Незавершённость

Тишины нет.

      Ты лежишь, не открывая глаз, впитывая беззвучие Астрального плана. Всё, что ты можешь вспомнить — это отпечатанный в сознании образ Её фальшивого лица, но он уже понемногу меркнет, пока не гаснет окончательно. Ты медленно выдыхаешь, стараясь по кусочкам восстановить последние мгновенья, но это отчего-то неожиданно тяжело, как будто ты пытаешься осмыслить что-то из чужой жизни, чужого опыта, что-то на другом языке, который когда-то знала, но давно забыла. Ты морщишься и вдавливаешь кулаки в виски механическим жестом, не приносящим облегчения.       Камни… В кулаке до сих пор крепко сжаты нетерийские кристаллы, соединённые в трёхлучевую звезду. Они уже остыли и больше не излучают былой силы. Отлично. Ты сумела их забрать.       Пещера… Вот спина вбивается в камень, руки обхватывают голову: её нестерпимо разрывает от боли. Пузырится на губах кровь, мучительно ноют кости, не получается вдохнуть — горло забилось какой-то слизью, уже в глазах темнеет от удушья… Ты снова вдыхаешь, резко и судорожно, потом ещё раз. Сейчас получается. Пальцы нащупывают волосы, касаются носа. Язык проходится по зубам: не все на месте, но всё ещё человеческие. Ты прежняя, но тело ощущается неловким, неудобным. Не твоё. Но хорошо — память ещё хранит инструкции, как с этим управляться.       Ты разлепляешь веки, покрытые засохшей кровавой коркой. Всё до сих пор мутное и нечёткое. Здесь слишком светло. Сиреневый свет… сиреневый портал. Разум резко пронзает электрический разряд.       «Я здесь», — ответный импульс ударяет мгновенно. Он слабый, прерывистый и идёт откуда-то издалека, но сейчас достаточно даже этого, чтобы отпустила внутренняя тяжесть. Вернулся. Всё-таки не растворился… Но твой разум, как и прежде, изолирован. Императора внутри нет, лишь ментальное поле давит со всех сторон — и ты неуклюже ёрзаешь на земле, заставляя мышцы вспомнить, как держать вес. Нужно видеть его, чтобы убедиться — он действительно существует. Что это присутствие — не какое-то эхо, что Император снова занимает своё место.       Наконец получается сесть. Император неподалёку, неподвижная фигура на краю скалы. Его взгляд быстро скользит по твоему телу, ощупывая повреждения, задевая оголённые нервы покорёженного сознания. Давление взгляда быстро уходит, и ментальное поле искажается всплеском холодного удовлетворения. Ничего необычного не нашёл.       «Твоё состояние временно. Это биологическая несовместимость тела и мозга, — его короткий жест поднимает тебя на ноги, но движение выходит ломаным: его собственная рука слабо дёргается, и он тут же прячет её, скрывая сбой. Твёрдо стоять на земле неестественно, неприятно; ты неосознанно перекатываешься с носков на пятки, выравнивая центр тяжести. — Схема тела не соответствует действительности. Тотальная нехватка ресурсов для процесса мышления. Системы регуляции разобщены. Процесс прерван в самом начале, но часть механизмов уже деградировала», — ты методично киваешь, принимая каждый озвученный факт. Отмечаешь, как плоско звучат эти фразы, как шумит сигнал, что прежде всегда был чистым. Как он смотрит на тебя, но взгляд проходит насквозь. Император старается не выдавать усталость, но видно слишком хорошо.       «Твоя ситуация усложнилась, — добавляет он, когда ты не отвечаешь. Молчишь слишком долго, а в пространстве между вами то и дело вспыхивают твои немые вопросы и тихое осуждение. — Было сложно сформировать стабильный портал в этой псионической буре. Я едва успел».       «Неоправданно», — неожиданно для тебя самой импульс зажигается острым уколом упрёка. Ведь план провалился, а камни бесполезны: да, их можно спрятать, можно сохранить — но использовать больше некуда. Всё бесполезно. Ты не сумела нанести удар, на это не хватило ни воли, ни времени… ни тела. Открывать портал — зачем? В нём не было никакого смысла, и внутри вместо благодарности лишь тлеет досада и усталость; «меч» сломан и больше не нужен, а Император рискует своей важнейшей ценностью — свободой, чтобы спасти из бури неэффективный, отработанный ресурс. Холодные волны страха подтачивают разум. Ты знаешь, чем мог обернуться этот рывок, и цена была бы слишком высока.       «Иррационально», — после короткой паузы ты резко выдыхаешь в сторону, и, уже не глядя на иллитида, выдаёшь окончательное: «Ошибка».       «Не ресурс».       Взгляд Императора наконец застывает на твоём лице; фиолетовые глаза мерцают тускло, почти теряются в свете звёзд. Судорожно вздрогнув от усилия, одно из его щупалец касается твоей щеки и оставляет влажный след. Твоя рука дёргается вверх и накрывает его пальцами раньше, чем ты сама осознаёшь движение. И челюсти твои вдруг сводит таким резким спазмом, что зубы скрипят от давления: невыносимо тянет переплести с ним собственное щупальце, но… у тебя его нет. Трансформация прервана снова, и ты как никогда ощущаешь себя незавершённой.       Император опускает веки. Похоже, даже держать глаза открытыми сейчас тяжело. Слабо, но настойчиво его импульс вибрирует в твоём разуме, не выражая ни оттенка оправдания или вины — всего лишь простой факт: «Ты. Моя система. Не было иных путей».       Чужое ментальное поле подрагивает инородным и хаотичным страхом. Его невозможно заглушить, не удаётся удалить или запереть в дальнем уголке рассудка, ведь связан он с другим; путает сигналы, искажает смыслы, парализует логику. Прежде твёрдая и безупречная воля Императора, которая на твоей памяти ещё ни разу не давала трещин, сегодня обнаружила предел — Тишину. Неизвестность и страх не услышать твой голос.       Мир сузился и приоритеты сжались до единственно важного смысла.       Столь ценная свобода оказалась лишь пустой формальностью, в которой каждое из значимых решений чужой разум просчитал и использовал — но этот портал и рывок даже сам Император не мог просчитать. Единственное доказательство собственной воли и первый настоящий выбор: неизбежный, но всё же его.       Ты была для него активом. «Проектом», «мечом», партнёром. Тогда всё казалось проще, а теперь… Ведь отзвук порванной связи в памяти ещё не угас. Не рассеялся и яркий образ твоего тела — сломанного, распятого Её взглядом. Да, этот выбор оказался неизбежным: даже будь этот рывок дорогой в один конец без единого шанса на спасение, Император открыл бы свой портал, потому что тишина хуже смерти или рабства. Без вашего созвучия вся его свобода не имеет никакого значения. Да, пусть это нерациональность, возведённая в абсолют, он даже не станет спорить. Но ваш резонанс и чистое звучание твоего голоса безвозвратно вплетены в инстинкты самосохранения, и в этом нет никакой ошибки.       Ты тоже устало прикрываешь глаза и медленно выдыхаешь сквозь зубы. Вы выбрали друг друга, а у всякого выбора есть цена. Чувства, даже такие — побочный эффект свободы воли, к которой вы оба так тянулись. Хаос вне стратегий, вне структуры… и это Ей не просчитать и не использовать. Язык равных ей незнаком.       Ты не можешь погасить страх иллитида: слишком много его в тебе самой. Внутри до сих пор очень тихо, и разум всё никак не может вырваться из карусели, где одно за другим сменяются мгновения отсутствия. Мгновения памяти о том, каково это, когда Император звучит и ощущается в каждой мысли. Ты всё ещё там, ищешь сигнал, посылаешь импульсы один за другим, не замечая, что они возвращаются. Всё внимание уходит лишь на это, на короткие, ритмичные проверки. Они неизбежны, как часовая стрелка, — такие же механические и чёткие. Дрожат немеющие губы, и ты сжимаешь их в плотную линию, подавляешь шумный выдох облегчения. Есть ответ. Есть.       Твоя рука, что всё ещё лежит на чужом щупальце, резко сжимает его в кулак. Этого нельзя больше допускать. Всё внутри заполняет упрямая мысль. Пронзительная мысль, неприятная, где-то у самого ядра твоего «я». Ты готова уступить Ей весь мир, если это сохранит в безопасности Вас.       Император слегка дёргается от твоего движения. Одновременно ты вздрагиваешь от импульса там, где у тебя должно было быть собственное щупальце. Свободная рука тянется, чтобы приглушить вспыхнувшую на короткое мгновенье боль, но замирает на полпути. В тишине звучит твой судорожный вздох. Всё не так. Рука — нескладное сплетение рычагов и связок, движение медленное и рваное, в нём нет точности. Пальцы до сих пор сжимают камни, но ты не чувствуешь ни веса, ни их холода. Почерневшая кожа, покрытая кровавыми волдырями, принадлежит кому-то другому. Совсем не болит. Ты отпускаешь руку, и она падает вдоль тела бесполезным балластом… Тяжёлая. Горячим потоком кровь струится по сосудам, и этот ритмичный влажный гул сводит с ума. Громко. Тесно!       Ты захлёбываешься в пульсации собственного сердца, когда второе щупальце ложится тебе на плечо. Холодное..! Пробивает даже через сталь брони. Этот холод моментально отсекает всякий шум, не позволяет слишком провалиться в сенсорный хаос. Больше нету гула крови, уходит и странная непривычная тяжесть. С трудом ты делаешь ещё один хриплый и медленный вдох. Дышать. Единственное, что пока не кажется чужеродным в этой нелепой конструкции из костей и жил.       «Нет. Мы до сих пор в игре», — сигнал ещё подрагивает, но уже почти такой же чистый, как и прежде. Император полностью собран, он весь — концентрация на деле, но ты чувствуешь, как у него внутри что-то впервые на самом деле расслабляется. Ты обещала, что не сможешь предать; мечтала о равенстве, безжалостно сорвала границы, но он никогда не верил до конца — даже если сам тянулся навстречу. Манипулировал и проверял, старался сохранять дистанцию. Но сейчас… твоя глубинная предательская мысль вдруг оседает фактом в его сознании.       «В неудаче плана нет твоей вины. Моя ошибка в симуляции. Теперь не ошибусь».       «Новые данные?» — ты подаёшься вперёд. Тянешься к разуму Императора, где мысли снова струятся ровным и размеренным потоком. Замечаешь, как у самого дна идёт тихий и осторожный расчёт, его от тебя не скрывают. Император не просто ищет лазейку, чтобы уцелеть, он просчитывает варианты и неуверенно, почти с опаской, думает о будущем. Привычный список переменных: автономия, убежище, выживание. Но к ним впервые допущена новая — возможность существования «Нас» в мире, где нет врага… и нет больше нужды в союзах.       «Она сильнее Старшего Мозга. Масштабы плана — не выживание колонии. Великий Замысел. Впервые за тысячи лет — есть средства».       Замысел. Навязчивый ласковый шёпот снова вспыхивает в твоём сознании, но он не несёт угрозы, лишь биологический соблазн — чистый и такой манящий! Ледяная сетка порядка накрывает миры один за другим, устраняет любую энтропию, сомнения, одиночество и боль. Логичная и стройная вселенная без аномалий и изъянов. Симфония разумов. Безупречная красота… На мгновение всё освещает вспышка упоения, чудовищная жажда сопричастности, ощущение правильности — всё естество рвётся навстречу этому зову!       Но только на мгновение. Холодное щупальце всё ещё касается шеи, а ты всё так же бездумно гладишь его пальцами… и тут же вспоминаешь, как Она видит мир. Вселенная без выбора и без права построить будущее, пустое пространство, в котором нету места диалогу. Голос, что беззвучно вольётся в чужой шёпот, созвучие, что безвозвратно растворится в тишине.       Единственная система, не оставляющая места для других.       «Корабли. Армия», — ты понимающе киваешь, оценивая масштаб. Конечно, точных данных вам нигде не получить, но ты бы не удивилась, если бы у Неё в подчинении оказалось больше свежевателей, чем обитает во всём Подземье. И наверняка так думаешь не только ты. Сколько же гитьянки на драконах слетится сюда, на Торил, чтобы начать новый виток своей старой войны? Ты никому не желаешь победы. Смотришь на это столкновение и не видишь разницы: два зеркальных отражения одной высокомерной пустоты. Холодный расчёт иллитидов, который мирные расы Фаэруна сводит к пище и рабам — и гитский раскалённый фанатизм, что выжигает всё, не принадлежащее их крови. Скверный выбор между порабощением и истреблением.       «И корона Карсуса, — кивает Император, и эта мысль пропитана иронией: столь презираемая иллитидами магия теперь навечно вплетена в песню их грядущего триумфа. — Не артефакт — Её биология. Не Старший мозг — иное. Мутация. Нет… эволюция. Никто бы не справился. Ни избранные. Ни ты».       Легко, с готовностью образ всплывает из памяти. Багровые извилины пульсируют кровью, а по ним стремительно пробегают фиолетовые искры, ярко вспыхивая в такт Её шёпоту. Повсюду хитиновые наросты пробивают живую ткань костяными шипами. Корона даже не венчает мозг, она глубоко вросла в кору, а из швов сочится густой ихор, испуская слабое удушливое свечение. Абсолют не думает, она вычисляет, и каждая нота в Её шёпоте — новый приказ тысячам умов по всему Фаэруну. Монолитная чёткость и слаженность, колоссальная умственная мощь.       Рядом с тобой Горташ: он смотрит вверх, не верит собственным глазам. Дрожащие пальцы эрцгерцога сжимаются в кулак, лицо искажает ужас, ведь он помнит Её не такой. Но ты не замечаешь слов Горташа, не видишь несоответствий. Она говорит с тобой — и всё теряет значение.       «Но это было благо, — импульс Императора разгоняет этот шёпот, и ты вздрагиваешь, вываливаясь в реальность. Он говорит о деле, но за этим чувствуется и другое: там, у Водоёма изменений, сломалась не только ты. Вы оба почти утратили волю… и оба могли проиграть. — Я сделал выводы. План уточнён».       Он опускает взгляд на нетерийские кристаллы. Ты не чувствуешь ноши и не чувствуешь пальцев: совсем затих ток крови, смолк хруст костей в ладони, пропали даже нервные импульсы. Рука окаменела в этой хватке, — кажется, она уже никогда не сумеет разжаться.       «Ключ по-прежнему есть, — его сигнал вибрирует от тихого жадного восторга; острого, как блеск стали, признания твоего функционального совершенства. Ты сохранила камни, ты превзошла любые расчёты, и в этом для него наивысшая красота. — Но нас больше не ждут. Теперь — прорываться с боем. Камни ещё твои. Её вариант — отрезать тебя от призмы».       «С боем? Одна?»       Ты щуришь взгляд, вспоминая, когда видела спутников последний раз. Хм. Обеденный зал Змеиной крепости, ровные спины стражи, затихающие вдали ругань и глухие удары. Далеко. Твоя личная маленькая армия сейчас недоступна.       «Не одна. Пойдём», — Император движется к выступу скалы и манит за собой — туда, где разбитый щит над пещерой дрожит осколками и искрится вспышками молний. Взмывает в воздух — плавно, естественно — и уходит в полёт, почти сразу исчезая из вида. Ты остаёшься наедине с зудящим чувством беспокойства. Чужое ментальное поле уже едва ощутимо на границе сознания, и ты снова посылаешь быстрый импульс, проверяя присутствие. Ответ приходит моментально.       Ты пробуешь шагнуть следом, но тут же теряешь равновесие; путаешься в ногах, в пространстве, и валишься на колени с тупым приступом тошноты. Любая попытка подняться неизбежно отзывается головокружением. Собственный вес кажется неподъёмным, тело — нескладным, избыточным… в растерянности ты осознаёшь, что не представляешь, как вообще двигаться. Дыхание резко учащается, и ты закрываешь глаза, чтобы успокоиться. Кладёшь ладони на землю, ища под собой поверхность. Мысленно выстраиваешь траекторию — и неожиданный порыв вперёд сметает тебя с места. Ты едва успеваешь замереть на краю, беспомощно раскинув руки.       Внизу, насколько хватает взгляда — бескрайнее астральное море, облака тумана из звёздной пыли, лениво омывающие обломки серых безжизненных скал, что когда-то откололись от своих родных миров и навеки затерялись в этом междумирье. Под лучами бесчисленных светил море мерцает всеми оттенками неба, от рассветного бледно-розового до глубокого синего, бездонного, как безлунная ночь. Здесь нет богов и дьяволов, нет времени и материи, нет шума, нет хаоса — только безупречный порядок.       Взгляд застывает на каменным черепе, где ждёт Император. Сознание рвётся следом, но тело всё ещё по привычке ищет опору. Любой шаг обернётся падением, но впереди — бездна, в которую невозможно упасть. Единственный путь. Ты несмело наклоняешься вперёд над краем, и лицо расплывается в тихой улыбке, когда тело послушно замирает в пространстве. Земля больше не нужна, нет никакого веса. Ты только думаешь — и уже тянет вперёд, сквозь потоки сверкающих облаков, мимо звёздных скоплений и разбитых скал. Теперь ты понимаешь Лаэзель, которая грезила тем, чтобы здесь оказаться. Понимаешь иллитидов, стремящихся вернуться домой. Сейчас, видя астральное море новым, ясным взглядом, ты осознаёшь: это место — воплощение совершенства. Быть здесь, дрейфовать меж звёзд — это и есть величие.       Полёт длится мгновения — слишком быстро, ты бы хотела задержать ощущение, и ноги резко врезаются в землю. Ты не была в этой пещере с ночи перед Ривингтоном, но здесь не изменилось ничего, даже трупы гитьянки и маленькие тельца пожирателей интеллекта лежат там же, где вы их оставили. Осмотреться не удаётся: кто-то, звеня кольчугой, уже сжимает в резких объятиях. Волосы щекочут лицо, чужие руки давят слишком сильно, металл холодный и жёсткий, дыхание — жаркое, шумное… Ты замираешь в этом суетливом движении, боясь потерять равновесие и снова рухнуть. Не знаешь, как себя повести: встречи не было в расчётах.       — Хвала богам, я так рада, что он успел тебя вытащить! — голос знакомый. Шэдоухарт. Но в этом объятии всё неправильное, здесь чего-то сильно не хватает… Запах. Раньше Шэдоухарт пахла дымом и сыромятной кожей. Ты помнишь и неуловимый аромат цветов, что исходил от волос всякий раз, как лицо утыкалось в её шею. Но сейчас этого больше нет, лишь солёный металл её страха и прохладный шёлк облегчения. В астральной тишине сердце жрицы бьёт как барабан: гулко и агрессивно. — Мы всё видели. Император показал нам.       — Отпусти уже её, она едва на ногах стоит, — бархатистый голос Гейла заставляет Шэдоухарт разжать хватку, и она медленно отстраняется. Плечи вдруг напрягаются. Жрица стискивает зубы, когда взгляд касается твоего лица. Смотрит слишком пристально, куда-то внутрь.       Важно знать, что они видят, и ты осторожно, невесомо соскальзываешь в её разум: сейчас границы размыты, как туман. Сквозь мутную завесу проступает лицо — кажется, знакомое. Твоё. На сероватой обескровленной коже угольной сажей ветвятся припухшие вены, оплетая сеткой глазницы и скулы; их видно чётче, чем когда-либо прежде. Взгляд кажется слепым: глаза затянуло белёсой пеленой. Щёки пестрят неровными бурыми потёками, дорожки тянутся к подбородку и теряются в воротнике. Волосы стали тяжёлыми и жёсткими, слипшись в тёмные пряди, пропитанные кровью. Тело, шаткое и неуклюжее, в напряжении застыло с неестественно ровной спиной. Но Шэдоухарт неинтересно, как ты выглядишь. Она искала другое.       — Ты изменилась, — тихо, тоскливо произносит она. — Нет искры.       Мысль тут же вспышкой загорается в сознании, но сходу нечем ответить — разумы спутников не примут чистые смыслы. Слова, снова нужно искать слова… Для Горташа ты так этого и не сумела, но сейчас нельзя молчать. Ты должна вспомнить, придумать, как угодно найти способ; пусть с ошибками, пусть неточные, слишком общие, искажённые — должна. Но ничего совсем не приходит. То, чем ещё утром ты пользовалась без проблем, не то что вслух произнести, даже толком связать со значениями не выходит. Для такого многогранного наполнения это слишком узкие рамки.       Да как же… как же Император это делает?!       Кажется, ты думаешь целую вечность. Концентрируешься, всё-таки вылавливаешь из памяти эти громоздкие конструкции и направляешь короткими импульсами сразу ко всем, без разбору. Морщишься, когда замечаешь, с каким грохотом слова срываются в чужие сознания, — так катятся камни по скалистому склону. Голова болит. Слишком сложно.       «Душа. При мне», — самой неуютно от того, как ты таращишься на Шэдоухарт этими опухшими полуслепыми глазами, но тело такое тугое, что даже не отвернуться. А слова, конечно, ложь — беспомощная и глупая, но ответить больше нечем: этот спор ты однажды уже проиграла, и ни к чему начинать его снова. От следующей мысли неприятно холодеет нутро. Душа… да, ты душой не дорожила, но ведь ею дорожили они, и ничем такую пропасть уже не заполнить. Кто поверит, что это всё ещё Тав, когда Шэдоухарт так смотрит на тебя?       — С чего ты взяла? Ты ведь никогда не видела разницы, — жрица на шаг отступает, мелко тряся головой; сжимает губы и отворачивается: ей не по душе этот чужой скрипучий голос, не по душе фальшивые слова и твоя неприкрытая ложь. Ты смотришь на зажмуренные глаза и перекосившую лицо гримасу, и что-то внутри отзывается тонким уколом боли. Сожалением. Ты чувствуешь, как Император касается этого импульса — осторожно, как касаются чего-то хрупкого и бесполезного. Тянешься навстречу. Да, ненастоящее, но ты ещё помнишь, что оно должно быть. Ещё помнишь.       — Термальный и магический некроз, — Гейл наклоняется ближе, и азарт в его глазах перебивает тревогу. Он с жадным интересом впивается взглядом в блеск кристаллов, зажатых меж почерневших пальцев с вросшими в кожу остатками перчатки. — Кристаллы не просто горячие, они перестраивают само пространство вокруг себя. Нетерийское плетение всегда было жадным до жизни… — он тихо хмыкает и обрывает фразу.       — Я могу помочь, — глухо произносит Шэдоухарт. Она избегает твоего взгляда, но всматривается в ладонь, закусив губу. Меж бровей пролегла резкая глубокая морщина, жест предельной сосредоточенности. Кончики её пальцев загораются слабым золотистым свечением. — Отпусти камни. Давай я…       Слово отзывается памятью, проносится в сознании волной ужаса. Дёргается уголок рта. Сжимается свободный кулак. Посмотри на свои руки… Они созданы, чтобы разжаться. Отпусти. Эхо нежного шёпота настигает и здесь, на Астральном плане: не приказ — мягкая просьба матери. Нет, ты не разожмёшь, не отдашь Ей камни. Импульс ещё сильнее стиснуть пальцы бьётся в предплечье и гаснет, натыкаясь на глухую стену омертвевших нервов.       Ты не отпустишь артефакт. Он ещё нужен.       «Нет».       Ты перебиваешь её резко. Это не слово даже — чистый смысл. Холодное слепое отрицание мгновенно, с размаху врезается в ментальные барьеры жрицы, и та с силой трёт виски, отступив ещё на шаг. Ты медленно и глубоко вздыхаешь, заставляешь тревогу утихнуть: это место безопасно, здесь Её нет. Вновь собираешься и возвращаешься к словам:       «Не поможешь. Не болит».       Ты не даёшь Шэдоухарт ответить или осознать твой срыв. Прежде чем она успевает открыть рот, ты поворачиваешься к волшебнику:       «Откуда вы здесь? Я думала, Горташ вас запер».       — Да, он тоже так думал, — весьма довольный собой Астарион ухмыляется, склонив голову. — Но ты же знаешь, у меня всегда припрятана отмычка, даже если сняли последнюю рубашку…       — Прошу, прибереги свои байки для таверны, — устало вздохнув, Гейл морщится и качает головой. Его взгляд, выжидательный и тревожный, задерживается на твоём окровавленном, быстро окидывает безжизненно повисшую руку. Потом волшебник шагает навстречу. — Сильно тебя потрепало. Давай как раньше сделаем. Я покажу тебе.       Но ты не хочешь ждать, пока он сосредоточится и соберёт в кучу нужные образы. Нужно увидеть всё в деталях, без потерь и домысливаний, которые неизбежно происходят в человеческой памяти даже с течением небольшого времени. Нужен реальный сигнал, а не эхо. Ты ныряешь глубже в сознание Гейла, перехватывая образы ещё до того, как они достигнут поверхности, до того, как первозданная чистота факта будет искажена его интерпретациями и оценками. Гейл даже не успевает понять, не сопротивляется.       Мир схлопывается, наполняясь свистом ветра и густой пылью.

***

      Тёмная камера. Два крошечных окна под потолком — рыжий дрожащий свет. Ведь было утро? Толстые кованые решётки, стены в трещинах, но способны выдержать штурм. Гудят. Камера маленькая — рассчитала на одного. Колючий холод, прогорклая сырость, но — духота. Воздух спёртый, пахнет плесенью и чем-то кислым. И гарью? Под полом — шорох и писк, всё вибрирует от ударов волн: камера где-то на нижних уровнях. Грохот — где-то вдалеке. Почти не слышно, не распознать. Пушки?       За стеной — приглушённые разговоры и смех: там каморка, где отдыхает стража. Под ногами толстый слой каменной крошки, множество следов обуви — Гейл нервничает и ходит кругами. Разминает пальцы, постоянно прицеливаясь к двери, готовит заклинание — звуковая волна… но не бьёт. Раздражён.       Шэдоухарт застыла у стены — изучает коридор, что-то про себя считает. Напряжена.       Астарион сидит у двери на полу и скучающе рассматривает потолок, но стоит страже пройти мимо — руки тут же возвращаются к замку. Расслаблен. Движения быстрые и чёткие, тихо скрежещет металл… успех — лишь дело времени.       — Ну чего ты так долго, — Гейл заглядывает эльфу за плечо. Раздражение нарастает, вопрос звучит не в первый раз. — Дай мне. Одно слово, и…       — …и сюда сбегутся все Пылающие кулаки в радиусе километра, — парирует Астарион, продолжая ковырять замок. Смешок — уверен в успехе. Вот-вот. — Благодарю покорно.       — Нас трое, и мы безоружны, — соглашается с ним Шэдоухарт. Устала. Волнуется — за тебя? — Мёртвые мы Тав не поможем.       — Мы здесь уже сколько? Час? Два? — Гейл разводит руки в стороны. К раздражению добавляется нетерпение. Ему хочется действия. — Куда Горташ её увёл? Как мы вообще ей поможем, если…       — Мы здесь уже сколько? Час? Два? — Гейл разводит руки в стороны. К раздражению добавляется нетерпение: ему хочется действия. — Куда Горташ её увёл? Как мы вообще ей поможем, если…       Тихо щёлкает замок; Астарион сам себе кивает и отточенным движением прячет отмычку в рукав. Оглядывается — даже сейчас нашлось время ухмылке. Гейл закатывает глаза, и пальцы начинают плести заклинание — сторожевая печать? Слишком быстрая мысль, не поймать. Хорош, реакции моментальны и безупречны. Осторожно смотрит сквозь решётку: пара Кулаков проходит мимо камеры раз в четыре минуты, и сейчас уже должны возвращаться. Астарион ждёт, его поза напряжена, а пальцы слишком сильно впились в решётку — собрался, готов к рывку.       Двадцать восемь секунд… резко распахивает дверь камеры. Гейл сразу кладёт на пол снаружи сторожевую печать, — да, чары сна! — а Шэдоухарт в ту же секунду накрывает это место Сферой тишины. Стража не ожидает подвоха, отбивает шаги в том же ритме, голоса спокойны. И вдруг они спотыкаются, валятся друг на друга, не издав ни звука. Слаженная работа. Всё равно команда — и без тебя. Сожаление? Нет. Уважение.       Коридор пуст. Где-то мерно капает вода, смех стражи становится громче. Беспечны. Астарион затаскивает поверженных Кулаков в камеру, захлопывает дверь и подпирает снаружи бочкой. Движения непринуждённые, почти небрежные… разумеется, это не первый его побег. Никаких следов и никакого шума.       Восемь шагов влево. Снова слышны невнятные разговоры и громкий смех: стража села завтракать, а коридор всё ещё пуст. Безопасно. Перед глазами смутный план катакомб: однажды вы здесь уже были, Гейл умудрился что-то запомнить. Вот оно! Каморка напротив караульной, оружие хранят там. Куда?.. Это в другой стороне! Одна комната, вторая. Шэдоухарт шепчет «сюда» — очень громко. Везёт, что страже не до них.       Каморка завалена ящиками. Окон нет, но откуда-то сверху бьёт яркий свет. Астарион первым бросается на поиски оружия. Звон хрусталя и лязг заточенной стали — нашёл. Довольный смешок. Шэдоухарт возится дольше. Один ящик, второй… надевает амулеты и кольца. И только затем — Копьё ночи. Необычный приоритет. Копьё в углу, в куче старого оружия. Там же — посох Гейла. «Никакого уважения! Они умудрились поцарапать кристалл!». Досада. Шэдоухарт часто оглядывается через плечо. Что-то ищет? Конечно… Тебя. Взгляд наверх — ну наконец-то, мог бы и раньше. На цепи с потолка свисает яркая булава. Твоя булава, Кровь Латандера. «Вот где неуважение! Это божественное оружие, а не чёртова лампа!». Гейл уже не смотрит, но в голосе жрицы гнев. Лязгающий звук, свист падения, тяжёлый шлепок. Кто-то сбил и поймал булаву. Очень ловко — Астарион?       — Тихо! — шипит Гейл, резко вскидывая руку. Прижимается ухом к двери — смех по ту сторону вдруг оборвался. Треск костей. Влажный, чавкающий звук. На пол быстро капает что-то вязкое. Мгновенье болезненной тишины, тяжёлое дыхание… крики, грохот, стук падающих тел. Хруст — так лопается череп. Гейл не смотрит, есть только звук, но тебе хватает.       Лицо обдаёт сухим жаром, вдруг начинают ныть кости, и распирающая горячая пульсация снова разливается в голове. Ты задыхаешься, когда уже знакомым ощущением перехватывает горло… но только на мгновенье. Отголосок приказа из прошлого не может сработать здесь, не может сработать с тобой. Всего лишь воспоминание, но как же больно это резонирует внутри. Она. Там, под городом… Сейчас.       Позади — звон и скрежет стали. Кинжалы… это Астарион, готов к обороне. Тёплая рука аккуратно, но решительно оттесняет в сторону — Шэдоухарт. Силуэт с длинной белой косой всего секунду смотрит в замочную скважину и резко дёргается назад. Отвращение.       — Мозгоеды, — произносит жрица одними губами и пальцами показывает: двое.       — Здесь? Но откуда? — шепчет Гейл. Прикладывает руку к груди, где слишком громко стучит сердце. Давление на череп, хаотичные волны силы — это извне, чужое ментальное поле. Пальцы волшебника складываются в знаки, ты видела много раз — какие-то силовые чары, готов ударить в любой момент. Гейл нагибается посмотреть — и коротко тихо выдыхает. Ступор. — Новорождённые.       — Тогда предлагаю заткнуться, пока мы не стали их обедом, — Астарион говорит почти неслышно — и всё равно едкий. Здравая мысль. Но запоздалая.       — Они и без звука нас почуют, — Гейл качает головой и позволяет оттащить себя от двери. Внутри — яд безнадёжности, но чары при нём. Наготове. Сдаваться не станет. — Проклятье, зачем Горташу превращать свою стражу в свежевателей…       Умолкает. Вспышка — сиреневый свет перебивает золотой. Гейл разворачивается — у дальней стены астральный портал. Пальцы расслабляются, заклинание исчезает. Союзник — бить не надо. Гейл опускает плечи, тревожно подаётся вперёд. Из портала появляется Император.       Чужая память — связи нет. Информации нет. Плоский слепок… Дрожание щупалец, тусклый взгляд. Движения плавные, но медленные. Портал мерцает, нестабилен. Усталость на грани функциональности. На дверь не смотрит — очевидно.       «Горташ мёртв, — слова — но даже они звучат бесцветно, тихо. Вибрация низкая. Едва держит канал. Причина понятна. — Только что Абсолют убила его. Приказ о превращении Верных отдаёт лично она. Не избранный».       — Прелестно. Хоть один иллитид, не мечтающий мной отобедать, — Астарион кривит губы, но тут же осекается. Услышал. — Погоди, что? Абсолют убила?..       — Где Тав? — перебивает Шэдоухарт. Требовательна. Сохранность тишины — уже неважна. Презирает Императора, но его присутствие — защита. Провал плана очевиден — не спросила о камнях. Не в приоритете?       «В безопасности, — взгляд Императора неподвижен. Короткие фразы. Теряет терпение. — Чего не скажешь о городе. Я всё объясню. Но вам нужно пойти со мной».       — Куда? — жрица не движется с места, сложив руки на груди. Взгляд враждебный. Сильнее обычного. Она боится — и ненавидит. Не его. То, что он делает с тобой. Вчерашний разговор мог быть ошибкой. За дверью — тишина. Это скверно. Двое иллитидов почувствуют третьего. Быстрее!       «Туда, где будет время на вопросы, — Император не реагирует на враждебность. Ресурса нет. Смысла нет. Ничего нового. — Туда, где Тав на них ответит. Ей — поверишь?»       Ответа не ждёт — уходит в портал. Желания спорить нет. Скука.       — Что ж, отлично, — Астарион потирает руки, и на лицо ложится привычная ухмылка. Радость? Нет, конечно это ширма… Тревога. Косится на дверь, Кивает. — Пойдём за свежевателем разума. Навстречу Тав, которая, как обычно, страдает за нас.       Астарион скрывается в портале. Шэдоухарт медлит — зубы сжаты, спина напряжена. Резкий выдох и шаг вперёд. Тебе — поверит. Даже теперь. Гейл — за ней, и движение лишено сомнений.       Снова Астральный план. Гейл выпадает из портала и рассеянно оглядывается. Взгляд замирает на гитьянки, скованном цепями в глубине пещеры. Морщится, отводит взгляд. Не сожалеет — сенсорный шок. Перепад состояний. Катакомбы — темнота, грязь, вонь. Здесь — холод и кристальный порядок. Ледяная тишина. Безопасность. Вечность… Дом. В память Гейла — шумную и мутную — проникают мысли Императора: ровными лучами белого света. Водоём Изменений, Она, череда неудачных приказов… Ты равнодушно скользишь мимо знакомых образов, течёшь по граням абсолютной симметрии, лишённой изъянов и искажений, не требующей анализа. С тихим одобрением отмечаешь, как иллитид дозирует для спутников свою память: ни лишнего звука, ни лишнего образа, ни лишней секунды вашего унижения.       Наконец кульминация — и ты замираешь, встраиваясь в образ во всей полноте содержания. Падает наземь тело Горташа. Шёпот обращается приливными волнами, прорываясь даже сюда, в безвременье Астрального плана. И вдруг обрушивается тишина, обрывается связь, и вместе с ней исчезает твоё присутствие. Дёргаются щупальца, и судорожно скручивает пальцы. Оцепенение и отрешённость обрушены бесследно. Больно… Но реакция мгновенна — быстрый взмах руки очерчивает впереди широкий круг. Портал живёт всего секунду и тут же гаснет. Ещё попытка. И ещё. С треском и рябью рвётся пространство, но стабильного прохода всё нет. Чужая воля — плотная завеса, чужая сила не даёт пройти. В ужасе. Он в ужасе.       Рука дрожит. Напряжение доходит до предела. Есть координаты. Нет времени!       Наконец, портал стабилен. Рывок вперёд. Короткая заминка на границе измерений. Опасность. Но ты — его система. Нет иных путей.       Ты считываешь весь момент единым слепком, все слои тяжёлой правды за раз — от образа дрожащего портала и до последнего сорванного нерва. Гейл видит мастерство, акт запредельной воли, и яркая вспышка уважения пронзает память волшебника. Скрытого не видит? Хорошо — незачем об этом знать.       За порталом бушует буря. Твоё тело увязло в багровой слизи, оно совершенно немо: ты корчишься от боли, но даже не кричишь. Рука слепо шарит в поисках камней — находит и сжимает так, что слышен треск костей. Сиреневый свет заливает глаза — это Астральный план. Тело под ногами — твоё тело! — лежит на скале, бездумно таращась в небо. Грудь медленно и слабо вздымается — жива. Теперь в безопасности.       Воспоминание иссякает. Остаётся только Император и его непроницаемый взгляд.       — Это невозможно, — сразу же заявляет Гейл, когда свет гаснет окончательно. Категоричен — уверен. Догадается. Страха нет — ты спасена. Доверяет? — Корона и камни — единый контур, связь между ними комплементарна. Нет причин… кто-то перехватил импульс в момент удара? А если…       — Ты бросил бы нас на съедение мозгоедам, не понадобись наша помощь, верно? — Шэдоухарт перебивает, делает шаг вперёд. Напугана. Благодарна. Но в ярости… оскорблена? — Тав для нас не менее важна, чем для тебя. Мы не чёртов инструмент, мы её…       «Союзники», — заканчивает за ней Император. Игнорирует гнев — не понимает. Горташ увёл тебя — нет его вины. Нужна их помощь — нет его вины. Их функция — участие в сражении с Ней. Личности важны для тебя — не для него. — «Союзники помогают в битве, когда в них есть необходимость. Сейчас — есть».       — Мы не союзники. Мы друзья, — резкий ответный выпад. Осуждает. Но что ещё? Тоска? Боль? — Но ты умер слишком давно, чтобы понять разницу.       Ты знаешь Шэдоухарт. Знаешь, почему так ярко горит эта тоска на её лице. Она ведь считает себя твоей защитницей. Твоим лекарем, твоей поддержкой, твоим щитом. Той, кто всегда встанет рядом, разделяя все риски, кто вдохновит или образумит, направит… или остановит. Она не хочет быть функцией, не хочет быть инструментом, который берут в руки лишь по нужде. Наверное, невыносима мысль, что друзья тебе могут больше не понадобится. Теперь.       Она и не представляет, насколько права. Эта правота тянет вниз холодным, давящим камнем осознания. Ты ни разу не вспомнила о них с тех пор, как вы расстались в трапезной Горташа. Ни разу не обратилась к их образам там, у Водоёма, когда твой разум цеплялся за остатки себя в надежде не сдать контроль. Имена, голоса, лица. Лагерь у реки, тепло костров, надёжность, близость — ты всё помнишь. Но резонанса больше нет.       Ты не заметила, как это изменилось. Не ощутила никакой утраты. Просто в какой-то момент нити натянулись и лопнули, не издав ни звука.

***

      Ты резко обрываешь контакт с разумом Гейла, вышвыривая вас обоих обратно в реальность: ничего полезного уже не извлечь. Тот отшатывается, прижав кулак ко лбу, и в последний миг ты ловишь эхо его мыслей. Неожиданно. Невежливо. Возмущение? Нет. Замешательство. Ведь ты прежде так не делала. Сердце волшебника быстро и натужно гоняет кровь. Он взбудоражен, мутный взгляд рассеянно мечется в пространстве: столько данных за секунды — это чересчур.       Тихо, судорожно выдохнув, ты морщишься от досады. Линейно. Долго. Затратно. Ноги мелко дрожат, в висках мощно пульсирует боль. Не хватает ресурсов. Тесно.       Оглядываешься на Императора. Тот лишь краем сознания следит за вашим разговором и вмешиваться явно не планирует: твоя армия — твоя ответственность и твой груз, здесь помочь нечем. Его же взгляд замер на Орфее, что медленно покачивается в своих цепях под силовым щитом. Напряжённые расчёты ещё идут: быстрые и слишком объёмные — ты не успеваешь, как ни пытаешься.       Вдруг разума касается его спокойствие, проникая повсюду, остужая перегретые вибрирующие нейроны — и воздуха становится больше, будто раздвинулись кости черепа и ты получила кусочек его простора. Мир обретает чёткость и глубину: пусть лишь временная передышка, но долго — тебе и не нужно. Ещё немного продержаться…       «Причина неудачи кроется не в камнях, — всплывают в сознании слова иллитида — плавным, ровным потоком они вливаются во все разумы сразу. Но за словами ты слышишь смыслы: они вспыхивают ярким светом и чистым звуком, пока Император считывает сомнения твоих спутников, выдавая ответы один за другим. — Не в месте, где всё произошло. Не в формулировке приказа. И не в воле того, кто его отдал. Единственной причиной было то, что ты, — взгляд останавливается на тебе, — недостаточно иллитид».       — Недостаточно? — Шэдоухарт давится вдохом, её голос вибрирует от яростного несогласия. — Какое это вообще имеет отношение к делу? Избранные даже не носили личинок!       «И потому проиграли с самого начала, — транслируешь ты. Слова звучат рвано, они похожи на короткие сухие плевки без интонаций и ритма. Вчерашний язык не даётся, будто никогда и не был твоим. Шэдоухарт странно смотрит на тебя, и неожиданно выражение её лица смягчается. — Делали то, что Она хотела».       «Нетерийский мозг своей вычислительной мощью превосходит обычного лидера колонии», — Император продолжает: долго, методично выстраивает безупречные цепочки причин и следствий, облекает истину в громоздкие линейные конструкции, которые могут переварить человеческие умы. Делает то, на что ты, по-видимому, станешь вновь способна ещё нескоро. — «Она просчитывает последствия любого выбора и любого действия до того, как оформится мысль. Она всегда будет уклоняться от атак. Всегда выстроит верную защиту. Чтобы это преодолеть, нужно мыслить многомерно — всеми вариантами сразу. Победа человека математически невозможна. Нужно мыслить, как иллитид».       Не просто мыслить. Нужно стать им. Ты трёшь висок, физически ощущая, как нервные импульсы спотыкаются друг о друга в черепной коробке. Сосуды раздуваются, исправно качая кровь, но её тепла и кислорода не хватает для аппетитов мозга. Ты чувствуешь, как закипает спинномозговая жидкость, запертая в узком канале позвоночника, как зудит кожа, не способная пропустить сквозь себя ни одного псионического разряда. Удушье. Ловушка для разума.       Разум пронзает горькая мысль: если бы всё завершилось раньше, ты бы не проиграла там, у Водоёма? Нет. Горташ не протянул бы руку иллитиду. Ты бы просто не дошла.       — Стало быть, чтобы подчинить мозг, нам просто нужен иллитид? — уточняет Астарион, склонив голову набок. Его взгляд на миг задерживается на твоих почерневших пальцах, но он тут же ёжится и переводит его на Императора. — Какая удача. У нас как раз есть один.       — Ты в своём уме? Готов доверить артефакт свежевателю разума? — Шэдоухарт резко разворачивается к нему. Ты ловишь её короткую заминку. Смысл вспыхивает в её разуме прежде, чем она успевает подавить мысль: этому свежевателю. — А я-то думала, из всех нас в тебе глупости меньше всего! — Дорогая, это не глупость, а здравый смысл! — эльф разводит руки в стороны, словно призывая в свидетели саму астральную пустоту. — Зачем кому-то становиться монстром… без обид, — короткий полупоклон в сторону равнодушного Императора, — если у нас в команде уже есть отличный вариант? Камни ведь не приросли к её руке?       — Ну, технически — нет, — отзывается Гейл; поднимает глаза на Астариона, старательно обходя твой силуэт. Лицо вновь спокойно, а взгляд обрёл острую лихорадочную чёткость, что всегда сопутствовала решению сложных проблем. Но тень непонимания лежит на его разуме: он до сих пор обрабатывает твой поступок. — Поодиночке камни инертны, это просто ключ. В кластере они обретают разум. Сами выбирают хозяина, но подчиняются его воле. Их нельзя отдать силой или снять с трупа — сила засыпает. Но камни можно передать добровольно… ну, если Тав считает, что оно того стоит…       «Тихо», — транслируешь ты. Импульс выходит резким. Голый нейронный разряд, вырвавшийся против воли, веером бьёт по всем сразу. Шэдоухарт замирает, словно от пощёчины, её губы сжимаются в линию. Гейл морщится, отступая ещё на шаг. Астарион смотрит так, будто видит тебя впервые. Ты пытаешься выровнять дыхание; этим по-прежнему тяжело управлять. — Я полностью ему доверяю. Я отдала бы камни. Но он не просит. Это сделаю я».       — Ты разве не слышала? — Астарион вскидывает брови, а голос его звучит выше обычного. Взгляд острый, настороженный. — Он же сказал, что только иллитид…       «Да, — киваешь ты и повторяешь: — Это сделаю я».       — Ты сейчас… ты… но зачем? — Астарион теряет слова. Его лицо — изломанная сетка недоумения и возмущения. Он мечется, ведь вы только что признали: нет смысла в цереморфозе, пока есть Император, желающий падения Абсолют не меньше вашего. Разочарование осязаемо. Для Астариона нет ничего важнее собственного «я», сохранности лица и воли. Твоя готовность к трансформации лишает его опоры. Добровольная гибель там, где можно выжить, в его мир не вписывается.       — И вовсе не «сейчас», Астарион, — жёстко возражает Шэдоухарт. Впервые с момента встречи поднимает взгляд и смотрит прямо тебе в лицо. Во взгляде обречённость… и решимость. Она пообещала своей хорошей подруге, что останется с ней до конца. Шэдоухарт не приняла и не смирилась, но обещание — сдержит. Ты всё-таки в ней не ошиблась. — Она не с нами уже давно. Расскажи правду. Мы всё ещё твои друзья.       А вот жалеть тебя она не обещала. Слова бьют больно, каждое — как затрещина. Ты смотришь в её глаза — и видишь вызов.       Камни всё равно твои. Никто не уйдёт, потому что некуда пойти: даже превратись ты в самого аболета, пока ты способна нанести удар, они останутся рядом. И Шэдоухарт это понимает не хуже тебя. Она отстаивает право Тав на честность: в отличие от тебя, она свою подругу знает. Ты слабо склоняешь голову — скорее спазм, чем кивок. Наверное, ты бы хотела, чтобы тебя запомнили настоящей, даже если возненавидят и не поймут. Хотела бы дать друзьям достойное прощание, даже если прощаться уже не с кем. Людям нужны эти бессмысленные ритуалы, чтобы было легче отпустить. Ты улыбнёшься напоследок — как умеешь.       Шэдоухарт быстрым чеканным шагом идёт к выходу из пещеры. Помедлив, Астарион, не оглядываясь, следует за ней. Гейл смотрит на тебя — растерянно, с немым вопросом. Тихий вздох — и он, качая головой, уходит последним.       Только сейчас приходит понимание: всё это время тело стояло в одной позе, и сейчас оно сковано, почти не слушается. Ты порываешься сделать шаг, но тут же замираешь, вспомнив: земля не нужна. Всё, что нужно — один порыв воли. С расстоянием гул расчётов стихает, а холодное спокойствие, наполнявшее разум, тает. Уходить тяжело. Но ментальное поле непрерывно давит своей массой, и очередной импульс получает мгновенный ответ. Он здесь. Напоследок ты с трудом поворачиваешь голову. Закоченевшие мышцы уже почти не слушаются, но всё же удаётся краем взгляда поймать его силуэт: Император уже вернулся к Орфею, снова погрузился в перспективы грядущего боя. Всё внимание — туда, без остатка, слишком мало времени осталось, чтобы завершить расчёт.       — …необязательно становиться иллитидом! Я просто активирую сферу, и…       Вне пещеры голос Гейла звучит глухо. Слова теряются в незримых волнах астрального моря — кажется, будто сами скалы поглотили звук, не оставив вам даже смутного эха.       — Всё гонишься за прощением Мистры? — ядовито бросает Астарион. В его разуме бурлит раздражение: спутники сегодня уж слишком расположены к самоубийству. Если твоё решение вызвало у него лишь холодное разочарование, — теперь ты уверена в этом до последнего импульса, — то слова Гейла порождают настоящий протест и… обиду. Вспышка этой детской острой эмоции кажется почти нелепой в астральном безмолвии. — Паршивый план. Замена одной жизни на другую — с той лишь разницей, что ты погибнешь окончательно, и даже иллитидского отродья не останется. Но если не жалеешь себя, то хоть о городе подумай.       — Ничего с ним не станет! — Гейл обрывает эльфа коротким раздражённым жестом. Старый спор: видно, как эта мысль — затёртая, многократно пройденная — с готовностью всплывает в его сознании. Ты столько пропустила… разум обдаёт холодным сквозняком горечи. Их голоса, проблемы, страхи — всё стало фоновым шумом задолго до этого дня. — Я телепортирую…       — Кого? — Астарион повышает голос, но пространство беспощадно гасит звук, сводя на нет весь эффект. Его пальцы суетливо постукивают по бедру в опасной близости от кинжала. — И куда? Ты ведь говорил, что взрыв сотрёт к чертям половину Побережья. Я-то думал, мы спасаем Фаэрун. Хотя не поспоришь, это похоронит иллитидское вторжение, — эльф хмыкает и тихо добавляет: — Вместе с нами.       «Оставь это», — ты обрываешь разговор, вклиниваясь между ними. Остановиться вовремя стоит огромных усилий: у полёта своя инерция, которую мозг ещё не научился гасить инстинктивно. Приходится впечатывать себя в пустоту, навязывая неподатливому телу точку в пространстве. — «Глупость Декариоса» — для плана Б. Камни у нас, всё в силе», — взгляд переходит на Гейла. Этого мига хватает, чтобы маг замолчал, наткнувшись на твоё лицо. В его глазах — растерянность, и ты торопишься, пока она не превратилось в надежду.— «Нечего спасать. Цереморфоз почти завершён».       — Ты… — Гейл осекается, и его героическая осанка осыпается. Несколько секунд осознания — и взгляд становится острым и холодным, понятным: он упрощает тебя. Сейчас ты не друг, ты — явление. Он исследует тебя, подмечая каждую деталь, которую так слепо игнорировал с момента этой встречи. Потом он прикрывает глаза и кивает: едва заметно, самому себе. — Император не справился со стабилизацией процесса? Стоило ожидать… Но ты могла бы и сказать.       «Ты не сказал про Сферу, — напоминаешь ты. Плотный гудящий импульс, в котором нет упрёка, просто сухая констатация факта. Но Гейл вздрагивает, и взгляд его соскальзывает в сторону. — Не сразу».       — Мы были едва знакомы, — хмуро отвечает волшебник, поджав губы. — Я не знал, можно ли вам доверять. Но сейчас, после всего… скрывать подобное…       — Это неправда, Гейл, — возражение Шэдоухарт — как удар хлыста, резкий и со свистом. Доспех негромко лязгает: она встаёт рядом. Держит дистанцию, напряжена и скована. Смотрит прямо на Гейла, упрямо минуя твой взгляд, но всё же — встала рядом с тобой, по эту сторону тени. Её присутствие — разогретая солнцем скала, обтёсанная морем. Хочется прильнуть и затаиться. И пускай все волны бьются об неё… Губы трогает едва заметная улыбка, а внутри вспыхивает плотное и тягучее тепло. На мгновение. — Ты скрывал до последнего, пока это не стало слишком опасно для всех.       Гейлу нечего возразить, и порыв гаснет. Он не признался бы никогда, если бы от его тайны не зависели ваши жизни. Стыд за ошибку, за высокомерие и амбиции до сих пор отдаётся горечью в его разуме. Он боялся вашего презрения, боялся остаться один. И даже для правды выбрал момент, когда от него невозможно было отделаться. Память тотчас отвечает образом душных подземелий гоблинского лагеря. За спиной с тяжёлым скрипом наглухо смыкаются двери. Со всех сторон косится стража, с пиками и алебардами, с Её символами на шее. Запах крови, палёной шерсти, прогорклого жира… и вы — заложники его честности. Безупречный расчёт.       Сейчас он молчит так же, как тогда: припёртый к стене правдой, которую больше нечем крыть.       — Что ж, волшебник покрыт заслуженным позором. Давайте вернёмся к сути, — подаёт голос Астарион, пользуясь возникшей тишиной. Смотрит куда угодно — на Шэдоухарт, на скалы, даже на твои руки — но только не на лицо. — Защита, значит, сломалась. Может, и у нас теперь тоже отрастут щупальца?       «Нет», — отзываешься ты. Шэдоухарт вскидывает голову, ловя твой ответ привычным быстрым движением. Ваши взгляды случайно пересекаются, и в глазах жрицы ты вдруг замечаешь что-то знакомое, прежнее: в них осуждение мешается с насмешкой. Астарион… Слишком занят собственной жизнью, чтобы заметить чужую смерть. Но жрица тут же отворачивается, будто обожглась. — «Защита в порядке. Но от желания не скроет».       — О… — Астарион издаёт звук, похожий на смешок; картинно вскидывает брови, но насторожённость не уходит. Он коротко, но всё же смотрит тебе в глаза. — Значит, желания. Я правильно понял, что это не жертва на алтарь человечества, не трагический случай, а, как бы это назвать… такой выбор меню? — смешок прорывается высоким, почти визгливым хохотом.       За этим тянется тяжёлый шлейф разочарования, пыльного и тусклого, а чужая досада, то и дело вспыхивая, жарко жалит импульсами — один, второй, третий… Причина лежит на поверхности: ты сделала всё, чтобы каждого избавить от оков: от ложной веры, бывших хозяев, личных амбиций и ошибок прошлого, а сама… по доброй воле отказываешься от всего, что важно: мирских удовольствий, красоты и жизни, которую вы почти отвоевали. От Астариона веет горечью. Он, вампирское отродье, знает всё о ненависти и страхе окружающих, о том, как быть рабом своего голода и прятаться от солнечного света. Такого он не пожелал бы никому. А другу — тем более.       — Живи, как знаешь, дорогая, — на лицо наползает обычная маска из безразличия и беспечности. Плечи расслабляются, Астарион вскидывает голову и окидывает прохладным взглядом твоё застывшее в одной позе тело. — Ну, или существуй. Главное, что никто из нас не взорвётся. В конце концов, если ты не печёшься о свободе, то кто мы, чтобы о ней горевать.       — А душа? — осторожно напоминает Шэдоухарт. — О ней не стоит горевать?       — Да и к чёрту её! — Астарион рубит ладонью воздух, рассекая невидимую нить. Он отступает на шаг в сторону, подальше от тебя, бросает на Шэдоухарт насмешливый взгляд… и вдруг вспыхивает яростью, колючей и рваной. — Есть вещи и похуже, чем банальная утрата души. Бывает так, что сохранить её — оставить себе лишний орган, который можно мучить вечно.       Спор Астариону неинтересен: его ментальный фон внезапно разглаживается, лишается былых вспышек и искр — в одночасье, как гаснут свечи от порыва сквозняка. Он разворачивается на каблуках и стремительно, не оглядываясь, растворяется в полумраке пещеры.       Повисает неуютное молчание.       Гейл неподалёку неловко переминается с ноги на ногу, но не спешит следовать за спутником и лишь медленно согревает своим дыханием холодный астральный воздух. Хмурый взгляд волшебника направлен в пустоту, но вся эта терпеливость — просто видимость, ты слишком хорошо ощущаешь его тревожное и неровное присутствие.       Шэдоухарт до сих пор стоит рядом. Она молчит, а её страх, гнетущий и липкий, заполняет всё пространство между вами. Теперь, когда всё происходит прямо сейчас, настолько по-настоящему, Шэдоухарт больше не может обходить правду по касательной. Горячими, острыми искрами в ней выгорает последняя неизвестность, в которой ещё могла бы теплиться надежда. Больше нельзя прятаться за насущным; впереди только холодная чернота пещеры, где будет потеряно навсегда последнее, что осталось: твоё лицо. Ведь та, кому она обещала быть рядом, исчезла. С ней даже у тебя уже не осталось ничего общего.       Она дышит судорожно, хрипло; теряет секунду за секундой, перебирая в мыслях десятки вариантов фраз, которые придумала заранее, со всеми оттенками чувств: от гнева до горечи и ноющей тоски. Но сейчас и ей не даются слова: все они бесполезны и никогда не смогут вместить ни любовь, ни безысходность, ни эту абиссальную скорбь. Шэдоухарт молчит, беспомощно глядя в землю и до крови закусив губу. От неё веет такой пронзительной и обнажённой уязвимостью, что ты захлёбываешься в этом гуле подавленного невыплаканного горя. Её разум похож на открытую рану, где одновременно и кипит, и сворачивается кровь, и нет надежды, что само закроется. Волны страдания давят со всех сторон и беспощадно жалят твои нейроны.       «Знаю», — твоё слово звучит мягко и невесомо, как прикосновение пальцев к щеке, как шёпот, в котором живёт затухающее эхо привязанности и тепла. Всё, что внутри ещё не истлело, ты отдаёшь сейчас ей без остатка: тебе это больше не нужно, для этого… этих… ты даже не помнишь названий. Шэдоухарт сохранит их лучше.       Ещё остались какие-то силы. Ты выгрызаешь их у сломанного тела и накрываешь разум жрицы воспоминанием о тишине, в котором так тяжело и пусто, что ни для чего больше не остаётся места. Моментально пропадает весь её тягучий скрежет и перестаёт искрить пространство, больше не льются в твой разум чужие чувства. Но это дорого стоит. В глазах темнеет, и ты едва успеваешь удержать равновесие. Боль резко пульсирует в затылке; неровными прерывистыми волнами накатывает в виски шум крови, отчего-то не совпадая с тупыми ударами сердца о рёбра. Всё-таки ты что-то ещё видишь. Узкое пятно сиреневого света, в центре которого маячит размытая серая фигура жрицы. Лица не рассмотреть, но рисунок её мысли не спутать ни с чем.       Рука ломано дёргается, и отчаянно, мелко дрожат пальцы, которыми ты пытаешься нащупать рядом чужую ладонь. Не успеваешь — Шэдоухарт стремительно шагает вперёд и врезается в тебя, обхватив руками плечи. Она сжимает крепко, но осторожно, как хрупкий высохший кокон, который легко раздавить неловким движением. Ты замираешь, неловко водя ладонью по её бедру, на большее уже не хватает: вся воля уходит лишь на то, чтобы бесформенной грудой не рухнуть на землю прямо здесь.       Жрица выдерживает недолго. Может, ещё несколько мгновений она прижимается к тебе вплотную, а потом дыхание её сбивается. Дрожащие пальцы путаются в твоих волосах, в этой липкой массе, скользкой от пота и подсохшей крови, — она никак не может их освободить. Соскальзывают вниз по влажной шее, непрерывно сочащейся солёными каплями; то и дело натыкаются на раздутые чёрные вены, что сейчас тяжело вибрируют, переполненные густой горячей кровью — или чем бы она ни была. Вся кожа источает нездоровый жар, ничего общего не имеющий с мягким теплом жизни, и это пробивает даже через сталь брони, даже ты его чувствуешь в воздухе вокруг себя. Как же… душно…       Тело работает на износ, едва исполняя простейшие команды мозга… а тот требует всё больше и больше. Жрёт каждую кроху энергии, которой — ты чувствуешь — недостаёт даже чтобы просто думать.       Наконец Шэдоухарт вырывает ладонь, жмёт её к груди. Старается, до последнего не убирая с твоего плеча кончики пальцев другой руки, но всё же проигрывает борьбу отвращению и страху. Она резко отталкивается от тебя и с широко раскрытыми глазами пятится назад: сначала медленно, потом срывается на бег. Не остаётся даже эха от её шагов.       Небо и скалы размываются совсем, и ты закрываешь глаза в надежде удержать концентрацию. Пульсация крови болью отдаётся в зубах. Звук собственного дыхания кажется бесконечно далёким — но ты не можешь замереть в этой тишине, отключить рассудок и дать себе передышку. Гейл всё ещё здесь. Его присутствие — плотное, упорядоченное и странно тёплое; в нём смешивается тихий шелест книжных страниц и стройный ритм Плетения. Есть и хаотичный зуд тревоги, и мягкое давление внимания — тяжёлого, методичного, лишённого всякой суетливости. Это внимание человека, который сложил все разрозненные детали в единую понятную схему. Он долго молчал, обдумывая увиденное, и теперь в его разуме остался только один неразрешённый вопрос.       — Почему, Тав? — и вопрос звучит безжизненно. Ты не видишь в нём ни осуждения, ни злости или отвращения. Не видишь даже удивления — только тихую горечь. — Когда ты слушала эту силу, когда принимала её — ладно, я ещё могу понять, но… одно дело владеть силой, и совсем другое… — он запинается, подбирая слова. — Дать ей себя сожрать. Зачем ты позволила этому зайти так далеко?       В несколько шагов Гейл сокращает дистанцию и осторожно касается твоей руки — той, что ещё живая. Его кожа тёплая и сухая, прикосновение лёгкое, но всё равно кажется грубым вторжением, в отличие от искреннего и отчаянного порыва Шэдоухарт. Волшебник ведь не хочет утешить, попрощаться… Больше походит на жажду знания.       Ты медленно опускаешь взгляд на пальцы Гейла. Не можешь различить их в мутных пятнах, но чувствуешь, что, в отличие от Шэдоухарт, они уверенные и совсем не дрожат. Ты не монстр для него, скорее, загадка. Амбиции сильнее страха — и так было всегда. Но как ответить? Это не упаковать ни в какие слова.       «Посмотри. Увидишь», — импульсы короткие, слабые. Ты устала, и нет сил входить в чужой разум, свой бы удержать. Сбавляешь напряжение, полностью снимая для него ментальные барьеры. Преграды нет, пусть ищет ответы сам. Ты предупреждаешь напоследок: «Осторожно — там горячо».       Гейл собирается с мыслями, чуть сильнее сжимает руку и тянется навстречу, опасливо ощупывая путь. Он — тонкая и ледяная игла, что вонзается в плотный, вязкий сгусток расплавленного шлака. Всего на миг в разуме вспыхивает тонкий разряд боли, а после гаснет. Ты не чувствуешь внутри движения, не чувствуешь постороннего присутствия — только рваные вспышки чужих осознаний, которые тут же теряются в шуме крови. С трудом улавливаешь смазанные образы, которых касается внимание Гейла, тень его эмоций и где-то совсем вдалеке теряется эхо его крика.       Горячий хаос сводит его с ума, давление сжимает человеческую волю — и тесно так, что не сделать и вдоха в твоём раскалённом пространстве. Чужие мысли заходятся искрами и выгорают, как сухой пергамент. Гейл отшатывается — но не уходит, рукавом вытирает струйку крови под ноздрями и ныряет снова. Упрямый… Азарт сильнее боли — и так было всегда.       Здесь закатное солнце бликует на полированном доспехе. Внизу — человек на коленях, он что-то беззвучно шепчет, теребит амулет на шее; то и дело рвётся посмотреть в небо, но умоляющий взгляд всегда замирает на твоём лице. Он уже сдался, и больше не станет угрозой, но пощады не будет — клятва требует приговора. Клятва… какой же удобный щит! Смотри, что под ней — здесь жажда и тихое, постыдное признание, что это дарит покой. Со свистом меч рассекает воздух, бликует оранжевый свет. Взмах быстрый, и удар приходится точно в грудь, ведь ты никогда не наслаждалась чужой болью. Глухой стук, влажный треск лопнувших рёбер… мольба и ужас в чёрных глазах сменяется мёртвым блеском. Не первый и не последний, лишь один из многих других. А солнце такое же тёплое, как в день присяги…       Воспоминание неприятно колет изнутри. Дорога из тел слишком чёткая, и долга в этом нет. Никогда не было.       А вот пыльные руины брошенной деревни. Со стен летят стрелы, вонзаются во влажную землю под вашими ногами. Гоблин обнажает гнилые зубы, пика остро жалит в колено, и твой голос — неуверенный, но твёрдый — произносит: «Я — Верная». Едкий страх омерзительного существа. Его приторное уважение. Короткое касание его разума, примитивного и тёмного, взрывается ослепительным светом, — как первый в жизни взгляд на мир. Ты ожидаешь мутных образов, быть может, текста мыслей, но здесь — целый океан чужого бытия. Запахи кислого пойла, повсюду дымятся костры, а зубы вгрызаются в копчёное ухо… Вот память о холодной камере, где рука швыряет камни в огромного медведя — и ехидное злорадство в громком смехе. А вот высокая и тощая эльфийка с красным взглядом: снова недовольна, снова будут розги. Нужно слушать, нельзя ошибаться!       Здесь всё сразу, без перевода и без языка. Впервые жажда отступает, вытесняется восторгом. Этот глоток только первый, но ты уже знаешь — будет и ещё.       Всё заливает сиреневый свет. Ты падаешь в астральное море, в облака газа и света. Пространство разума, просторного и объёмного, где не имеет значения тело, лишь вектор воли. Мысль — и расстояние исчезает, реальность сгибается. Ты не видишь мир, ты и есть этот мир. Не летишь — расширяешься до пределов. Не познаёшь — становишься.       Чужое сознание проваливается вглубь. Повсюду здесь — он. Пророс в саму твою структуру и пронзает каждый нерв беззвучным ледяным покоем. Мысль касается мысли, и всё отзывается эхом, каждый импульс находит ответ. Здесь нота рождается и отражается, возвращается громче и чище. Ты видишь, и тебя могут видеть в ответ — до самого дна, всю, как есть…       Ледяная игла человеческого сознания трещит, грозит вот-вот сломаться пополам: слишком много для одной секунды — и слишком горячо. Ты с трудом выдёргиваешь руку и слабо толкаешь Гейла от себя, едва не падая следом. Он пошатывается, делает пару нетвёрдых шагов назад и тяжело приваливается к скале, едва по ней не сползая. В молчании слышно только его громкое хлюпающее дыхание. Ты ждёшь, бездумно глядя в сторону — сил на мысли не осталось, едва хватает на то, чтобы стоять прямо.       Точно, нужно дышать… Ты всё чаще забываешь это делать.       Хорошо хоть сердце ещё может биться само.       — Мистра… никогда не давала мне и… доли этого, — Гейл с трудом выдавливает из себя слова. В его разуме фонит иррациональная, едкая зависть, которую невозможно спутать ни с чем другим; ты считываешь это как пульсирующий ритм — вечный холод богини и её недостижимый идеал. Гейл жаждал равенства, но так и не сумел добиться. И пусть своё ты обрела в бездне — сути это не меняет. — Что ж, ты переиграла меня в честности перед собой. Полагаю… для тебя это соразмерный обмен. Бесстрашно, Тав.       «Неправда, — транслируешь ты, находя взглядом его тёмный силуэт. Немое горло перехватывает спазмом, а ещё живая рука сжимается в кулак. Озноб пробивает тело насквозь, и ты резко втягиваешь воздух сквозь давно пересохшие губы. Тело тебя больше не слышит… и всё ещё вопит о спасении. — Очень страшно».       — Ты отдаёшь больше, чем готов был пожертвовать я, — тихо произносит Гейл, и ты не уверена до конца, потому что волшебник и сам не знает — о взрыве нетерийской ли сферы его слова, или о чём-то другом. — Знаешь… — в его голосе вдруг слышится улыбка, едва ощутимая смена тембра. Сознание его изучает сейчас едва заметное золотистое тепло, как летний рассвет в прозрачной утренней дымке. — Я слышал, все иллитиды рождаются с доминирующим инстинктом самосохранения. Во всяком случае, мне больше не придётся бояться, что ты совершишь какую-то глупость.       «Не прощаешься, — с неожиданным удивлением констатируешь ты, и это наблюдение отдаётся короткой вспышкой тепла. — Спасибо. Ты… хороший друг».       Едва не вырывается вместо этого «ценный союзник», но в последний момент ты успеваешь скорректировать сигнал, когда вспоминаешь нужное слово. В мыслях, что теперь выражаются на языке образов и чистых смыслов, ты не можешь различить эти понятия: вместе с ними приходят идеи об обещаниях и компромиссах, о помощи и ожидании доверия, а не удара в спину — хотя бы до тех пор, пока есть общий интерес. Разницы нет никакой. И ты не видишь никакого смысла в неточном и странном слове, старое значение которого… уже не можешь ощутить. И даже не можешь вспомнить. Но всё ещё помнишь, каким важным оно было для них. Для Гейла, который, похоже, по-прежнему зовёт тебя… другом.       Разочаровывает то, как много значения придаётся словам, и как мало содержания за ними видят на самом деле.       — Так ты теперь тоже выберешь себе новое имя? — спрашивает Гейл, вспышкой заклинания очищая своё лицо: с бледного пятна исчезают багровые акценты. — Если что, я готов предложить несколько неплохих вариантов…       «Старое — тоже подходит, — отзываешься ты. — Всё равно ненастоящее».       Рядом слышится короткий, сухой смешок в нос.       «Я не назвала бы настоящее… кому попало», — ты медленно, рывками растягиваешь онемевшие губы в улыбке. Тяжело и чуждо, будто надеваешь маску, но на самом деле она только что слетела. Ты выплёскиваешь в разум Гейла рваный калейдоскоп образов. Сумасшедший с большой дороги, что бросается с ножом при первой встрече. Портальный фокусник с высокопарными любезностями. Угрюмая девица с чёлкой, готовая убить за артефакт… На мгновение повисает тишина, а потом её раскалывает громкий искренний смех.       — Кучка подозрительных неудачников, — выдыхает Гейл. Постепенно голос и силуэт смещаются ближе к пещере, и ты осторожно разворачиваешься вслед за ним. — Согласен, тот ещё сброд. Ладно, что ж… там и так все нервничают. Давай вернёмся к остальным.                    Волшебник быстро скрывается из виду — походка лёгкая, пружинистая; в ней не чувствуется больше былой неловкости или тревоги. Ты следуешь за ним; держать равновесие даже в полёте удаётся уже с трудом, и ботинки то и дело со скрежетом задевают камень. Движешься почти вслепую, перед глазами серая муть, и только вдали слабо мерцает силовой щит над гитьянки. Ты, скорее, ощущаешь, чем можешь рассмотреть: вот Астарион замер в стороне, расслабленно прислонившись к скале, — показная невозмутимость, обёртка для назойливо гудящей тревоги. Вот Шэдоухарт цепляется за свои локти, возвышаясь в центре, — надменность и упрямство погрязают в глубокой печали. Гейл рядом с ней, в нём нетерпение и любопытство; он единственный сейчас не шумит, — тихая работа слаженного механизма. Чужая воля аккуратно вмешивается в управление полётом, подхватывая твой крен и направляя движения — и напряжение в затылке быстро спадает, когда исчезает необходимость бороться с пространством. Мягкий толчок заставляет замереть на месте. Впереди — яркий сгусток уверенности и спокойствия, а поток его мысли снова плавный. Император закончил расчёты.       «Настало время поглотить силу Орфея, — объявляет он, не ждя вопросов. — Принципы использования станут понятны, когда ты усвоишь его память».       Проблеск сомнения — и ты выхватываешь взглядом круглое пятно сбоку от Императора. Силовой щит слабо гудит и потрескивает, а внутри — чёрный вакуум подавленной воли, полное отсутствие света.       «Причина?» — мысль бьёт мгновенно, спрессованная в единый импульс чистого смысла. Вспышка образа: рука с астральной призмой. Металл артефакта холодный, но внутри пылает раскалённое добела ядро. Призма — объект: можно передать, спрятать, уничтожить. Неуязвимая капсула. Ресурс, оружие… убежище. Инструмент контроля. Предмет торга. — «Живой Орфей — вариативность. Защита стабильна. Смена плана — риск».       «Внешняя защита — уязвимость», — тут же получаешь ты в ответ, и тяжёлый взгляд Императора давлением ложится на разум; он приносит с собой знакомые образы, что проходят сейчас через чужой опыт и чужой страх. Корона Карсуса, вросшая в багровую плоть, фиолетовые искры бегут по нервам. Встреча неизбежная — на Её условиях. Знает, что вы придёте. Отследит. Ещё образ: ты одна, и нетерийская звезда вращается над бледной ладонью, яростно пульсирует… но ты не замечаешь. Ты — новая нота в старой симфонии, и весь мир теперь звучит Её шёпотом. Рука тянется вперёд, но не твоя рука — Её. Не твои камни — Её. Ты орудие чужой воли, чужой голос без собственной мысли… — «Нетерийский мозг — сильнее Влаакит. Умнее Горташа. Разорвёт связь с призмой — или со мной. Проиграем».       «Убрать посредника. Стать источником, — киваешь ты и резко выталкиваешь образы из своего сознания. Этого — не будет. — Принято».       «Так — смогу покинуть призму. Пойду с тобой — к Ней», — продолжает Император, и ты невольно вздрагиваешь.       Внутри поднимается жаркая волна, и горячий, плотный восторг сбивает дыхание. Образ Верхнего города… белые стены, свежесть изумрудных листьев, и кожу покалывает от чувства опасности — но ты не одна. Рядом он. Уже не голос в голове, не долгожданный сон — знакомый силуэт и присутствие на самом деле реальны. Барьера нет. Задержки нет. Единый массив на поле боя — ты и мечтать о таком не смела. Псионический танец, где ваши атаки, слаженные и точные, идеально дополняют друг друга.       Но незаметно и нежданно в эту яркую фантазию просачивается страх, отравляет её. Нетерийский мозг покинул водоём под городом и теперь будет действовать в полную силу. Ты видела его, ты знаешь. Вне призмы опасно! Нестабильный мир, где бесконечность условий сменяет друг друга. Расчёт без гарантий.       Ты думала, что то воспоминание ушло и успокоилось, что тот момент остался в прошлом… но не ушло, и снова — или до сих пор? — гложет пустотой внутри. Отсутствием и тишиной. Нет. Нет-нет-нет. Не потерять сигнал. Только не снова.       Ты вздрагиваешь, в мгновении рвёшься к сознанию Императора — и тут же приходит ответ.              Поток хаотичных импульсов гасится о мягкое встречное давление: «Не крепость — тюрьма».       Короткий всплеск чужих образов окружает, завладевает вниманием и оттесняет твой страх. Янтарь с застывшей мухой — безопасная, но мёртвая клетка. Замочная скважина — мир твоими глазами. Не звук — лишь его эхо. Отражение без лица.       Ты видишь это: вот Нетерийский мозг падает в море, Она обращается в ничто. «Сегодня» превращается в «завтра». Это — оправданный риск.       «Одну — не отпущу», — в этом импульсе Императора звенит холодная очевидность. Решимость, что не терпит возражений. Тех, кто сейчас стоит за твоей спиной, он, иллитид, не принимает в расчёт. Да, они могут звать себя друзьями, могут быть верными спутниками… но равными — никогда. Люди. Разве что питомцы. Хрупкие и ограниченные, полезный, но временный актив. Нестабильные переменные, которыми можно пренебречь.       Для него. А… для тебя?       Протест проходит рябью по сознанию и затухает, не дойдя до границ. Привычка. Память о чувствах без отклика и тепла, помехи и шум, что искажают суть. Друзья. Нужны ли? А может, ты просто хочешь, чтобы они шли, куда скажешь? Делали, что велишь? Молча и без лишних споров, без попыток играть в мораль.       Ты до сих пор не знаешь, и потому — молчишь.       «Решение — опасно. Есть последствие. Верные Орфею гиты — найдут. Заставят нести ответ. Не убьют — сломают».       Император тебя не жалеет, мысли не смягчает — и они отдаются внутри зацикленным криком и хрустом вывернутых костей. Раздирающей болью стали и жарким шипением палёной плоти. Липкими пальцами, рвущими мысли… Бесконечным, пульсирующим «после».       «Я. Не отдам тебя им».       Твоя жизнь, свобода, цельность — его единственная константа. Потерять это значит потерять себя. Воля Императора обволакивает, отсекая все угрозы, что были, есть и могут ещё случиться: он готов на любые жертвы, лишь бы сохранить твою жизнь и свободу, неприкасаемость твоего тела и разума. Твоё самосознание. Это даже не обещание — аксиома. Он не доверит твою защиту горстке людей, эта задача принадлежит только ему — и всегда будет так.       — «Поглотить силу», — Астарион пробует слова на вкус, растягивая слоги. Сухой шорох подошв: он подходит ближе, и мутное пятно склоняется над цепями Орфея. — Звучит пугающе возвышенно. Но давайте оставим метафоры для мемуаров Гейла. Что конкретно ты собираешься сделать с нашим астральным высочеством?       «Съесть его мозг», — транслируешь ты. Предельно честно — время метафор и правда прошло. Слова выходят ровными, мысль больше не рождает ни замешательства, ни отвращения, но биология — всё равно предаёт. Внутренности скручивает тугим, ледяным узлом, а к горлу подкатывает едкая, горячая волна тошноты. Ты задерживаешь дыхание в попытках совладать с телом, ещё помнящем о старых табу. Гитьянки перед тобой — критически важный ресурс, и в голове царит холодная ясность, но пальцы мелко и позорно дрожат от животного ужаса перед тем, что ты совершишь.       — Что ж… голова принца Кометы на день рождения — поистине императорский подарок, — говорит Астарион после короткого молчания. Голос звучит буднично, плоско, но за воем тревоги почти не слышны слова. — Хотя я предпочёл бы бутылочку «Блинденстонского розового»…       Небрежно брошенные, даже шутливые слова цепляют внимание. Ты напрягаешься и замираешь, ощущая, как прилила к щекам кровь. Астарион и не представляет, насколько он на самом деле прав. Орфей никогда не был просто средством победы над Ней, не был просто временной защитой от угрозы трансформации, он... ты ведь сама недавно думала о том, что никогда не пропадёт угроза оказаться под влиянием Старшего мозга, даже если Её не станет. А Орфей... он уникальный долгосрочный ресурс, пожизненный щит от любого из них. Ты сможешь спокойно ходить по Подземью, сможешь войти в любой иллитидский город — и выйти, не понеся потерь. И этот ресурс Император отдаёт тебе. Безвозвратно. Он ставит жизнь, свободу, само будущее, всё, что имеет ценность — на тебя одну. О нет, это не просто «подарок» — признание того, что «Вы» действительно существуете, существуете не только сегодня. Уверенность… нет, знание о том, что и после победы ты останешься здесь, обеспечить его безопасность.       Невозможно, верно? Никто не делает так. Немыслимый риск.       Но Император тоже не хочет быть единицей, и это — его шаг. А тебе пора сделать свой. Время вышло.       — Почему она? — чья-то подозрительность фонит тонким стрёкотом. Скрип кожи, звон кольчуги: это Шэдоухарт тяжело подаётся вперёд. Вызывающий выпад адресован вовсе не тебе — с тобой она уже закончила. — Почему не ты? Снова прячешься за чужой спиной?..       — Полагаю, это вопрос безопасности нетерийского артефакта, — голос Гейла перебивает её опасную дерзость. Шаги волшебника звучат монотонно и ритмично, слова текут размеренно, усыпляют внимание. — Не забывайте, Абсолют не может просто убить Тав и отнять камни. Ей нужен прямой контроль, чтобы вынудить…       Голос Гейла окончательно сливается в неразборчивый шум без единого смысла. Твои веки налились свинцом, и глаза не выдерживают, закрываются. Больше нету сил, энергии… просто чтобы быть.       Липкий горячий пот каплями бежит по лицу; от этого жара даже воздух вокруг дрожит. Какофония тела крошит рассудок: быстрое сбивчивое чавканье в груди, хриплое клокотание дыхания, тонкий и навязчивый визг, сверлящий череп изнутри. Бьют по жилам короткие судороги, и зубы со скрежетом стучат друг о друга. Всё внутри кипит от напряжения: каждая клетка вибрирует на грани разрушения, захлёбывается от энергии, которой не хватает тебе. Это давление сырого вещества жизни, оно натягивает кожу и выжимает глаза, а ты заперта в мгновеньи перед взрывом; стоишь здесь — прикованная невидимой цепью в этом пространстве без времени, в царстве постоянства, где невозможны ни перемены, ни взросление, ни эволюция.       «Помоги», — давление врывается в разум Императора — не просьбой, сигналом бедствия на грани вздоха. Времени нет. Тесно.       Он ждал, когда ты сама позовёшь. Ты имеешь право перейти этот рубеж без долгов и сожалений о том, что остаётся за спиной. У Императора этой возможности не оказалось — там, в Лунных башнях, многие годы назад. Его цереморфоз был случайностью, лишившей имени, грубым насилием, за которым последовали годы безголосого рабства. Он слишком хорошо знает, как это: быть сломленным и перекроенным против воли, и не желает тебе такого рождения.       Император очень медленно склоняет голову, и сквозь марево внутреннего жара ты считываешь его тяжёлое звенящее оцепенение. Даже сейчас, когда отступить уже невозможно, когда твоё тело буквально неспособно солгать, он всё ещё до конца не верит, что ты действительно это сделаешь. Такого просто не случается в мире, где любое существо цепляется за жизнь и держится за душу. Твой выбор похож на божественное откровение, в которое невозможно поверить, не увидев своими глазами.       «Я забрал её с наутилоида. Надеялся — пригодится», — иллитид осторожно разжимает твою ладонь и вкладывает в неё это.       Влажный, скользкий клубочек беспокойно мечется и пульсирует так яростно, что вибрации отдаются в костях голодным ритмом чужой жизни. Острые зубки впиваются в кожу, и руку до основания пронзает ледяной разряд. Липкие и пугающе сильные усики тебя исследуют, оплетают пальцы, то и дело тянут за них. Ты резко сжимаешь кулак, заставляя существо тревожно замереть в густом всплеске холодной слизи. Ты сильнее.       Сейчас это не чудовище и не паразит, не завоеватель, как ты считала прежде — квинтэссенция иной жизни, что послужит топливом твоей трансформаци. Всё, чем эта личинка могла бы стать, все её непрожитые годы — сейчас сгорит, чтобы вскрыть твою оболочку. Внутри, под облегчением и странным предвкушением, всплывают недавние слова Императора: «рождение всегда проходит через разрушение». Но первой разрушишься не ты.       Личинка под пальцами снова тревожно дёргается: ты стала совсем другой, но она узнаёт рисунок твоего разума, узнаёт и ментальное поле. Когда-то в прошлом вы были в одной точке. Когда-то… совсем недавно.       Наутилоид. Визжащий скрежет металла и влажный хруст плоти, ритмичная агония стали и мяса, сплавленных в один хрипящий, лязгающий ком. Всё вращается, гравитация сходит с ума, и от каждой ударной волны протяжно стонет твоя капсула — но не разваливается и не даёт выбраться. Раскатистый рёв звучит совсем близко. В поле зрения врывается силуэт, и высокая фигура рывком склоняется над бассейном: широкий воротник, тяжёлый плащ, торопливые, но точные движения. Янтарный свет резко очерчивает лицо, под которым хаотично извиваются щупальца. Рёв уже прямо под ухом, рыжее пламя врывается внутрь сквозь брешь в обшивке. Гитьянки! Драконы… Пламя лижет солевой раствор, тот вспыхивает, будто масло. Свет выжигает глаза, и ты смыкаешь веки — но ещё успеваешь поймать сиреневый блик. Астральный портал.       Он. Иллитид, в котором ты сейчас легко узнаёшь Императора, тратит драгоценные мгновенья, чтобы выхватить у огненной стихии последнюю из личинок… эту. Корабль мотает в предсмертных судорогах, драконы рвут обшивку, но он медлит, и в его нелогичном поступке нет никакого плана. Это не было необходимо для победы над Ней — только тем, чего хотел он сам.       «Уйдите, — короткое требовательное слово выброшено в пространство, без направления и без цели. Ты сама его не слышишь — за сумбуром своего тела, воем чужих эмоций, биением иномирной псионической мощи в ладони. Всё плывёт. Последние крохи силы влиты в одну задачу: не позволить руке разжаться. — Не оборачивайтесь. Ни за что».       Это последняя задача на рубеже, за которым прежняя Тав окончательно перестанет существовать, последняя воля… последний приказ командира. Пришёл твой черёд прощаться.       Ты просишь об этом не для себя — для тех, кто тебя ценил, делил с тобой лагерь и прикрывал спину… для тех, кто будет потом вспоминать. Так пусть их память сохранит тебя такой: изломанной и измождённой, но всё-таки эльфийкой. Пусть останется им образ друга, не осквернённый кошмаром трансформации, останется лицо — искажённое и застывшее, но её. Их Тав.       Ты не слышишь ответов, не чувствуешь согласия. Все сигналы сейчас наслаиваются, тонут друг в друге, смешиваясь в грязный шум — без структуры и ритма. Режущий свист опасности прошивает нутро насквозь, когда в ментальном пространстве тихо вспыхивает чьё-то намерение. Кто-то застыл на месте, но мышцы покалывает от запертого в них порыва сорваться с места, нарушить дистанцию — и прикоснуться в последний раз, пока ещё есть плечо. Может быть, остановить… Крошечное чужое движение, лишь глубокий вдох и лёгкий наклон вперёд — и инстинкт срабатывает раньше мысли. Ты выбрасываешь накопленную мощь короткой бесцельной волной, выметая неслучившееся вторжение из своего поля. От этого усилия в голове разливается дробящая боль. Но опасного намерения больше нет.       Но вот проходит секунда, другая, и внешнее давление наконец спадает. Затихают вдалеке шаги, и громкие источники помех вымываются из восприятия. Но один раскалённый гвоздь, пропитанный густым страданием, так и остаётся забитым в пространство; неподвижная точка боли, скованная собственным упрямством. Шэдоухарт до сих пор рядом… как и обещала — до конца.       Когда совсем стихает гул чужих эмоций, присутствие Императора становится невыносимым. Масок нет, и всякий контроль утрачен. Стройная, красивая структура его мыслей трескается, обнажая пульсирующий под ней неуправляемый хаос. Псионическим пожаром полыхает его ментальное поле. Бьёт по твоим нервам всплесками лихорадочного торжества. Иллитид не сводит с тебя взгляда, жадно всматривается в твой раскалённый разум, что глухо вибрирует от каждого нового шевеления мысли. Судорожное сплетение его щупалец ты чувствуешь, как своё собственное, и не нужно видеть даже, как они, нетерпеливые и беспокойные, бьются в такт твоему пульсу и тянутся навстречу.       Но Император слишком тебе открыт, и слишком хорошо видна под восторгом эта чёрная воронка ужаса. Он помнит всё, до последнего импульса боли; знает всё, что ожидает за этим порогом. Знает — через миг оборвётся связь, и ты останешься одна без света, без звука и без координат… в т-и-ш-и-н-е.       Масок действительно нет — и даже от себя самого. Ненасытное, хищное предвкушение вгрызается в твоё сознание, пропитывая его насквозь. Это сакральный голод по равному, яростная жажда твоего рождения. Протяжный зов, что манит за собой туда, где с визгом рвущихся нервов последние различия между вами будут стёрты. Возвращайся ко мне. Я буду здесь.       Ты вдыхаешь его, как кислород. Один вдох, второй, ещё один… и каждый, как последний. Но достаточно не будет никогда. Короткий осторожный импульс уходит к сознанию Императора и находит ответ даже раньше, чем достигает цели. Он будет з-д-е-с-ь.       Ты сжимаешь кулак до конца, до хруста хитина под пальцами и жгучей вспышки исступлённой боли. Дрожащая искра чужого разума захлёбывается в твоём приказе, всасывается в кожу — и гаснет, отравляя кровь.       Всё — его присутствие, чужая скорбь, эфирный звон Астрального плана — тонет в белом шуме.       Секунда — и гортань спадается, и новый вдох превращается в тупой сипящий хрип. Ты впиваешься пальцами в пластины брони, пытаешься отодрать обитый тканью металл от горла, но ослабевшие пальцы лишь бесполезно мажут по раскалённой липкой коже. Едкий пот ручьями извергается из пор, он заливает глаза и забивается в углы рта — горьковатый мутный вкус мгновенно отзывается рвотным спазмом. Всё рвётся из тебя наружу. Даже сама кровь, что обратилась густой разогретой смолой, давит в вены изнутри, с трудом продираясь к сердцу. Не выходит вдохнуть, и в груди всё забито какой-то дрянью… Влажно, невыносимо душно, ты медленно варишься в собственном теле! Кожа как будто тает, истончается и натягивается до прозрачного глянца, излучает в пространство тяжёлый, изнуряющий жар.       Сердце колотится так быстро, что его слабые натужные удары сливаются в единую вибрирующую трель, которая болезненным гулом отдаётся в распухшей голове. Этот организм не понимает, что происходит. Все его органы чувств кричат о том, что ты умираешь, захлёбываются в потоках электрического ужаса, и тебя трясёт от презрения к этой мясной оболочке — она смеет сопротивляться, цепляется за ненужные, отжившие своё структуры! Презрение мешается с первобытным, животным страхом, но ты не забываешь: он ненастоящий и тебе не принадлежит. Это только конвульсии старого тела, судорожная мольба старых потрохов: бежать, скулить, любой ценой остановить эту пытку. Визжащий сгусток нервов уже приговорён к забвению, и ты не дашь ему воли. Совсем скоро не останется ничего, что не было бы подчинено твоей власти.       Но сейчас это тело — единственная реальность. Чужое, вопящее, омерзительное мясо всё ещё считает себя тобой, и эта заживо гниющая клетка истязает тебя за предательство. В последний раз.       Неожиданно, в одно мгновенье, вспыхивает боль, разрывается в каждом нерве: будто невидимые крючья впились под кожу и рванули её разом, обнажая склизкую желеобразную плоть. Все конечности наливаются холодом и отнимаются, все пальцы превращаются в бесполезные мёртвые отростки — ни пошевелить, ни сжать. Воспалённые глаза сквозь рваную завесу спутанных волос едва различают, как бледно-розовая блестящая кожа судорожно прижатой к груди ладони бледнеет и сереет, становясь почти прозрачной. Внутри что-то обрывается. Тело скручивает пополам, и изо рта с клокочущим хрипом раз за разом исторгаются потоки вязкой чёрной крови; она пузырится, вынося наружу ошмётки сырой плоти и последние остатки зубов. Опухший язык натыкается на размягчённые, сочащиеся сукровицей дёсны, и это хуже боли: нутро в ужасе сжимается в новых рвотных спазмах. Ноги не держат. Грохот доспеха режет слух, когда колени с сухим стуком бьются о камни. Ты давишься кровью: она хлещет из носа и глаз, превращая лицо в сплошную горячую маску.       Глаза — бесполезные студенистые комья — живут собственной лихорадочной жизнью. Они хаотично болтаются под кожей век, и каждое их движение отзывается влажным хрустом в раскисших, податливых глазницах. Связи оборваны — больше нет нервов, позволяющих видеть. Темнота.       Больше нету ни верха, ни низа. Что-то лопается под напором густого горячего вакуума, и звуки тонут в маслянистом гуле, а затем… тишина. Самая изумительная тишина в твоей жизни.       Ты отрезана от реальности. Вышвырнута из пространства и времени без единого органа чувств — и только боль доказывает, что ты вообще до сих пор жива. Наедине с распадающимся телом, где ты ничего уже не решаешь. Ты просто материал.       Тысячи раскалённых игл вонзаются в голову, поражая кожу нестерпимым зудом. Ты проводишь ладонью по макушке и затылку и чувствуешь: цепляясь за пальцы, целые пряди слипшихся волос слезают вместе с лоскутами кожи, обнажая кости, покрытые склизким кровавым налётом. Кругами по ним расходится вибрация. От резкого разрыва дёргается голова… Толчок — это дробятся кости возле лба, и трещины стремительно ветвятся, прорастая вглубь. Ударной волной костяное крошево вышвыривает прочь. Ей вторит агрессивное давление массы. Мозг выдавливается сквозь бреши, расправляется и обретает свою полную форму. Новые доли туго набухают, пока извилины судорожно разворачиваются в своём окончательном, чудовищном объёме. Жестокая головная боль впервые за вечность стихает — а одновременно с этим рождается и обещанный простор. Сознание больше не заперто в тесном ящике, и мысли наконец растекаются свободно, во всей своей глубине, во всём безграничном масштабе.       Ты не можешь удержаться. Осторожно, только на секунду, только кончиками пальцев касаешься этой упругой массы, очерчиваешь углубления — и, может быть, единственный раз в жизни, сквозь искры и разноцветные пятна в несуществующих уже глазах, можешь потрогать собственные мысли. Другой такой возможности не будет. Так странно, как же это… Холодные и склизкие, дрожащие и тонкие; то ли паутина, то ли сеть — и не понять, а мысли это или твои собственные нервы? А есть ли нервы? А если…       Касаться становится невыносимым, и ты отдёргиваешь руки — они опадают и с силой бьются о бёдра. Мозговое вещество сейчас кажется таким глубоко беззащитным! От внешнего мира его отделяет одна лишь влажная ткань оболочки и слой густой холодной слизи.       Ты существуешь. Осознание собственного «я» вспыхивает с такой яростной силой, что всё естество наполняет первобытная эйфория.       …но это длится только миг. Боль перемалывает ликование. Каждую жилу и каждый нерв выдирают из мяса резко, по одному и все разом. Вены повсюду набухают, а кровь, чёрная тягучая кровь в них раздумается пузырями и тяжело лопается с тупыми всплесками. Гнилыми нитями расслаиваются мышцы, отмирают и выкручивают тело ломаными рывками. Суставы распадаются, рассыпаются хрящи, и тело, лишившись последней опоры, валится набок.       Болит так, что хочется кричать, но больше нечем — голосовые связки давно размякли и растворились в густом хлюпающем месиве. Горло заплыло вязкой слизью, и только беспорядочные хрипы сотрясают грудь — и мутная кровавая пена. Ты застываешь в судороге с пустыми глазницами и распахнутым беззубым ртом в горячем чавкающем разливе собственной крови.       Сознание впаяно в каждую клетку, заражаясь насильственным знанием обо всём, что происходит внутри этого разваливающегося тела. Прямо сейчас повсюду рушатся последние внутренние связи, растворяются и вскипают ткани давно уже погибших органов. Там, в герметичном коконе из спёкшихся мышц и костей, ты превращаешься в булькающий субстрат, в живой кисель, который расползается сгустками, чтобы тут же слепиться в нечто иное. Грудь содрогается от резких толчков — это старые человеческие рёбра ломаются, крошатся и мгновенно срастаются вновь, вытягиваясь в узкий костяной короб. С глухим ударом, разрывая плоть, расходятся в стороны кости таза. Вот по спине проходит волна судорожной дрожи, когда острые обломки пробивают кожу изнутри: это хребет, изгибаясь, меняет свою структуру, и ты выгибаешься за ним, никак не контролируя движение. Связки лопаются с натяжением струн, отдаваясь в тело изнуряющей вибрацией. С неслышным стуком треском, которые ты чувствуешь изнутри, удлиняются и истончаются кости — и складываются в новые нестабильные шарниры, которые дёргаются сами по себе при каждом новом содрогании тела. Пальцы выкручиваются наизнанку, суставы кистей перемалываются, и ты бездумно царапаешь камни тупыми когтями — даже не помнишь, откуда они взялись, и… ладонь ощущается иначе? Куда-то подевался какой-то из пальцев — который? Неважно… Последний толчок: расходятся по швам и разлетаются обломками стальные сапоги, когда деформируются кости ступней, срастаются и утолщаются пальцы, превращаясь в монолитные опоры.       От натяжения повсюду рвётся тонкая кожа — и сразу же заживает, съёживается вокруг нового тонкого остова, оставляя по всему телу припухшие горячие шрамы. Тихо уходит боль. Нет больше нервов — последней связи со взбунтовавшейся массой, что в бешеном темпе пересобирается вокруг тебя: содрогающейся, тяжёлой и бесконечно живой в своём хаосе… но существующей где-то отдельно. Ты не чувствуешь, больше не чувствуешь ничего. Только смотришь.       Вдруг отмечаешь, что не дышишь, не дышишь уже давно. Теперь вместо груди пустая, гулкая каверна, в ней больше нет ни лёгких, ни бьющегося сердца. Ты лишь остывающий сосуд с разжиженной органикой, что больше неподвластна никакой воле. Хочется рассмеяться этой мысли, но даже здесь ты терпишь поражение. Искажённая окоченевшая маска больше не твоя.       Но ничего, приходит и её черёд. Губы натягиваются и лопаются, превращаются в сплошную липкую рану. Лицо расщепляется надвое, и в щель с шипением засасывает воздух; рот раздирается до самых ушей, а язык раздувается, становясь неповоротливой, распирающей массой — теперь по-настоящему... Неожиданный взрывной толчок проходит вибрацией по всему черепу — это ненужная больше челюсть ломается и с корнем вылетает из сустава. И тут же, сквозь лохмотья щёк, наружу выхлёстывает волна из четырёх щупалец. Они тугие, ещё горячие, они бьются в воздухе, разбрызгивая вокруг кровь и густое варево слизи. Рваные края кожи сами находят друг друга, спаиваясь в кольцо нового рта, а внутри, сминая нёбо и дёсны, с колючим зудом по кругу прорастают ряды клиновидных резцов. Щупальца, тяжёлые и сильные, влажно ложатся на грудь, пробуя воздух мягкими движениями. Всё, похоже… закончилось? Секунда, другая — ничего больше не рвётся, не ломается и не хрустит, тело неспешно отдаёт наружу остаточный жар. Случайные короткие мысли больше не обрываются и не теряются в шуме.       В пространстве разума воцаряется абсолютный покой: всё на своих местах, и форма впервые соответствует сути. Ты вздрагиваешь от неожиданности, когда в полной тишине вдруг раздаются два коротких удара вразнобой. Это в груди. Ещё раз, и ещё — в ритмичном диссонансе запускаются твои сердца. Ты медленно делаешь свой первый вдох — и наконец-то живёшь.