Наручники на Ёлку

Лондон. Десять дней до Рождества. 07:15.

Гермиона Грейнджер стояла перед зеркалом в своей скромной квартире, и лишь тишина вокруг окружала её. Фраза «Одеться соответственно обстановке», брошенная им утром в трубку ровным, но беспощадно-чётким тоном, звенела в ушах назойливее будильника. Это был не совет. Это был приказ, последнее предупреждение перед возможным провалом. Провал в Манчестере, его ярость в машине, — всё это отдалось в тугой комок в животе. Сегодня нельзя было ошибиться. Особенно на публике. Особенно в его глазах. Но «соответственно» чему? Шику и блеску якобы волонтеров, для которых благотворительность, лишь удачный фон для инстаграм-сторис? Или его собственному, безупречно отутюженному костюму и бесстрастному миру, где даже праздник должен был подчиняться эстетике? Мысль о том, чтобы надеть свой единственный деловой костюм, отпала сразу, он кричал «полиция» за версту, а сегодня ей нужно было раствориться, стать частью этой глянцевой картинки. Её взгляд скользнул по гардеробу и зацепился за дальний угол, где в пыльном чехле висела старая покупка — платье из тёмно-бордового бархата, купленное на распродаже два года назад для свадьбы кузины и так ни разу и не было надето. Она сняла чехол. Ткань была тяжёлой, благородной, поглощающей свет, а не отражающей его. Простой, строгий футляр без единой стразинки. Единственное, что было в этом платье, так это коварный разрез сбоку, открывающий ногу при ходьбе, и глубокий вырез сзади, который в обычной жизни надежно прятался под водопадом её волос. Оно точно будет притягивать внимание всех. Она надела платье. Бархат, холодный сначала, тут же принял тепло её кожи, подчеркнул линию бёдер и талии. В этом платье был некий вызов. Её скрытый, личный. Она дополнила образ маленькой чёрной сумочкой на тонкой цепочке, низкими замшевыми лодочками на устойчивом каблуке и, в порыве бунтарства, надела самые дурацкие серьги-снежинки, подаренными Полумной. Пусть будут. Её талисман. Перед зеркалом она остановилась в нерешительности. Волосы. Собрать — значит выглядеть собранно и элегантно, профессионально. Оставить свободными — значит стать сексуальной, притягательной и за которыми можно спрятать лицо, если его взгляд станет слишком пристальным. Она оставила их распущенными, длинными каштановыми волнами, падающими на плечи и спину. Её щит и оружие в одном флаконе. И тогда она увидела в зеркале не себя. Увидела незнакомку. Женщину в бархате цвета вишни, с притягательным разрезом на бедре и снежинками в ушах. Женщину, чьи глаза горели не праздничным огоньком, а холодной решимостью. Женщину, которая шла на задание, но в глубине души понимала, что главное испытание сегодня — не поимка «Призрака», а встреча с ним. С тем, чьё прикосновение под омелой она до сих пор чувствовала кожей, а слова «невыносима» слышала во сне. Она глубоко вдохнула, поднесла палец к губам. И нанесла помаду. Не нейтральный блеск, не нежный розовый оттенок, а красную. Яркую, насыщенную, почти вызывающую. Цвет решимости. Цвет крови, которая прилила к её щекам в тот момент в коридоре. Цвет, который он наверняка заметит и наверняка не одобрит. «Пусть видит», — подумала она, с силой щёлкнув замком сумочки. — «Пусть видит, какой я могу быть». Гермиона Грейнджер под прикрытием выходила на задание. И главной её легендой сегодня была она сама.

***

09:30. Служебный фургон наблюдения в двух кварталах от площадки.

Гарри Поттер, капитан и лучший эксперт по киберпреступлениям в отделе Малфоя, с силой потёр переносицу. Его глаза горели не только от недосыпа, но и накопившейся усталости. Бегать в костюме Санты, почти двое суток не спать, а на работе тот еще завал. На его личном столе в отделе горел монитор с незавершённым анализом, выявляющие данные клиентов частных банков. А он здесь, координирует на благотворительной раздаче, потому что их «Призрак» решил поиграть в Робин Гуда. Всё смешалось: его основная работа, это дурацкое рождественское дело, и личная жизнь, которой не было. Год назад Джинни подошла к нему, глаза былиполные слёз и решимости, сказала ему в пустой, ещё пахнущей её духами квартире: «Ты живёшь этой работой, Гарри. А я хочу жить. Просто жить. Может быть, даже обзавестись семьей». Она ушла из его жизни. А он остался с работой. Теперь она с Блейзом Забини где-то отдыхает на море и нежится на солнце, а он в промозглом фургоне наблюдения, вдыхает запах старого кофе и отчаяния. Вся эта праздничная сумотоха за окном казалась ему жестокой насмешкой. Рождество стало отделяющей его жизнь на «до» и «после», а что он сделал? Зарылся в работу с головой. — Команда «Альфа» на позиции у северного входа, — доложил голос в наушнике. — «Бета» контролирует служебный проезд. — Держитесь в тени, — откликнулся Гарри, его голос был низким, усталым, но не терпящим возражений. — Никаких прямых контактов до сигнала. Помните, цель: наблюдение и мягкий перехват. Шеф хочет взять его с поличным и с данными. Он видел на мониторе, как к площадке подъезжает чёрный «Рэндж Ровер». Малфой. Безупречный, холодный, идеальный. Гарри почувствовал знакомую смесь уважения и скрытой досады. Они с Драко были разными, но такими уставшими: Малфой выгорал от людей и их глупости, Поттер от бесконечной цифровой гонки, где ты вечно на шаг позади. Но сегодня их усталость должна была работать в унисон.

09:45. Площадка проведения благотворительной раздачи.

Площадка была похожа на дорогую, украшенную до блеска съёмочную площадку. Искусственный снег искрился слишком назойливо, в воздухе пахло пластиком и пылью, а не зимой. В эпицентре этого благотворительного спектакля, подобно ледяной королеве, стояла Астория Гринграсс в костюме цвета морозной лазури. Её взгляд, быстрый и всевидящий, скользнул по гостям и на мгновение зафиксировался на высокой фигуре у входа. На её идеально накрашенных губах дрогнул едва уловимый, но оттого ещё более многозначительный, намёк на улыбку. Старый знакомый, любовник. Достойный противник со своей невестой. Ибо рядом с Драко Малфоем, в тени колонны, стояла Пэнси Паркинсон. Она была воплощением дорогой, бездушной праздничной открытки. Изумрудное платье, сшитое по последнему писку моды, облегало её статную, ухоженную фигуру. Меховая накидка небрежно спадала с одного плеча, демонстрируя безупречную линию ключицы. Она держалась с видом полноправной хозяйки, лёгкая, но цепкая рука лежала на его рукаве, заявляя права. Её взгляд скользил по толпе свысока, а тонкие губы были поджаты в надменной полуулыбке. Она не просто была рядом. Она демонстрировала миру свой самый ценный аксессуар — жениха. И Драко, поглощённый оценкой обстановки, терпел это, как терпел неуместную фарфоровую ёлку в прихожей. Его внимание было рассеяно между периметром безопасности, возможными угрозами и... поиском одного конкретного силуэта в толпе. Гермиона, получив бейдж «Мария», сделала шаг вперёд, и её будто окатило ледяной волной. Сначала она увидела их. Пару. Изумруд и антрацит. Паркинсон и Малфой. Идеальное, отталкивающее сочетание. Что-то неприятное и тяжёлое кольнуло у неё под ложечкой, заставив на мгновение забыть о дыхании. Она заставила себя отвести взгляд, сосредоточиться на столе с подарками, почувствовав, как от стыда и досады заливает щёки пунцовым цветом. Её платье, казавшееся таким безупречным утром, внезапно ощущалось дешёвкой рядом с этими шикарными нарядами. Она почувствовала на себе пристальное внимание и обернулась, уже ожидая встретить насмешливый взгляд Пэнси. Но нет. Через толпу, прямо сквозь толпу и суету, на неё смотрел Драко Малфой. Его взгляд был не просто профессиональным и оценивающим. Он был прицельным. Он провёл взглядом, оценивая её легенду с убийственной медлительностью: распущенные волосы, серьги-снежинки, линию напряжённых плеч, силуэт платья, подчеркивающий каждую линию... Его взгляд задержался на разрезе, и его брови чуть заметно поползли вверх, затем скользнул вверх, к её лицу, к губам и к той самой яркой, вызывающей красной помаде. Выполнила задачу. Безупречно. Но под этим холодным взглядом в его сознании что-то коротко замкнуло. Вспышка памяти: не красный бант на кактусе, а её глаза, пылающие раздражением и вызовом под омелой. И этот же огонь, теперь приправленный вызовом и... страхом? Та же жизненная сила, та же неукротимость, но теперь облачённая в бархат, которая делала её неуязвимой, а опасной. Слишком эффективно. Слишком... не так, как он ожидал. Это выбивало его из колеи. Драко почувствовал не раздражение, а щемящее, незнакомое чувство: смесь признания её дерзости и тревожного осознания, что его собственный контроль над ситуацией даёт трещину. Их глаза встретились и сцепились, как клинки. Он не отвел взгляд. Он захватил его, удерживая её на месте силой одного лишь взгляда. Затем легкое, почти незаметное движение головы. Не кивок. Скорее, короткая, отрывистая команда в пространстве между ними: «Я вижу вас. Работайте. И не подведите меня снова». Гермиона, чувствуя, как под этим взглядом плавится лёд в жилах, а сердце колотится где-то в горле, сумела так же коротко кивнуть. Профессионально. Сдержанно. Но внутри всё кричало. Он увидел. Увидел её, а не свою невесту. И в этом крохотном, мимолётном торжестве было что-то горько-сладкое и абсолютно запретное. А в двух десятках метров от неё Драко Малфой всё ещё смотрел в ту точку, где она только что стояла. В его сознании, обычно чётком и структурированном, царил непривычный хаос. Образ её в бархате, с красной помадой и с вызовом в глазах накладывался на воспоминание о ней же: растрёпанной, злой, с глазами, полными слёз от унижения в машине из Манчестера. Контраст сводил с ума. Он не понимал, что с этим делать. Он лишь знал, что этот... этот беспорядок чувств мешает ему сосредоточиться на деле. — Дорогой, ты совершенно потерянный, — прозвучал рядом сладкий, но с металлическими нотками, голос Пэнси, которая потянула его за рукав. — На кого ты уставился? На ту волонтёршу в бархате? Выглядит немного... дешево. Не находишь? Он медленно, будто через силу, перевёл взгляд на неё. Её глаза, подкрашенные темными тенями, изучали его с хищным любопытством. Она уловила его внимание, и это её насторожило. — Я оцениваю обстановку, Пэнси, — произнёс он ровно, возвращаясь к своей роли. — Как и должен. Здесь может быть небезопасно. — О, конечно, оцениваешь, — она фыркнула, слегка запрокинув голову. — Особенно «обстановку» в районе того стола. Эта та из твоего отдела? Грейнджер? Та, из-за которой ты мчался в Манчестер? Та, из-за которой меня вышвырнул из отдела? Его пальцы непроизвольно сжались. Он ненавидел, когда она копалась в его делах с таким ядовитым любопытством. — Не твоё дело, — отрезал он, и в его голосе прозвучала предупреждающая холодность. — Твоё дело — представлять семью Паркинсон здесь, в «Зимнем милосердии». Сосредоточься на своей роли члена правления фонда, а не на моих сотрудниках. В этот момент к ним, словно возникая из воздуха, подплыла Астория Гринграсс. Её появление было бесшумным и эффектным, как появление актрисы на сцене. — Драко. Пэнси, дорогая, — кивнула она, и её улыбка была такой же безупречной и холодной, как лёд на ветвях. «Дорогая» прозвучало как лёгкий укол в сторону Драко. — Как мило, что вы оба здесь. Наш самый щедрый спонсор и... его очаровательная невеста, наша гордость и лицо фонда. — Она легко коснулась руки Пэнси, подчёркивая их «союз». — Особенно ты, Драко. Не думала, что твоя сфера интересов включает... детские утренники. Или ты проверяешь, как твоя будущая семья распоряжается благотворительными взносами? — Астория, милая! — Пэнси тут же переключилась, её лицо осветилось искусственной радостью. Она сделала шаг вперёд, слегка оттесняя Драко, чтобы взять Асторию под руку. — Всё выглядит безупречно! Мы с тобой так постарались. Ты — гений организации, а папа так гордится нашим участием в фонде. — Она бросила многозначительный взгляд в сторону Драко, давая понять, что её статус здесь не просто гостьи. — А Драко здесь по своей работе. Говорит, тут какой-то... инцидент может случиться. Надеюсь, ничего не испортит наш праздник. Астория слегка наклонила голову, её глаза, цвета зимнего неба, скользнули с Пэнси на Драко и обратно. Между ними пробежала молчаливая искра понимания, старый, знакомый ток. И знание того, что Пэнси всего лишь красивая марионетка в их с Асторией старой игре. — По работе? — переспросила Астория, и в её голосе зазвучала лёгкая, игривая язвительность, которую знал только Драко. — Как интересно. Надеюсь, ничто не омрачит наше мероприятие. Ведь мы с Пэнси вложили в это столько сил. Её взгляд скользнул по толпе, будто ища кого-то, и на мгновение тоже задержался на бордовом пятне у стола. Она всё видела. И, кажется, уже строила догадки. — Кстати, Пэнси, — продолжила она, поворачиваясь к подруге, но адресуя слова им обоим, — твой жених смотрит куда-то с таким напряжением, будто ожидает, что рядом с ёлкой выпрыгнет не Санта, а вооружённый грабитель. Расслабь его, милая. — Или это сможет сделать кто-то другой, — она снова посмотрела на Драко, и в её глазах вспыхнул холодный огонёк, — а возможно, что это невозможно в принципе? Ты всегда был таким... сосредоточенным на цели. Помнишь наши студенческие проекты? Мы с тобой тоже могли свернуть горы, если ставили цель. Последняя фраза повисла в воздухе, наполненная намёками на общее прошлое, на времена, когда они были командой. Пэнси насторожилась, её пальцы впились в руку Астории. Драко почувствовал, как по спине пробежали мурашки от раздражения и чего-то ещё острого, неприятного узнавания. Астория напоминала ему не только об их романе, но и о том, насколько хорошо они когда-то работали в унисон. И теперь она использовала это знание, чтобы играть с ним и его невестой, как кошка с мышками. — Всё под контролем, — сухо парировал он, встречая её взгляд. В его глазах она прочла предупреждение: Не лезь, не играй в эти игры здесь и сейчас. — Как и всё остальное. Надеюсь, ваша система безопасности столь же безупречна, как и декор. И финансовые отчёты. Астория не моргнула глазом от его прямой угрозы. — О, не сомневайся, — улыбнулась она, и её улыбка стала шире, но не теплее. — У нас с Пэнси всё продумано до мелочей. Никаких сюрпризов. Если, конечно, — она сделала крошечную, многозначительную паузу, глядя прямо на него, — не принес их с собой. Вместе со своими... сотрудниками. Она мягко высвободила свою руку из-под локтя Пэнси. — Мне нужно идти, начинается программа. Пэнси, ты просто сияешь в этом платье. Идеальный выбор для нашей главной благотворительницы. Драко... удачи. В работе. Она кивнула и поплыла прочь, оставив после себя шлейф холодного, дорогого парфюма, щемящее чувство неразрешённого напряжения и ясное понимание: Пэнси здесь не просто невеста. Она часть механизма «Зимнего милосердия». И Астория только что напомнила им об этом. Пэнси повернулась к Драко, её лицо вдруг потеряло наигранную лёгкость, сменившись тревогой и обидой. — Что это было? — прошипела она. — «Помнишь»? Вы с ней... вы работали вместе? Учились вместе? Почему я не знала об этом? И что она имеет в виду про сюрпризы? Драко, если ты что-то задумал против фонда... папа… — Пэнси, хватит, — оборвал он её, и в его голосе прозвучала такая ледяная, беспощадная твердость, что она на мгновение отступила. — Ты здесь как представитель семьи и член правления. Веди себя соответственно. Или я тебя отправлю домой, и объяснять твоему отцу, почему его дочь сорвала важное мероприятие, будешь ты сама. Он посмотрел на неё, и в его взгляде не было ни капли тепла, только холодное раздражение и усталость от этой игры. — У меня нет ни времени, ни желания обсуждать с тобой Асторию или финансовую отчётность фонда. Уяснила? Она покраснела от унижения и злости, её губы дрогнули. Но она промолчала, лишь сильнее, почти болезненно вцепившись ему в руку, как будто пытаясь удержать то, что ускользало от неё. Его внимание, и контроль над ситуацией. А Драко снова, против воли, отыскал взглядом Гермиону. Она помогала ребёнку с коробкой, и на её лице снова появилось то самое выражение — подлинное, мягкое, далёкое от этих интриг и показухи. И это зрелище стало для него глотком чистого воздуха. Это была та самая «атмосфера», которую он не мог контролировать, которая существовала вне их игр, и которая, к его ужасу и волнению, начинала тянуть его к себе сильнее, чем все расчёты и обязательства вместе взятые.

10:30.

Астория вышла на сцену. Её речь была безупречной, отшлифованной, шедевром пиара, где каждое слово о милосердии било точно в цель, вызывая у аудитории нужные, одобрительные кивки и возгласы. Драко слушал краем уха, его внимание было распределено между сценой, периметром и поиском единственного нужного сотрудника в этой ледяной картинке. Пэнси рядом с ним что-то шептала ему на ухо, её пальцы впивались в его рукав, но эти слова пролетали мимо, не оставляя след в сознании. И вот он увидел её. Она присела на корточки перед маленькой девочкой в потрёпанном, но чистеньком платьице, и всё её лицо преобразилось. Натянутая маска «волонтёра Марии» растаяла, и на поверхность выплыло что-то тёплое, доброе, мягкое. Она что-то говорила девочке, и та, робко улыбаясь, смотрела на неё снизу вверх. От этого зрелища в груди у Драко что-то болезненно сжалось, а затем ёкнуло острое, знакомое чувство: глубокое, почти физическое отвращение. Не к ней. К ситуации. К этому контрасту между её искренностью и всеобщей фальшью. — Перестань глазеть на неё, дорогой, — прозвучал рядом ядовитый шёпот Пэнси. Он даже не повернул головы, но её слова. Яркая вспышка, как игла, вонзились в моменте в его сознании.

Мэнор, Рождественский сочельник.

Холодный паркет под ногами, удушающий запах воска и хвои. Драко Малфой, десятилетний ребенок, в неудобном бархатном костюмчике. Мать, прекрасная и холодная, как одна из венецианских стеклянных игрушек на ёлке. Подарки дорогие, правильные, безликие. Ничего из желанного. Ничего, что говорило бы: «Я так хотел их...» Потом гости. Их приторные улыбки, идеальные костюмы и пустые тосты. Отец тяжело кладёт руку ему на плечо. — А, вот, и наш наследник. Покажи господам, как ты знаешь латынь. И мальчик Драко стоит, улыбаясь натянутой, неестественной улыбкой, чувствуя, как эта блестящая, дорогая, ледяная пустота медленно, но верно замораживает его изнутри. Рождество было не праздником. Это был ежегодный парад лицемерия, экзамен на соответствие чужим ожиданиям. Девочка что-то сказала, и Гермиона, улыбнувшись, нежно, почти по-матерински поправила ей съехавший набок бантик. Простой жест. Человеческий. Драко резко, почти грубо, отвернулся. Вот он, корень его ненависти. Этот чудовищный, оглушающий разрыв между показной, обязательной радостью и ледяной внутренней пустотой. Астория и этот фонд были прямым продолжением того детского кошмара. А она... Она смотрела на эту девочку так, будто вокруг не было ни камер, ни спонсоров, ни его самого с его невестой прилипшей к нему. И это бесило его больше всего. Потому что, глядя на неё, он с ужасом чувствовал, как в нём шевельнулось что-то давно и тщательно похороненное. Не вера. Никогда. Но острая, колючая зависть к той простоте, с которой она могла быть настоящей и радоваться этому празднику. И мучительное осознание, что её «рождественское настроение» было не слабостью, а формой стойкости, мужества, которого ему самому так отчаянно не хватало в те долгие зимние вечера детства. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Нет. Он здесь, чтобы работать. Чтобы контролировать. А не чтобы... чувствовать.

***

Голос Гарри в рации Гермионы был спокоен, но напряжён: — Грейнджер, цель в движении. Слева от тебя, серая куртка с капюшоном. Идёт к электрощиту. Это наш Криб. — Вижу. Иду на сближение, — автоматически ответила она, уже делая шаг в его сторону. — Нет!— тут же, как удар хлыста, прозвучал в эфире голос Малфоя. — Поттер, ваша группа берёт в клещи с флангов. Грейнджер, немедленно на позицию «Дельта». Не вмешиваться. Повторяю, отойти! — В его голосе сквозила сталь, не терпящая возражений. Приказ был чёткий и логичный. И всё в ней взбунтовалось против него. Она замерла, вслушиваясь, как Гарри по рации отдаёт своим людям тихие, безупречно точные команды. Они двигались, как тени, плавно и профессионально сужая кольцо. В Гарри в эту секунду не было не тени личной усталости, только холодная, отточенная концентрация капитана, ведущего свою операцию. Но Криб, почуяв неладное, резко изменил траекторию, рванув не к выходу, а вглубь площадки, прямо в толпу родителей с детьми. И в этот момент мир взорвался. На гигантском экране поплыли цифровые волны, исказив улыбающееся лицо Астории. Появился силуэт «Призрака». Голос, искажённый, прервал праздничную музыку своим дьявольским голосом: — Дорогие благотворители и волонтеры! Прежде чем умиляться этой, взгляните на реальные расценки вашего «милосердия»!» Паника. Прекрасная, блестящая картинка дала трещину. Крики, давка. На экране замелькали цифры, скандальные сравнения сумм. И последний слайд, та самая подпись, связывающая махинации с именем Паркинсонов. Рядом с Драко Пэнси издала резкий, испуганный писк, вцепившись ему в руку. — Всем группам! Задерживать цель! Немедленно! — рявкнул Малфой в рацию уже не сдерживая ярости. Гермиона забыла про приказ, про свою позицию и наблюдение. Она просто не могла бездействовать. Ребёнок, та самая девочка с бантиком, заплакала, отброшенная толпой от матери. А серый капюшон, воспользовавшись хаосом, как угорь, метнулся к узкому служебному проходу между шатрами. Она рванула за ним. Тяжелая ткань платья цеплялся за расшатанные конструкции. Каблуки вязли в искусственном снегу. За углом её ждала ловушка. Криб попытался открыть фургон, но не получилось. Ему нужно было выбираться, но увидел бегущую за ним женщину. План созрел моментально. Он ждал её. Когда она влетела в узкий коридор, он со всей силы толкнул в неё тяжёлый ящик с украшениями. Гермиона едва успела отскочить, ящик грохнулся ей на ногу, и острая боль пронзила лодыжку. Она споткнулась, но не упала. — Отстань, стерва! — прохрипел Криб, и в его руке блеснулула монтировка, сорванная с соседней стойки. Инстинкт взял верх. Когда он замахнулся, она не стала уворачиваться. Она рванула навстречу, как учили на курсах самообороны. Монтировка со свистом пролетела у неё над головой, задев плечо. Тупой удар отозвался горячей волной боли. Но она была уже близко к нему. Гермиона вцепилась ему в руку с «оружием», пытаясь вывернуть её, но нога, пульсирующая от боли, поскользнулась на пластиковом «снегу». Они рухнули на землю, перекатываясь в груде разорванных подарочных коробок и мишуры. Он был сильнее. Беглец ударил её локтем в бок, выбив воздух, и она почувствовала, как бархат на боку рвётся с мерзким звуком, а под ним тут же разливается горячая боль от ссадины. Её густые волосы закрыли лицо, она почти ничего не видела, но чувствовала его попытку вырваться. И тогда Грейнджер из последних сил, со всего размаха, ударила его коленом в пах. Криб завыл, ослабев на секунду. Этого хватило. Из-за угла, словно из ниоткуда, появился Драко. Он не бежал, он будто летел. Его движения были стремительны, жестокие и невероятно эффектны. Одним резким движением он отшвырнул монтировку в сторону, другим с силой пригвоздил Криба лицом к грязному искусственному снегу, заломив руку так, что тот завизжал. Щелчок наручников прозвучал оглушительно громко во внезапно наступившей тишине. Потом он поднял голову. Его взгляд сразу нашел Гермиону. Она сидела на земле, опираясь на трясущиеся руки, жадно хватая ртом воздух. Платье было исполосовано разрывами: на боку, на бедре, бретелька порвана. Из-под рваного бархата на коленке сочилась кровь, смешиваясь с грязью. На щеке алела ссадина, губа распухла, а по виску стекала тонкая струйка крови от удара монтировкой. Малфой встал, передал оглушённого Криба подбежавшим офицерам Гарри. Не сказав ни слова, не глядя ни на кого, он с силой стянул с себя своё пальто и накинул его ей на плечи, почти накрыв с головой. Тяжёлая ткань, тёплая от его тела и пропитанная его запахом обрушилась на неё. Его руки, сжимающие воротник пальто у её горла, дрожали от сдерживаемой ярости, и это дрожание передалось ей. — Идиотский, безрассудный, самоубийственный поступок, Грейнджер, — прошипел он так, что слова обжигали. Его лицо было пунцового цвета от гнева, а в глазах бушевала буря. — Я приказал отойти. Я приказал! — А я увидела, что он уходит! — выдохнула она, её голос сорвался от боли и адреналина. — Или надо было смотреть, как твоя безупречная операция разваливается, пока ты отдаёшь приказы рядом со своей невестой?! Она вонзила в него взгляд, полный животной ярости, что Малфой на секунду остолбенел. Они даже не заметили того, как Гермиона перешла на «ты». И в этот миг он поймал себя на мысли, что эта её избитая, окровавленная, неистовая сила здесь, посреди всей этой лживой мишуры и льстецов, была единственной настоящей, реальной вещью за весь сегодняшний день. И она была прекрасной в своём ужасающем и необузданном состоянии. Он шагнул к ней, впритык, заслонив её от чужих глаз своим телом. — Ты ведёшь себя как упрямая, безрассудная, сводящая с ума... — он запнулся, его челюсть напряглась до боли. Его взгляд стал пылающим, сразу же скользнул по каждому её повреждению: разбитая губа, кровь на виске, рваное платье. Голос сорвался, стал низким, хриплым, натянутым, как струна. — Как мой лучший следователь. Который только что в одиночку, вот в этом, — он резко ткнул пальцем в воздух в сторону её платья, — взял преступника. На каблуках. Боже всемогущий, Грейнджер. Он сказал это не как комплимент. Как проклятие. Как признание поражения своих расчётов перед её дикой, непредсказуемой человечностью. В его глазах читалось нечто большее чем интерес, скорее шок, замешательство и тлеющая, опасная искра чего-то, чему Драко не мог дать определения. Он медленно, будто каждое движение давалось с трудом, поднял руку. Большим пальцем коснулся её неповреждённой скулы, затем провёл по ней к краю ссадины, стирая пятно грязи. Его пальцы были тёплыми, шершавыми, и они дрожали. От ярости? От чего-то ещё? Прикосновение длилось мгновение, но обожгло её до мозга костей. — Ты ранена, — констатировал он, и это прозвучало как обвинение. — Жива, — хрипло парировала она, не отводя взгляда. — Платье уничтожено. — Оно выполнило свою функцию. Как и я, — фыркнула Гермиона, прикусив губу от ноющей боли. Он замер, изучая её лицо, будто видел его впервые. Весь шум, крики, голос Астории, пытающейся успокоить прессу, причитания Пэнси где-то позади — всё это растворилось. Остались только они двое в этом грязном углу за кулисами этого дешевого шоу. — Ты, — произнёс он наконец, и в его срывающемся голосе прозвучала странная нота. — Невыносима, Грейнджер. — Это взаимно, Малфой, — выдохнула она, и имя, сорвавшееся с её распухших губ без титула, прозвучало как вызов. Уголок его рта дрогнул в судорожной попытке улыбнуться, которая не состоялась. — В машину. Сейчас же. Нужно обработать... всё это. И найти что-то... менее испорченное. Он резко развернулся, чтобы отдать последние распоряжения, его спина была неестественно прямой. Когда он отошёл, из-за груды ящиков, с сигаретой в зубах и диким блеском в глазах, появился Теодор Нотт. — Ну что, Боевая Золушка, — протянул он шёпотом полным почтительного ужаса. — Блядь. Я всё видел по камере Гарри. Когда ты с этой железякой на землю рухнула... у лицо босса было такое, будто ему самому по рёбам проехались. Думал, он того типа на части порвёт голыми руками. А потом это пальто... Ох, ебучий Рождественский дух. Полумна была тысячу раз права. Омела работает. Только хер пойми как. — Он присел, протягивая ей в пакете планшет Криба. — Мы нашли планшет Криба, как думаешь, там есть что-то полезное? Гермиона, превозмогая боль, взяла пакет. — Данные должны быть. И Нотт? — Да, принцесса? — Заткнись. И помоги встать. Опираясь на его руку, она заковыляла к машине, чувствуя на спине не один, а два пристальных взгляда: ехидный Нотта и тяжёлый, обжигающий, полный бури — Драко Малфоя, который, закончив разговор, не сводил с неё глаз, пока она не скрылась в кабине парамедиков.

***

11:15.

Гарри снимал наушник, когда подошёл Драко. Капитан выглядел измотанным, но собранным. — Криба грузят. Данные уже в пути к Нотту. Показания собраны. Цирк, но все вроде остальное под контролем. — Хорошая работа, Поттер, — кивнул Малфой. Признание было сухим, но искренним. — Координация была безупречной. Пока не начался... индивидуальный забег. Гарри фыркнул, доставая сигареты. Предложил. Драко, после паузы, тот взял. — Индивидуальный забег — это её конёк, — сказал Гарри, делая затяжку. — Но, чёрт возьми, в этот раз этот был удачным, в Манчестере не повезло со стартом. Сегодня — вырвала победу. Пусть и с фальстартом. — Это непрофессионализм, давший результат, — поправил Драко. — Что не делает его менее непрофессиональным. Гарри посмотрел на него, и в его уставших глазах мелькнула знакомая горечь. — Знаешь, иногда кажется, что в наших правилах пропущен главный пункт: «Чтобы выиграть, нужно нарушить правила». Иначе ты либо сломаешься, следуя им, либо проиграешь, пытаясь играть честно. — Поттер бросил окурок. — Ладно. Моя часть сделана. Отчёт будет. Если что, то я здесь. Он ушёл, оставив Драко с неприятным чувством, что уставший капитан, возможно, только что описал всю его жизнь.

***

11:30.

Астория Гринграсс наблюдала за уборкой. Её лицо было спокойно, но глаза горели. Она видела, как Малфой укутал Грейнджер в свое пальто, затем разбирался с рабочими моментами, а затем эта девка пошла в сторону его машины, что ожидала на входе. Интересно. Она дождалась, когда Малфой освободится и направилась к нему. Драко стоял у той самой машины, где внутри ожидала та самая сотрудница, что навела здесь переполох. Увидев её, Драко прервал звонок, убрав телефон. — Астория. Эффектное шоу. — Драко, — её голос был как шёлк. — Ты всегда умел делать выводы. Поздравляю. Немного испачкал в процессе мой безупречный пол. — Ваш пол, как выяснилось, был грязным изначально, — парировал он. — Финансовые махинации? Недостаточно амбициозно для тебя. — Махинации? — Она шагнула ближе. — Системные ошибки. Которые теперь, благодаря тебе, коснулись репутации семьи твоей невесты. Думаешь, старик Паркинсон будет в восторге? — Меня волнует только правда. — Перестань, — она рассмеялась безрадостно. — Мы знаем друг друга слишком хорошо. Ты получил мошенника. Я получила чёрный пиар. В проигрыше все. Кроме настоящего кукловода. Драко нахмурился. — Что ты хочешь? — Криб, лишь инструмент. Настоящая игра в совете фонда. Среди тех, кто решает. — Она снизила голос до опасного шёпота. — У меня есть доступ. К протоколам, к теневым счетам, к именам, которые заставят содрогнуться даже твоего тестя. Он смотрел на неё. Их прошлое витало между ними. — Предлагаешь новую сделку, Гринграсс? — Старую. Как в Оксфорде. Ты закрываешь дело на Крибе. Я очищаю репутацию фонда и Паркинсонов. Взамен всё, чтобы докопаться до настоящих преступников. Карьерный рывок. И настоящая месть системе. Он молчал. Предложение было чудовищным и заманчивым. — Почему? Почему предаёшь своих? Её губы растянулись в тонкую улыбку и она на мгновение задумалась. — Потому что они стали угрозой. И потому что... игра с тобой всегда была самой увлекательной. Ты всё ещё непредсказуем. Особенно когда защищаешь своих... сотрудниц. Он почувствовал мурашки. Она всё видела и её взгляд брошенный за его плечо, где сидела Грейнджер, говорил о многом. — Подумай, — сказала она мягко. — До конца дня. Иначе история с финансами Паркинсонов получит продолжение. И твоя невеста... о, бедная Пэнси, будет раздавлена. А мы знаем, как ты ненавидишь, когда ломают твои игрушки. Она повернулась уйти, потом обернулась. — И, Драко? Передай привет мисс Грейнджер. Восхищена её... преданностью. И платьем. Бархат довольно смело. Она ушла. И Драко тяжело вздохнув сразу же сел на свое место. В машине было тихо и невероятно тесно. Воздух был густым, пропитанным запахом дорогой кожи салона, горьковатой нотой эспрессо из его термокружки и им. Этим свежим, холодным, древесно-пряным ароматом, который теперь ассоциировался у неё с безопасностью и опасностью одновременно. Драко, наклонившись к бардачку за аптечкой, казался сосредоточенным до предела. Его профиль был резким, а челюсть напряжена. Он повернулся к ней, и пространство между сиденьями внезапно сжалось. В его руке была антисептическая салфетка. Он не спросил разрешения. Его движения были быстрыми, точными, почти медицинскими, но в них не было мягкости врача, была сдержанная ярость, вынужденного зашивать рану, которую можно было предотвратить. — Не двигайтесь, — произнёс он глухо, его пальцы аккуратно отодвинули прядь волос с её лица. — Это не к чему, медики уже обработали раны. — Знаю, эта снова кровит. Прикосновение его кожи к её виску было шоком. Гермиона замерла, затаив дыхание. Он обрабатывал ссадину на скуле, и жгучий холод антисептика смешивался с жаром, исходившим от точек соприкосновения его пальцев. Она смотрела прямо перед собой, на приборную панель, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле, а по спине бегут мурашки. — Держите, — сказал он, отрывая салфетку. Его голос прозвучал приглушённо. — Неглубоко. Шрама не останется. Он выбросил салфетку и на секунду задержал взгляд на её лице. Его глаза, холодно-серые, скользнули от ссадины вниз, к её губам. К тем самым ярко-красным, сейчас слегка припухшим губам. Его взгляд задержался там на долю секунды дольше, чем следовало, и в воздухе повисло новое, густое напряжение. Он резко отвел глаза, будто обжёгшись. — Спасибо, — прошептала она, и её собственный голос показался ей чужим. — Не за что. — Он откинулся на спинку кресла, но не завёл двигатель. Повернулся к ней, его колено почти касалось её колена через тонкий слой бархата и его же пальто, в которое Гермиона до сих пор была закутана. — Я должен извиниться. За... платье. Оно... — он запнулся, ища слово, и его взгляд снова, против воли, скользнул по рваному подолу, мелькнувшему из-под полы пальто. — Оно было... красивым. Фраза повисла в воздухе, неловкая и непривычная. Гермиона почувствовала, как по щекам разливается жар. — Оно выполнило свою функцию, — повторила она, стараясь говорить ровно, но в голосе проскользнула дрожь. Драко смотрел на неё, и в его обычно непроницаемых глазах происходила странная борьба. Лёд таял, обнажая что-то тревожное и живое. — Грейнджер, — сказал он тихо, и это звучало не как обращение начальника. — Почему вы побежали за ним? Скажите правду. Почему? Она задумалась, её пальцы бессознательно сжимали мягкую подкладку его пальто, впитывая остаточное тепло его тела. Внутри всё смешалось в один клубок: адреналин, боль, стыд, и это странное, щемящее чувство, которое он вызывал. — Потому что это было... правильно, — начала она, подбирая слова. — Он мог уйти. И наша работа, ваша работа... всё пошло бы прахом. Она сделала паузу и тяжело сглотнула. — И ещё... там был ребёнок. Та девочка. Она плакала от страха. И это... это было не по плану. Не так, как должно быть в Рождество. Не в день, когда все должны чувствовать себя... в безопасности. Счастливыми. Он слушал, не перебивая. Его взгляд не отрывался от её лица, считывая каждую эмоцию. — Вы всё ещё верите в этот план по Рождеству? — спросил он, и в его голосе не было насмешки. Было нечто вроде изумления. — После Манчестера? После... сегодняшнего? После всего этого цинизма и грязи, что мы видим каждый день? — После всего тем более, — твёрдо, почти с вызовом сказала она. Её глаза загорелись тем самым знакомым ему огнём. — Иначе вся эта мишура, вся эта показуха... она становится не просто глупой. Она становится злой. Циничной и злой. А я... я не хочу в это верить. Я отказываюсь верить, что за всей этой красотой и светом нет ничего настоящего. Он долго молчал, изучая её. Тишина в салоне стала звонкой, насыщенной, невысказанной. Его взгляд скользнул по её распущенным волосам, по ссадине, которую он только что обработал, снова задержался на её губах, и в глубине его глаз что-то дрогнуло, сломалось. — Вы удивительный человек, Грейнджер, — наконец произнёс он, и его голос звучал приглушённо, с непривычной хрипотцой. — И эта... эта непоколебимая, дикая вера в сказки. В добро. В Рождество. Это... — он снова запнулся, словно не находя подходящего слова. — Это сводит с ума. — Может, верить в сказки не так плохо? — рискнула она, её голос стал тише. — Может, иногда вера — это просто... зов сердца. Которая говорит, что даже в самой тёмной комнате нужно лишь зажечь свечу, чтобы увидеть шанс на что-то… Он замер, совершенно поражённый. Эти простые слова, казалось, достигли в нём чего-то глубокого и спящего. Он смотрел на неё, и расстояние между ними в салоне машины вдруг сократилось до минимума. Гермиона видела мельчайшие детали: тень ресниц на его скулах, едва заметную нервную пульсацию у виска, как его взгляд снова опустился к её губам и застыл. Воздух зарядился электричеством. Она чувствовала его горячее дыхание, видела, как сжались его пальцы на руле. В этот момент они оба понимали, что стоят на краю. Краю профессиональной границы, за которой уже не будет пути назад. Резко, почти грубо, он развернулся и с силой повернул ключ зажигания. Рычащий звук двигателя разорвал напряженную тишину. — Я отвезу вас, — сказал он, и его голос снова стал плоским, контролируемым, но в нём проскальзывало напряжение. — Вам нужно переодеться. И...затем вернемся на работу. Они тронулись с места, Драко уставившись на дорогу, Гермиона смотрела на свои ноги и платье, а тишина в машине больше не была нейтральной. Она была густой, тяжёлой и полной невысказанных слов, которые витали между ними, как обещание и угроза одновременно.

12:45. Квартира Гермионы.

Драко ждал в гостиной. Его взгляд упал на ёлку. Красные и золотые шары. Уютный беспорядок. Здесь пахло корицей, книгами и ею. Это место не раздражало. На удивление. Она вышла в джинсах и свитере. — Вот, — она протянула пальто. — Спасибо. И... извините, что пришлось его мне отдать. Он взял пальто, коснувшись её руки. — Это я должен извиниться. Вы сегодня были на высоте. Несмотря ни на что. — Несмотря на ни что? — Именно так. Порой самый нелогичный поступок — единственно верный. — Он взглянул на ёлку. — Ваша вера... она даёт силу. Странную, но силу. Я начинаю понимать. — Теперь собирайтесь, — сказал он, направляясь к двери. — Нас ждет допрос Криба. Жду внизу. Он ушёл. Гермиона осталась стоять, чувствуя запах его парфюма и тяжесть слов. Что-то большое и опасное нависло над ними. А Драко, спускаясь, достал телефон. Сообщение от Астории. Без текста. Фотография. Двое молодых, красивых и юных ребят на ступенях оксфордской библиотеки. Он и она. Смотрели в своё будущее. «Выбор, Драко, всегда за тобой. 23:00. Старое место». Он выключил экран, но изображение будто отпечаталось на сетчатке. Позади тёплая квартира с ёлкой и женщиной, которая верила в сказки. Впереди же холодная встреча с женщиной, которая сказки создавала и рушил, а также допрос Криба. И ему предстояло решить, в какой из реальностей он хочет существовать.