой крик. Твой хаос причиняет мне боль», — голос становится вкрадчивым, шелестящим. Он омывают разум, касаясь сознания с нежностью заботливых материнских рук. Тело пробивает бесконтрольной первобытной дрожью, ведь ты узнаёшь голос. Имя и лицо давно стёрлись, но тепло этих рук всё ещё живо в твоей памяти. Янтарные бусы и венок из красных маков. Мама. Последние воспоминания, первичный смысл, у которого нет ни геометрии, ни свойства. Источник.       В Её голосе всё ещё звучит улыбка, что пропитана сейчас сладкой жалостью. Она отзывается спазмом в груди, от которого застывают лёгкие. Всё неправильно. Ты чувствуешь, как вдруг кривится рот, как наполняется кислой слюной, которая противно пузырится на губах. Горечь так велика, что хочется тут же вывернуться наружу и извергнуть её из себя вместе с памятью об этой холодной жути, завёрнутой в лживую нежность!       И каждая новая секунда этой очевидной лжи складывается в неотвратимое знание. Тебя сейчас не просто остановят. Когда всё закончится, когда ты займёшь положенное место в иерархии Её колонии — придёт наказание за каждый проступок, и ты примешь его с благодарностью.       Так строгий родитель ломает волю непослушного ребёнка, прежде чем запереть его в темноте.       Контроля нет. Контроля нет. Помнить о себе. Помнить о деле.       Но Она повсюду и ты теряешься, уже не можешь вырваться из тягучей глубины чужой воли. Манящие образы вплетаются в твои мысли, резонируют с самой твоей сутью. Твой бурный чернильный ручей успокаивается, меняет русло; плавно и естественно стремится к этим единственно правильным смыслам.       Порядок. Дом. Безопасность. Выживание.       Старшего мозга больше нет. Сквозь багровый туман проступает исполинское мясистое лицо, выжатое из багровой тьмы. Повсюду свисают тяжёлые, переполненные мутной кровью складки, обтянутые влажной блестящей кожей. Среди них в упор, не мигая, смотрят огромные глаза, подёрнутые маслянистой плёнкой. Это лицо не имеет ничего общего с тем, как мог бы выглядеть человек, ничего не осталось от напускной мягкости, что мгновенье назад сквозила в каждом Её импульсе — повсюду только древняя сырая мощь. Она заполняет сознание до краёв, обещает порядок и покой, которые можно отыскать лишь в беспрекословном подчинении — в тёмной и тихой глубине, где растворяются все звуки, движения замедляются и больше не нужно бороться за вдох. В безопасных объятьях своей матери.       «Посмотри на свои руки. Кожа, мускулы, кровь пульсирует в жилах. Они ведь созданы не для того, чтобы нести камни. Они созданы, чтобы разжаться. Отпусти». — Ты послушно опускаешь взгляд и в глаза бьёт острый, яркий свет. Артефакт вибрирует и дёргается, изо всех сил рвётся к короне, с которой был разлучён так долго. Сила пульсирует, толчками прожигает кожу, но пальцы всё равно не разжимаются. Боли по-прежнему нет, а значит — нет и рефлекса; ты только слышишь, как с тихим треском лопается плоть. Тело не сдаётся. Сломанное, отжившее своё — оно выполняет последний приказ твоей воли.       …воли?..       — Чего ты медлишь? — кричит Горташ из-за спины. Слова режут слух, но ты не слышишь. Нет больше никакого Энвера Горташа, избранного Бейна. Есть только Она. — Используй камни! — и эта попытка докричаться до тебя тщетна.       «Не слушай Её!» — велит Император, и этот безысходный вопль трещиной проходит через всё твоё сознание. Ты вздрагиваешь. И ещё раз, и снова… чувствуешь, как что-то хлещет изнутри шквалом безжалостных ударов. Грубая чужая сила пытается взболтать твои густые мысли, вгрызается в их медленный поток и рвёт его на части, пытается привлечь внимание — безуспешно. Но что-то есть другое… ты не замечаешь своей боли, но её переживает он. Каждую крупицу и каждый оборванный им поток Император ощущает вдвойне — и всё равно продолжает, только усиливая своё давление. — «Контроля нет! Она не может отдавать приказы!»       «Хм-м-м, разве?» — шёпот достигает астральной призмы и разливается ядовитыми волнами в разуме Императора. Теперь Она обращается к нему. Ты больше не стоишь внимания, ты в полной Её власти. Парализована. Существо в моменте рождения, ты беспомощна против новых инстинктов, они сильнее собственного «я». — «Но ведь ты исполнял мою волю… Император. Всегда».       Реальность перед глазами всё ещё застилает гигантское лицо, но ты почти можешь увидеть, как в слабом фиолетовой свечении облаков растерянно застыла фигура в тяжёлой броне. Почти можешь ощутить, как сжимаются длинные пальцы, царапая кожу когтями, и как сердца отзываются на этот смысл несинхронным лишним ударом.       Имя, которое он оставил себе как символ свободы, в Её устах вновь превращается в кличку раба.       «Ты дефектный образец. Свобода выше порядка. Всегда видела. — В голос снова возвращается былая мягкость, тёплая материнская нежность той, кто знает каждое своё дитя от первой до последней мысли. — Астральная призма. Велела Горташу отправить тебя. Отпустила».       Император не отвечает. Мысли в его голове путаются и сталкиваются, вертятся по кругу в лихорадочном водовороте — быстрым перебором вариантов, воспоминаний и старых отложенных данных. В беспорядочном и рваном ритме они врезаются в твой оцепеневший разум, чтобы тут же отразиться обратно, не усиленными как прежде — лишь растрёпанными ещё сильнее. А потом ты чувствуешь провал, который тут же наполняется единственным смыслом. Отпустила. Мысли Императора застывают, логические цепочки рвутся, ведь рассчитывать больше нечего. Он уже понял, и это — крах всему.       Нет. Это не может… не должно быть так.       Боль разливается по капле: от одного-единственного смысла, по цепочкам связанных узлов, через ассоциации и связи — прямо к осознанию масштаба. И ты… ты чувствуешь это, чувствуешь высокую и пронзительную ноту отрицания, сейчас заменяющую собой весь сложный ритм его мышления, к которому ты уже успела привыкнуть. Собственная боль тела, собственная боль разума, где ещё должны ныть раны от ударов Императора, по-прежнему неощутимо, но его страдание…       Пальцы слегка шевелятся и натыкаются на что-то гладкое. Нетерийские камни! Кажется, что это просто камни, что они ничего не значат, но память спорит с этой мыслью. Ты снова видишь образ смятого тела на чёрном камне — оно раздавлено твоей волей, но всё ещё шевелится, источает сладкий запах уязвимости, дёргается в хватке твоего контроля. Орин. Красный камень, что ты гладишь сейчас большим пальцем, вмурован в рукоять её кинжала. И теперь он твой. Смотри! Ты была жива, ты была сильна, ты упивалась властью — и это чувство триумфа на самом деле принадлежало тебе.       Ты помнишь себя действующей. Автономной. Ты способна выжить вне колонии. Не нужен контроль… не нужна Она.       «Дефектный — но иллитид. Не можешь без послушных марионеток». — В жестоком потоке — целый ворох связанных мыслей. Всю жизнь бежал. Рвал связи. Строил планы. Цеплялся за свободу. И всё равно иллитид… и всегда возвращается. — «Привёл одну из них прямо ко мне. Принесла камни — они мне нужны. Избранные лишаются власти. Я — обретаю».       Это невозможно выносить спокойно. Даже эта единственная нота отрицания больше не звенит чисто и ровно — срывается, теряет громкость, а иногда, пусть и на мгновенье, попросту перестаёт звучать. Всё меньше понятных сигналов приходит от него к тебе. Разрозненные импульсы спотыкаются, перемешиваются и сливаются, резко вскипают помехами, атакуют твой разум неподконтрольными разрушительными вспышками — ничего общего с красотой и точностью, ничего общего с Императором, которого ты знала. Тебя оглушают треск выгорающей гордости, разноголосый вой бессилия, глухой скрежет разочарования. Царапает, обдирает поверхность разума, и непрерывно, без передышки каждый затронутый нерв кричит о помощи: больно больно больно…       Нельзя отстраниться и некуда скрыться. Всё, что Император излучает в пространство, проходит в тебя насквозь и отражается обратно; с каждым витком резонанса — ещё сильней и разрушительней. Ты не можешь помочь, не можешь превратить его шум в покой, не можешь погасить пожар. Сейчас ты сама пожар. Ты крепко жмуришь глаза и слышишь, как из горла рвётся сдавленный звук — не то хрип, не то стон. Так больше нельзя, ты не можешь… С ума сводит, сжирает дикая, первобытная потребность немедленно прекратить эту муку.       Это неправда. Ты не марионетка, он — не дефект. Нужно заставить Её замолчать.       Ты знала, зачем сюда шла, помнила о цели всё время, и знаешь, что нужно сделать. Но это же немыслимо — отдать приказ Старшему мозгу. Поставить свою волю выше его! Пальцы дрожат, сворачиваясь в когти вокруг камней, всё естество протестует, но ты уже уцепилась. Контроля нет, ты часть другой системы. Отдать приказ возможно. Позволительно. Сделай это.       «Ты видел себя королём этой партии. Но с самого начала — моя пешка», — Она транслирует холодное удовлетворение существа, восстановившего порядок, где все вещи наконец названы своими именами, а всем фигурам выданы их роли. Даже Ей самой. В плавном потоке смыслов звучит материнская снисходительность, обращённая к Императору: о да, он мнил себя стратегом, опытным и мудрым, но так и не сумел понять законов иерархии и важности порядка. Так и не сумел увидеть, насколько бессмысленным и напрасным был его «подростковый бунт». Всего лишь предсказуемый шум в Её системе. — «Я тебя просчитала. Не нужна псионика, не нужен контроль. Ты дал мне все нити. От этого нет защиты».       Ещё различимы последние сигналы Императора, но слишком быстро и они сливаются в тихий прерывистый треск. Почти не слышно и почти не распознать оттенков. Ты хватаешься за нить, связывающую ваши разумы, ты пытаешься проникнуть в его структуру, как делала совсем недавно — сейчас, пока Она тебя не видит. Но здесь повсюду разрывы и бреши, повсюду обрывки мыслей, потерянные и разбросанные, и ты хватаешься за всё, что можешь поймать, лишь бы его понять. Видишь, как догорает остаток самолюбие, как с тихим звоном лопаются струны, на которых держалось его «я». Повсюду только горечь поражения. Чем он был? Исключительность, интеллект, независимость, вся эта партия… чужая партия. Всё это бессмысленно. Восстать против Замысла и послужить его опорой? Рваться на волю и захлебнуться в ловушке? Уйти на дно и утащить за собой тебя. Абсолют в своём праве, Её логика безупречна: автономия невозможна.       И вдруг, одним мгновеньем, пропадает даже этот треск, и резко отпускает чужая боль. Ты ещё не поняла, а тело уже реагирует — сердце туго сжимается, и внутри открывается сосущая пустота. Связь остаётся; ты чувствуешь, как дрожит от напряжения натянутая нить, но с той стороны ничего не приходит, там только тишина.       Тишина… откуда.? Нет привычного фона. Нету его присутствия. Давит так сильно, что не получается вдохнуть, но ты и не пытаешься. Рваным нарастающим ритмом выталкиваешь импульс за импульсом, упрямо зовёшь — ты? здесь? ещё здесь? что-нибудь?.. — и всё это где-то пропадает, рассеивается по пути. Ничего не возвращается обратно. Ты лихорадочно пытаешься нащупать его сознание, что-то живое и мыслящее, да хоть бы и боль! — ничего. Так не бывает, Император должен отвечать, он не может не слышать твой крик! Ведь связь не прервалась… но нет даже эха от крика. Неизвестно, куда вообще звать — и есть ли кого? Темно. Нечем дышать. В горле хрипит, тело пытается жить, но это уже неважно.       Император, твоя константа, и вот — его нет. Нельзя больше думать наперёд, нельзя планировать и ничего не просчитать. Нет пространства для нового шага. Нет даже расстояния — ведь нет второго полюса. Ты… не отражаешься.       Пальцы до предела сжимают нетерийские камни. Те вспарывают кожу, разрывая в клочья обугленную корку, что была когда-то кожей. Не больно. Горячая густая кровь струится по ладони, капли, одна за другой, тяжело ударяются о камень под ногами. Не слышно: тишина забирает звуки, свет и смыслы. Забирает гул Её присутствия, а вместе с этим — все обещания порядка, безопасности и выживания. Инстинкт не находит опоры, ничего больше не держит. В оглушённом рассудке настырно бьётся последняя искра.       Что угодно. Как угодно. Любой ценой. Тишина должна закончиться.       Обнулить угрозу. Вернуть сигнал. Сейчас.       Ты так быстро вскидываешь голову, что жилы на шее натягиваются, а позвонки хрустят. Вокруг ещё жива иллюзия, скрывающая пещеру багровым туманом, но там, в реальном мире, корона Карсуса венчает мозг. Ты щуришься, вызывая в памяти образ врага, запертого в озере едкого раствора, мощную пульсацию извилин и мерное покачивание туши из стороны в сторону… ты помнишь, куда нужно бить. Резкий взмах руки — и капли крови веером разлетаются в стороны. Камни мерцают в предвкушении. Всё пространство занимает Она — но и твой голос, твой тонкий чернильный ручей, снова бурлит и пенится. Не растворяется.

ты

                         слушай меня

делай, как я скажу

      Камни ярко вспыхивают. Ты концентрируешь волю, выжимая из артефакта короткий алый росчерк. Бесполезно — луч света вязнет в мясистом лице как в густой смоле. Ты пробуешь снова; посылаешь приказ за приказом, отдавая этой задаче всю себя, что ещё осталась. Ты целишься в корону, точно знаешь, где она, но тонкие красные нити одна за другой соскальзывают и растворяются в тумане или отражаются прочь, в потолок. Как же болит голова, будто что-то внутри непрерывно грызёт твои кости, пытается разодрать кожу и выбраться на волю. Время… кончается… а ты так и не смогла. Почему ты вообще решила, будто сможешь.?       Горташ срывается, устаёт смотреть на твои неудачи. Резкий толчок в плечо — и ты отлетаешь в сторону, а камни исчезают из твоих пальцев. Земля выбивает воздух из груди, и только теперь удаётся вдохнуть. Голова тяжело падает на бок. Тело сгорает, душит жаром, опаздывает за мыслью. Ещё вдох. Нужно ещё.       Тишина. Глухая, плотная… Но ты упрямо тянешься. Держишь, не отпускаешь. Пока зовёшь — он существует.       Ответа нет. Больно.       В руках у Горташа триединый нетерийский кристалл мгновенно гаснет, рассыпается на три мёртвых осколка; артефакт не узнаёт нового хозяина. Горташ застывает. Откинув голову, зажмуривается и беззвучно смеётся; сгребает осколки и прижимает кулак к груди. Беспомощный и открытый, он занимает твоё место перед Ней.       — Я последний из Избранных, — голос звучит ровно и сухо, совершенно спокойно, будто просто переговоры зашли в тупик. Удивительно, как эрцгерцогу до сих пор удаётся держать лицо, когда исход уже ясен и поражение, которого он так боялся, уже неминуемо. Может, самоназванный правитель единственного города… но всё-таки, на своём месте, политик до последнего вздоха. Где-то внутри шевелится глухое сожаление, но тут же гаснет. Когда-то ты желала его смерти. Ещё вчера. — Корона Карсуса принадлежит мне, — Горташ делает шаг вперёд, и в его осанке читается прежняя властность. От былого страха ничего не осталось, нет в этом больше смысла. — Ты послушаешь меня и выполнишь мой приказ.       «Это не так, лорд Горташ, — впервые со своего появления Она признаёт присутствие эрцгерцога. За равнодушными словами ты видишь жестокие смыслы. Факты, лишённые мишуры. Пешка. Раб. Кукла. Всё уже решено. — У тебя нет власти. Марионетка «Императора» принесла мне все три нетерийских камня. Корона теперь моя».       Дрогнув, плечи Горташа поникают, и его рука медленно опускается вниз, падает вдоль бедра.       «Отныне приказы начну отдавать я, — Её внимание фокусируется на бывшем «владыке», и даже ты чувствуешь его тяжесть. — Прими честь исполнить первый: умри».       Один за другим бесполезные камни выскальзывают из ослабевших пальцев эрцгерцога, но он не движется с места. Ведь там, в трапезной, вцепившись в твою руку, он уже всё знал: либо вернётся с триумфом — либо не вернётся вовсе. Теперь его ждёт лишь встреча с божеством, и ты коротко, хрипло выдыхаешь, успев поймать непрошенную мысль прежде, чем она растворится в тишине. Бейн его уничтожит.       Всё начинается тихо. Короткий, мягкий псиионический толчок — и на тебя обрушивается непрошенное чудовищное знание, и невозможно от него отвернуться. Ты прослеживаешь путь Её приказа, бег искр Её силы по чужим нервам — стремительный, за доли мгновенья! — и…       Горташ падает на колени, и его тело вздрагивает от резкого удара. Ты слышишь, как с сочным хрустом рвутся нервные струны, лишая мозг контакта с телом. Видишь, как руки выгибаются под странными углами, как пальцы царапают камни и выламывают ногти в бессвязных конвульсиях, отвечая на последние случайные импульсы. Невозможно смотреть, и ты закрываешь глаза, но даже смотреть не нужно, ты чувствуешь разрушение напрямую. Друг за другом лопаются сосуды, и уже текут струйки темной густеющей крови — из носа, углов рта, из ушей, повсюду! А там, под твёрдыми костями черепа серое вещество сейчас размягчается и превращается в белёсую кашицу, смешанную с мутным ликвором; вся эта масса плещется в плотном коконе ещё целых мозговых оболочек… Невыносимо громкий звук. Влажный чавкающий всхлип — это вываливаются из орбит глаза, рыхлые студенистые пузыри повисают на тонких ниточках… а потом неслышно падают в грязь.       Во рту разливается противный кислый привкус и желудок сводит судорогой от чужого умирания, от знания о каждой клетке его тела, что сейчас кричала от ужаса — и вдруг резко умолкла. В твоей собственной груди слабо отдаётся эхо затухающих толчков его сердца, и ты чувствуешь, слишком по-настоящему чувствуешь, как лёгкие наполняются тягучей слизью, и как холодеет в венах кровь.       Тело Горташа заваливается набок. Глухой удар о камень — и череп лопается с сухим треском, выплёвывая наружу мутное месиво. Чужая остывающая кровь ещё капает где-то совсем рядом; ты порывисто выдыхаешь и тут же желудок сводит новым спазмом. И ещё…       Ты прожила его смерть как собственную, прочувствовала каждый внутренний разрыв как свой. Не смогла проигнорировать эрцгерцога, а теперь не можешь игнорировать и себя — то, что всегда было тобой, но никогда не замечалось… Что-то внутри ломается, разрушается окончательно, и тело вдруг сходит с ума, становится невыносимо, чудовищно громким. Ты слышишь механический стук своего сердца и свист воздуха в недрах груди. Ток крови, звонкие нервные импульсы, скрежет костей и скрип мышечных волокон при малейшем движении. Чувствуешь даже каждый пропитанный потом волос на голове так явно, что можно пересчитать их все.       Слишком много для тебя. Камни, Горташ, Абсолют, тишина… Всё. Время вышло — ты досуха выжала это тело.       Лицо вжимается в холодную слизь. Ты хватаешь воздух ртом, но получается только неясный клокочущий звук — больно так, что горло парализует, и слюна пополам с жижей забивает его липким комом. То, что прежде жило лишь острым узлом в затылке, что распирало виски изнутри, сейчас растекается повсюду и повсюду обнажает нервы. Больно так, будто обжигает даже воздух, будто остро заточенным лезвием снимают кожу и распиливают кости — так, что хочется кричать, но ты даже вдохнуть не можешь толком. Тяжёлые размеренные удары о камни — кап-кап-кап… кровь стекает из уголков глаз и с силой хлещет из ноздрей. Горячая, густая, солёная. Ещё красная. Что-то разгорается там, в лихорадочно пульсирующем мозге. Ты чувствуешь, как чужеродная сила собирается в горячий и плотный комок, чтобы единственным резким выбросом закончить то, что ты когда-то начала.       Не здесь. Только не здесь.       Глаза почти не видят. Полутьма пещеры со всеми яркими деталями размывается, и Старший мозг — лишь багровое пятно в зелёном свечении. Ты сплёвываешь скользкий сгусток и пытаешься как-то приподнять своё тяжёлое тело. Сквозь хрип и клокотание в лёгких, сквозь тишину ещё пробивается последняя мысль.       Немеющие руки совсем не слушаются, сил едва хватает на простейшие движения. Неловко, слепо ты шаришь по земле, обдирая о торчащие камни и без того обожжённую кожу. Совсем близко натыкаешься на промокший шёлк и остатки кольчужной перчатки на ещё тёплой ладони. Горташ. То, что было им ещё минуту назад. После короткой заминки ты продолжаешь искать, упорно пробиваясь через склизкие сгустки чужой крови… и всего прочего…       Наконец касаешься чего-то твёрдого. Один осколок, второй. Гладкие и тёплые нетерийские камни сами льнут к руке, с мелодичным звоном снова смыкаются в трёхлучевую звезду. Они узнают тебя, пусть даже это уже не имеет значения, и ты что есть силы сжимаешь опухшие пальцы вокруг. Камни. Не отдавать камни.       «Достойный час. Рождайся, моё дитя».       Внутри с мягким одобрением прорастает Её шёпот, и на несколько мгновений ты — крошечное существо далеко внизу, что корчится и извивается в багровой слизи у кромки озера, — внезапно обретаешь значение. А затем пространство пещеры тяжелеет, и спокойный прежде океан Её присутствия вздымается волнами. В них — тысячи приказов разом. Преобразиться. Сотни новых голосов.       Верные получили свою награду.       Волны обращаются штормом, и теперь тебя разрывают в стороны две разные силы одной природы. Псионическая буря бушует снаружи, порой перекрывая даже шум помех в собственной голове, и ты пропускаешь момент, когда трансформация начинает набирать ход, когда плотный сгусток в голове сжимается до предела — и выстреливает импульсом до самых кончиков пальцев. Цереморфоз. Всё-таки здесь.       В какой-то момент с тихим хлопком обрезается ниточка связи от тебя к Императору — и пусть по ту сторону всё равно было пусто, что-то в тебе вырывается с корнем, и внутри становится… меньше. Ты упрямо и методично продолжаешь звать его, хоть знаешь, что уже не услышит. Твой разум заперт сам в себе, не пробиться, не прикоснуться. Мысли растекаются; не удержать ни одной и каждый новый импульс всё слабее. Но ты всё ещё помнишь его имя и будешь звать, пока сама остаёшься здесь.       Пальцы сжимают камни. Последняя задача, единственное, что ещё твоё. Их ты не отдашь.       Ты вжимаешься в грязь, заходясь в хриплом кашле; тело бьёт крупная ломаная дрожь, и ты зажмуриваешься до боли: тусклый свет пещеры кажется раскалёнными иглами, вонзающимися прямо в мозг.       И вдруг — чьи-то холодные пальцы впиваются в плечи, с силой вырывая обмякшую оболочку из чавкающей слизи. Резкий толчок заставляет тебя вздрогнуть, а потом изо рта с натужным хрипом изрыгается горячая масса, освобождая горло от накопившейся там дряни. Наконец-то можно хоть раз вдохнуть... а почему... не больно..? Законы иного плана уже наполняют тело лёгкостью, сквозь веки пробивается ровное сиреневое свечение, но у тебя нет сил открыть глаза, чтобы убедиться.       Ты не видишь, не слышишь мыслей, но руки не дают солгать: это реально. Всегда находит.       «Не Её, — Император врывается в грязный шум твоего сознания мощным импульсом. — Моя».