Я и твой призрак

***

На следующий день начальник Пак, как и обещал, вернул Юнги телефон. Только не лично, а через одного из подчинённых и через Чонгука, которого попросил спуститься за устройством. Чуть ближе к вечеру раздался звонок. — Я поговорил с отцом, — голос Уджина в трубке звучал устало и, что было самым страшным, — искренне. — Ты был прав. Ребёнок был. Трёхлетний мальчик. Но, Юнги… он был мёртв. Уже несколько дней к тому моменту. Тхэсок, видимо, не справился или просто бросил его умирать. Отец и Минхо скрыли этот факт, чтобы не раздувать скандал ещё больше. Они похоронили его анонимно. Вот и вся тайна. Никакого наследника. Никакого сына. В трубке повисла такая тишина, что Уджин услышал собственное сердцебиение. Потом — едва уловимый, сломанный выдох. — Мёртв? — голос Юнги был пустым, как заброшенный колодец. — Да. Поэтому эта версия отметается. Возможно, следствие приведёт нас к его матери или сокамерникам Тхэсока, а пока... Возвращайся к работе. Завтра я за тобой заеду. Начальник Пак положил трубку. Удар был нанесён точно. Он не просто убил теорию о наследнике. Он убил надежду Мина найти логическое объяснение, которое снимало бы с него подозрения. Теперь Юнги оставался один на один с навязчивой идеей и нарастающим отчаянием от тупика. — Что он сказал? — поинтересовался Чонгук, замечая, как побледнело лицо старшего. — Что ребёнок был мёртв, когда Тхэсока задерживали. И меня, кажется, возвращают на работу... Чон нахмурился. Новость, с одной стороны, хорошая, а с другой... Получается, Юнги вернётся в свою квартиру. Они расстанутся, причём не просто на расстояние в пару домов, как в детстве, а окажутся в разных районах, на приличном расстоянии друг от друга. Чонгук соврёт, если скажет, что это его не расстроило, да и всё это было как-то подозрительно, учитывая, что только вчера Пак был готов пристрелить Мина как "поехавшего" убийцу. А тут вдруг готов убрать из списка подозреваемых, когда других вариантов у них по-прежнему нет. Но вслух младший не решился сказать о своих подозрениях. Он ободряюще положил ладонь на плечо Юнги. — Здорово. Значит, хотя бы они тебя теперь не преследуют. Уже хоть что-то, да? Тебе дадут доступ к базам, и расследование пойдёт быстрее. — Ну да... — неуверенно пробормотал Мин. Он тоже не мог вот так сразу поверить, что его мучения окончены. Слишком гладко. Слишком удобно. Но усталость и отчаянное желание хоть какой-то стабильности перевешивали острый внутренний голос, шептавший о ловушке. Юнги машинально взял упаковку с антибиотиками, которые ему выдали в клинике, и, запивая водой, проглотил очередную таблетку. Горький привкус растворился, но через какое-то время его сменило странное, едва уловимое ощущение — будто края комнаты стали чуть менее чёткими, а тишина в доме — более звенящей и многозначительной. Чон наблюдал за ним. Облегчение от того, что Уджин, кажется, пошёл на попятную, боролось с глубокой, интуитивной настороженностью. Что-то было не так. Но что? Чонгук не мог понять. Может, это была просто паранойя, накопившаяся за эти безумные дни. Он решил отвлечь и себя, и старшего. — Ладно, если завтра на работу, то тебе нужно прийти в человеческий вид. Давай-ка я ещё раз тебя перебинтую, пока бабушка у подруги. И волосы подстричь надо, а то как оборванец. Идём в ванную. В маленькой, запотевшей после недавнего душа комнате снова воцарилась их странная, сосредоточенная близость. Чонгук, стоя за спиной Юнги, осторожно снимал старую повязку. Его пальцы, такие грубые и решительные, сейчас двигались с почти хирургической аккуратностью. Мин сидел на краю ванны, уставившись в кафельную стену, и чувствовал, как это простое прикосновение рассеивает туман тревоги. Это был якорь, удерживающий его в реальности. — Швы выглядят лучше, — констатировал Чон, нанося новую порцию мази. Его дыхание обдавало теплом затылок Юнги. — Не так воспалено. Главное — не дёргайся и не напрягайся. — Легко сказать, — хрипло усмехнулся Мин, но позволил себе расслабить плечи. Потом Чонгук взял ножницы. Металл холодно щёлкнул у виска. Юнги зажмурился, доверяясь. Он слышал ровное дыхание Чона, чувствовал, как его пальцы перебирают пряди волос, стараясь сделать всё ровно. Это было так... мирно. Так нормально. Настолько, что стало почти невыносимо от осознания хрупкости этого момента. — Всё, — наконец сказал Чонгук, отряхивая крошечные чёрные волоски с плеч хёна. Он посмотрел на своё отражение в зеркале поверх головы Юнги, и их взгляды встретились в запотевшем стекле. — Почти как раньше. Только... взрослее. В его голосе прозвучала та самая невысказанная нежность, которая заставляла Мина одновременно таять и цепенеть от страха. Страха потерять это. Сейчас, когда всё, казалось, налаживалось, этот страх стал только острее. Ночью сон не шёл. Старший не находил себе места из-за странного волнения перед завтрашним днём. Юнги предстояло вернуться в участок, посмотреть на коллег, считавших его психом. Может, предложение Чонгука о переезде в Сеул было бы как никогда актуально, ведь находиться в таком коллективе точно будет не очень комфортно. Дело не в том, что Мин был в числе подозреваемых. Дело в том, что никто из участка ни на секунду не усомнился в его вине. Мин лежал в темноте и слушал. Он слушал эту натянутую тишину, что казалась струной, готовой вот-вот лопнуть. Каждый скрип дома заставлял сердце биться чаще. Тени от уличного фонаря плясали на стене, и Юнги пришлось сознательно, усилием воли, напоминать себе: "Это просто тень от ветки. Это не угроза". Шрам на щеке ныл, но это была знакомая, почти успокаивающая боль — боль от заживающих швов. Он всё ворочался, сдерживая прерывистое дыхание, когда паника постепенно захватывала тело. И никакие убеждения самого себя в том, что всё будет хорошо, не помогали. — Юнги? — тихо позвал Чонгук из темноты. Он тоже не мог уснуть из-за слишком явного беспокойства старшего. — Всё нормально, — пробормотал тот, повернувшись. — Не могу уснуть. Просто… нервы. — Понятно, — вздохнул Чон. — Хочешь… я побуду рядом? Вопрос был задан без пошлостей, без подтекста. Просто о присутствии. О простом человеческом тепле против ночного страха. Юнги после секунды колебания кивнул, хотя знал, что Чонгук не видит этого кивка. — Да, — прошептал он. — Побудь. Чон не стал обнимать его. Он просто придвинулся ближе, так, чтобы их дыхание соприкасалось, и положил свою ладонь поверх одеяла на руку старшего. Это сработало. Напряжение понемногу отпустило. Дыхание выровнялось. Юнги не был уверен, когда именно провалился в сон, но этот сон, хотя и тревожный, уже не был кошмаром. На следующее утро Уджин заехал за ним, как и обещал. Дорога до участка прошла в почти полном молчании. В кабинете капитана царил порядок, пахло кофе, сигаретами и свежими напечатанными бумагами. — Садись, — Пак кивнул на стул, проходя вглубь кабинета, где их не могли потревожить взгляды остальных полицейских. — Вот твой пропуск. Документы о временном отстранении аннулированы. Но, — он сделал паузу, глядя на бледное лицо Мина, — учитывая твоё состояние, я не могу допустить тебя к активной работе. Ты пока будешь заниматься бумажной частью. Архив по делу Тхэсока и все смежные материалы. Поищешь любые упоминания о Кан Соён или других возможных сообщниках. Всё, что найдёшь — сразу мне. Юнги кивнул. Логично. Справедливо даже. И всё равно в этой справедливости было что-то… слишком удобное. — Выглядишь ужасно, — продолжил Уджин, с участием качая головой. Он открыл ящик стола и достал небольшую пластиковую баночку с белыми таблетками. — Я консультировался с нашим штатным врачом. Сказал, что у тебя переутомление и бессонница на фоне стресса. Это — лёгкие седативные и стабилизаторы. Помогут нервы успокоить и спать нормально. Принимай по одной на ночь. Это важно для восстановления и ясности твоего ума. Пак протянул баночку, и Юнги взял её. Таблетки выглядели невинно — маленькие, матово-белые, без опознавательных знаков. Всё, что делал Уджин сейчас, звучало правильно и разумно. И именно это пугало больше всего. Но усталость и желание хоть какого-то контроля над собственным состоянием были сильнее. Пластик баночки был холодным и слегка липким от свежей этикетки с напечатанной от руки дозировкой: "1 таб. на ночь". Выглядело кустарно, но по-своему достоверно — как срочно выписанное лекарство. Мин сунул её в карман. — Спасибо, шеф, — кивнул он с благодарностью. — Если вы не против, я в архиве поработаю... По Юнги было видно, что он не особо горит желанием контактировать с коллегами, так что Пак дал добро и разрешил Мину посидеть отдельно, заодно приказав всем детективам не лезть, раз уж у них тоже был доступ. Архив полицейского участка был местом забвения: стеллажи до потолка, папки в пыльных коробках, тишина, нарушаемая лишь гулом системы вентиляции. Для Юнги это был идеальный бастион. Здесь его не осуждали взглядами, здесь он мог быть наедине с фактами. Но сегодня факты отказывались складываться в картину. Он листал пожелтевшие страницы дела Тхэсока. Глаза его скользили по строчкам, но мозг отказывался их удерживать. Слова расплывались, смысл утекал сквозь пальцы. Буквы на секунду начинали ползти по бумаге, как муравьи, и Мину приходилось резко отводить взгляд, чтобы они снова встали на место. "Это просто усталость", — подумал он. Это было похоже на тот туман, что накрыл его после антибиотиков, только теперь — сильнее. Пульсирующая, ритмичная боль за правым глазом отдавала в висок. Края поля зрения слегка дрожали, будто картинка вот-вот рассыплется на пиксели. Внезапно взгляд Юнги зацепился за старое, нечёткое фото изъятых вещей. Среди прочего — детская погремушка. И тут же, как удар тока, в голове пронеслось: "Соска. Мы ведь нашли соску. Начальник сказал, что ребёнок мёртв, но соска была в подвале. Если ребёнок умер за несколько дней… почему вещь всё ещё лежала там? Её бы убрали с телом… или нет? Кто-то мог подбросить её, чтобы запутать?" Мысль была острой, ясной, как вспышка. Но стоило ему попытаться ухватиться за неё, построить логическую цепочку, как туман сгустился с новой силой. Головная боль, тупая и навязчивая, сжала виски. Мин зажмурился, потирая переносицу. "Просто стресс. Нужно отдохнуть. Нужно… принять таблетку, которую дал капитан. Она поможет", — мысль пришла сама собой, навязчиво и успокаивающе. Он уже почти физически чувствовал обещание того, как таблетка растворит этот железный обруч боли вокруг головы. Лекарство. Врач выписал. Юнги почти не заметил, как пролетел день. Когда Уджин заглянул в архив, он сидел, уставившись в одну точку на стене, а его пальцы непроизвольно постукивали по столу. — Есть успехи? — спросил Уджин, его голос прозвучал в тишине громко, заставив Юнги вздрогнуть. — Нет… пока нет. Всё перепроверяю, — бормотал Мин, избегая взгляда. — Ничего. Это кропотливая работа, — Пак кивнул, и в его глазах читалось понимание. — И не забывай про таблетки. Здоровье — прежде всего. Когда Юнги, с трудом собравшись, вышел из участка, Уджин не стал терять времени. Он вызвал к себе Чонгука. Формально — для уточнения деталей его показаний. Неофициально... для своих целей. Чон вошёл в кабинет уже настороженный. Уджин предложил ему сесть. Его тон на этот раз был не враждебным, а устало-озабоченным. — Как дела у хёна? — спросил Чонгук без предисловий. — Физически — держится. Работает. Но… — Уджин сделал многозначительную паузу, откидываясь в кресле. — Меня беспокоит его психическое состояние. Возможно, ты можешь помочь быстрее вернуть его в норму, но для этого надо сначала понять, в чём проблема. Ты был с ним последние дни. Видел… перемены? — Он в стрессе. Кто бы не был? — отпарировал Чонгук, защищаясь. Точнее, он защищал Юнги, который сегодня решил остаться на ночь у себя в квартире и написал об этом младшему в смс. Успокаивало, что теперь они вполне легально могли быть на связи, но это не исключало прослушку и слежку за любой деятельностью Мина в его телефоне. — Это больше, чем стресс, — мягко, почти отечески, сказал Уджин. — Сегодня в архиве… он мог десять минут сидеть и смотреть в стену. Я даже окликнул его — не отреагировал. Будто в трансе. Говорит, что всё перепроверяет, но я не уверен, что он вообще что-то видит перед собой. Ты замечал за ним… отрешённость? Моменты, когда он будто уходит в себя и не слышит, что ему говорят? Чон хотел сказать "нет", но вспомнил. Вспомнил ту ночь, когда старший отшатнулся от его прикосновения. Вспомнил его пустой, направленный в никуда взгляд за завтраком. Его пальцы сжались. — Это… это из-за всего, что произошло. Он поправляется, ему и правда лучше. "Рядом со мной", — хотел бы вслух добавить Чонгук, но, кажется, это и так было понятно. Даже Уджину. — Я надеюсь на это, — вздохнул Пак, сцепив руки в замок и упираясь в них. — И я делаю всё, чтобы помочь ему. Врач выписал успокоительное. Но, Чонгук… ты должен быть начеку. Его теории… они становятся всё более оторванными. Сегодня он начал говорить о том, что соска в подвале — это "доказательство", хотя мы уже знаем, что ребёнок погиб. Его разум ищет связи там, где их нет. Он создаёт логику, которая оправдывает его внутреннюю реальность. Ты понимаешь, о чём я? Чон понимал. И это заставляло беспокоиться. Уджин не обвинял. Он выражал беспокойство. Ставил диагноз: не "преступник", а "тяжело больной человек, теряющий связь с реальностью". И этот диагноз был чудовищно правдоподобен, но Чонгук верил, что всегда сможет достучаться до старшего и помочь ему найти выход из хаоса, в котором тот блуждает. — Он не опасен, — прошептал Чон уверенно, но в его голосе впервые зазвучала не защита, а мольба — чтобы это оказалось правдой. — Для окружающих? Возможно, пока нет, — согласно кивнул Пак. Он подошёл к окну, демонстративно показывая свою озабоченность. — Но опасен ли он для самого себя? И если его состояние ухудшится… если эти "просветы", когда он ищет убийцу, сменятся чем-то другим… нам всем нужно быть готовыми. В первую очередь — тебе. Ты ближе всех к нему. Ты можешь увидеть то, что не увидим мы. Это была не просьба стать стукачом. Это было возложение тяжелейшей ответственности. И Уджин знал, что Чонгук её примет. Потому что он по-своему любил Юнги. А сейчас лучшим способом проявить эту любовь, по версии Пака, было наблюдение за Мином как за потенциально опасным пациентом. Вечером, вернувшись в свою холодную, неестественно тихую квартиру, Юнги почувствовал, как страх подступает к горлу раньше, чем он успел включить свет. Тишина здесь была другого качества — не жилая, а зияющая, как открытая рана, затянутая лишь тонкой плёнкой нормальности. Он замер в прихожей, прислушиваясь. И услышал. Тихий, едва уловимый звук — будто чьё-то дыхание из-за двери в спальню. Его сердце заколотилось. — Это невозможно, — прошептал он себе, цепенея. — Это просто квартира. Я один. Юнги резко щёлкнул выключателем. Свет болезненно ударил в глаза, но не разогнал тени в дальних углах. Дыхание не прекращалось. Оно было неровным, с лёгким присвистом, — точно таким, каким он его помнил из детских кошмаров. Он медленно подошёл к спальне, каждый шаг давался с невероятным усилием. Комната была пуста. Одеяло лежало скомканным внизу кровати, потому что эксперты брали образцы крови и всё тут осматривали. Квартира была вроде бы всё той же, но в то же время словно перевёрнута вверх дном, лишённая уюта, оставшаяся декорацией после чужого вторжения. Для Мина она больше не выглядела ни родной, ни хотя бы временно безопасной. И тут он почувствовал сквозняк. Лёгкий, холодный поток воздуха, ползущий по полу из глубины коридора. Юнги повернул голову. Дверь в ванную была приоткрыта. Ту самую ванную, откуда он сбежал, пробив дыру в стене за раковиной, чтобы втиснуться в старую вентиляционную шахту. Сердце ёкнуло. Он подошёл и отодвинул дверь. Ванная комната была даже в большем хаосе, чем остальная квартира. В той самой стене зияла чёрная дыра, затянутая сейчас лишь серой строительной сеткой и куском фанеры, кое-как прикрученными снаружи коммунальщиками, чтобы перекрыть выход в шахту. Работа была сделана спустя рукава. Сетка колыхалась от потока воздуха, идущего из глубины. И этот воздух… он был особенным. Влажным, спёртым и нёс в себе едва уловимый, но знакомый до тошноты запах — смесь старой пыли, ржавчины и чего-то сладковато-гнилостного, что навсегда впечаталось в память Мина как запах подвала Ким Тхэсока. Юнги замер, не в силах оторвать взгляд от этого зияющего портала в его самый ужас. Он знал, что за фанерой — не подвал, а вентиляция, ведущая на технический этаж, а оттуда — к нему. Прямиком в тупик, где в углу под кучей балок был проход в соседние дома и тот самый отдалённый тоннель, благодаря которому Мин и выбрался при побеге. Его мозг, отравленный усталостью, стрессом и надвигающимся действием таблеток, которые он ещё не принял, дорисовывал яркую картину: как по этому спасительному пути нечто злое забирается всё выше и выше, пока наконец не начинает пялиться на Юнги из темноты зияющей дыры. Он вскрикнул и отскочил назад, врезавшись спиной в стену и скатываясь по ней на пол. Истерика и ужас были готовы сожрать его, не прожевав. Проморгавшись, Мин всё же понял, что никто не напал на него, но каждый новый порыв воздуха из дыры казался дыханием его собственного кошмара. Юнги поднялся, пока не сошёл с ума, вглядываясь в эту кромешную тьму. Он захлопнул дверь в ванную, прислонившись к ней спиной, как будто мог удержать её силой. Теперь источник ужасающего дыхания был найден. Он был реален. И он был здесь, в его доме, в его убежище, превратившемся в ловушку. Страх из абстрактного стал конкретным, привязанным к этой чёрной дыре в стене. Именно тогда пальцы Юнги нащупали в кармане баночку. Холодный пластик, липкая этикетка. Словно спасение. Врач выписал. Начальник позаботился. Таблетки должны были помочь против этого ужаса, против этого навязчивого ощущения, что кошмар физически просочился в его квартиру через эту дыру. С дрожью в руках он достал одно белое колёсико и проглотил, даже не запивая, чувствуя, как оно, царапая горло, падает в пустой желудок. Юнги не стал ждать эффекта в коридоре. Он прошёл в спальню, подальше от той двери, и прислонился лбом к холодному стеклу окна рядом с кроватью. Мин надеялся, что лекарство уймёт боль и остановит навязчивую дрожь в коленях, но вместо облегчения мир начал медленно, неумолимо погружаться в густой, ватный туман. Звуки с улицы приглушились, зато его собственное сердцебиение застучало в ушах, как барабан. И в отражении в тёмном стекле он увидел не только своё лицо. За своим плечом, в глубине тёмной комнаты, на мгновение промелькнуло другое — бледное, с тёмными впадинами вместо глаз и кроваво-красным шрамом, пересекающим щёку. Юнги в этот раз закричал уже протяжно, не своим голосом, и инстинктивно швырнул в ужасное отражение то, что было у него в руке — несчастную банку с лекарствами. Стекло не разбилось, но дрогнуло, придавая отражению движения и ощущения, что оно стало ближе. Мин схватился за голову и отполз в самый дальний угол спальни, подальше от всех зеркальных поверхностей, тёмных дверных проёмов и особенно — от коридора и двери в ванную, откуда тянуло сквозняком и памятью. Он кричал, стараясь заглушить нарастающий звон в ушах и голос внутри, который нашептывал: "Он здесь. Он всегда был здесь. Он вошёл через ту дыру. Или… ты сам его впустил?" Последняя граница между действительностью и воображением треснула. Теперь дыра в стене была не просто дырой. Она была входом. А собственная, отравленная реальность Юнги превращала каждый шорох в шаги за спиной, каждую тень — в обещание расплаты. И в самом центре этого хаоса зрел чудовищный вопрос: что, если этот вход работает в обе стороны? Что, если через него из него самого выползает нечто, чего он боится больше всего на свете? Юнги зажмурился, вжавшись в угол, его крик перешёл в беззвучные, судорожные рыдания. Звон в ушах нарастал, превращаясь в оглушительный гул, сквозь который пробивались обрывки воспоминаний — не своих, а словно чужих, насильно втиснутых в его сознание. Вспышка: детская комната, не его, чужой плач, запах плесени и молока. Вспышка: крупный план испуганных женских глаз, в которых отражалось его собственное лицо — но не его выражение, а перекошенное гримасой чужой ярости. Вспышка: ощущение скользкой рукояти ножа в ладони и тягучего, тёплого сопротивления, когда лезвие входит в плоть. "Нет, это не я. Это не мои воспоминания. Это он вкладывает их в меня. Через дыру. Через таблетки. Через сон!" Но чем отчаяннее он пытался оттолкнуть эти образы, тем ярче они становились, наслаиваясь на реальность. Тени на стене шевелились, принимая знакомые очертания — высокий мужской силуэт со шрамом. Дыхание из ванной стало громче, ритмичным, как дыхание спящего чудовища. "Ты мой сын. Ты моё продолжение. Ты всегда был со мной. В твоих жилах — моя ярость", — прошептал знакомый, ненавистный голос прямо в мозгу, и Юнги не понял, прозвучал ли он снаружи или родился в самой глубине его расколотого сознания. Его рука судорожно нащупала в кармане телефон. Экран ослепил в темноте. Единственное имя, единственная ниточка к реальности. Он с трудом попал дрожащим пальцем по иконке вызова. Чонгук только что вернулся в дом бабушки, всё ещё переваривая тяжёлый разговор с Уджином. Тишина в доме давила. Он пытался убедить себя, что Пак искренне заботится, что его опасения обоснованны. Но внутри всё сжималось в тугой, тревожный узел. Он видел отрешённость Юнги, да. Но он также видел и моменты кристально-ясной, пугающей логики в его теориях. Та самая соска… Почему Уджин так легко отмахнулся от неё? Вибрация телефона в кармане заставила его вздрогнуть. На экране высветилось — "Юнги-хён". Облегчённое "Он звонит!" сменилось ледяным ужасом, едва Чон поднёс трубку к уху. Там не было слов. Только прерывистое, захлёбывающееся дыхание, переходящее в сдавленные, животные звуки ужаса. Потом шёпот, такой тихий и разбитый, что Чонгуку пришлось прижать телефон к уху изо всех сил. — Он… здесь. Вошёл… через дыру. В стене. Он… вкладывает в меня… свои воспоминания. Я чувствую… нож в руке. Глаза. — Юнги! Ёпт… Хён! Где ты? В квартире? — закричал младший, уже хватая куртку и выбегая на улицу. — Я сейчас! Держись! Не подходи туда! Слышишь меня? Закройся в спальне! — Не… поможет. Он везде. В моей голове, в воздухе. Чонгук… — голос на другом конце оборвался, перешёл в тихий, безумный лепет: — Что, если это правда? Что, если это я? Что, если я сплю, а он… он просыпается? — Это не ты! Слышишь? Это НЕ ТЫ! — Чонгук мчался по тёмным улицам, сердце колотилось о рёбра. Он вспомнил слова Уджина: "…если эти "просветы" сменятся чем-то другим… нам всем нужно быть готовыми". "Нет, чёрт возьми, нет. Это не "что-то другое". Это на него нацелились", — со злостью подумал Чон. Он ведь не хотел оставлять старшего. Стоило всего на день отстраниться, и всё уже пошло под откос. — Он говорит… что я его сын, — прозвучал в трубке ледяной, опустошённый шёпот. — Что я всегда был с ним. В моих жилах… Связь прервалась. Чонгук попытался перезвонить — ответа не было. Только монотонные гудки, звучавшие похоронным маршем. В своей квартире Юнги уронил телефон. Он больше не видел его. Мир сузился до пульсирующей боли в висках, до жуткого дыхания из-за двери и до лица в окне, которое теперь не исчезало, а лишь меняло выражения — то отечески-надменное, то полное безумной жажды. Таблетка, которую он принял, действовала, но не так, как он ожидал. Она не глушила страх. Она стирала границы, делая кошмар осязаемым. Он чувствовал, как по его щеке ползёт невидимая капля крови от шрама, которого физически почти не было. "Врач выписал. Начальник позаботился". Мысль, холодная и острая, как осколок стекла, пронзила ментальный туман. А если это не лекарство? Юнги пополз по полу, назад, в коридор, к баночке, которая отлетела от стекла и покатилась в сторону пугающей ванной комнаты. Движения Мина были медленными, неуклюжими, как у пьяного. Пластиковый белый цилиндр валялся у стены. Юнги схватил его, с трудом различая надписи на липкой этикетке. Рукописная дозировка. Ни названия, ни логотипа аптеки. Ничего. И тогда он вспомнил. Вспомнил вкус. Он отличался от вкуса антибиотиков, которые дал врач-дядя Пака. Это были не седативные. Или же...? — Юнги! Открывай! Это я! — голос Чонгука, хриплый от бега и паники, был самым реальным звуком за весь этот кошмарный вечер. Сила, пришедшая отчаянием, заставила Мина подняться. Он пошатываясь подбежал к двери, с трудом повернул замки. В проёме, залитый светом с лестничной площадки, стоял запыхавшийся Чон. Его лицо было искажено ужасом и решимостью. Увидев Юнги — бледного, с дикими, невидящими глазами, в потрёпанной одежде, с опухшими от слёз глазами — Чонгук шагнул вперёд и схватил его за плечи. — Всё, хватит. Ты не останешься здесь ни на секунду. Сейчас же уезжаем, и только попробуй мне возразить. — Гуки… таблетки… — Мин попытался протянуть ему баночку, но пальцы не слушались. Чонгук взглянул на неё, и его лицо потемнело. Он выхватил баночку, сунул в карман, а затем, не говоря ни слова, взял Юнги под руку, почти потащил за собой из квартиры. Он не стал ждать лифта, поволок его по лестнице вниз, в ночную прохладу, под уличные фонари, под самое обычное, банальное небо. Только оказавшись на улице, Мин сделал первый по-настоящему глубокий вдох. Воздух, пахнущий осенней сыростью и далёким дымом, был нектаром. Кошмар отступил на шаг, но не исчез. Он теперь был внутри, отравленным семенем, посаженным белыми таблетками и искусно политым страхом. Чонгук втолкнул его в первую попавшуюся машину такси, бросил адрес бабушкиного дома водителю и, обернувшись к Юнги, прижал его голову к своему плечу жёстким, почти грубым движением. — Всё. Тихо. Ты в безопасности. Я здесь. Но в кармане куртки Чонгука, рядом с тёплым телефоном, лежала холодная пластиковая баночка. И пока такси мчалась по ночному городу, в голове у младшего, поверх тревоги за хёна, чётко и неумолимо выстраивался новый, чудовищный вопрос: если Уджин дал ему это… то на чьей он на самом деле стороне? А в тихой, тёмной квартире, которую они только что покинули, сквозняк из дыры в ванной снова колыхал строительную сетку. Юнги чувствовал на себе взгляд из этой темноты даже сквозь стены и расстояние.