Я и твой призрак

***

Вернувшись в дом бабушки Чонгука, Юнги, казалось, ненадолго пришёл в себя. Тёплый свет, знакомые запахи, крепкая рука Чона на его спине — всё это вырывало его из ледяного оцепенения страха. Но как только дверь закрылась, а Чонгук ушёл на кухню вскипятить чаю, стены снова начали дышать. Тени в углах коридора зашевелились, будто отбрасываемые невидимым источником света. Юнги стоял посреди комнаты, не в силах пошевелиться. Его взгляд был прикован к темноте за окном, где, ему казалось, маячила неподвижная фигура. И плевать, что второй этаж. — Чонгук? — его голос прозвучал хрипло и неуверенно. Ответа не последовало. Мин уже был готов бежать вниз, но остатки разума напоминали ему, что лучше не стоит, а коридор и тёмная лестница за углом пугали не меньше того, что и так было в комнате. По крайней мере здесь можно было забиться в угол кровати и чувствовать себя в относительной безопасности, пока стены не начинали шептать и будто тянуть Юнги внутрь себя. Ожидание растянулось в вечность. Каждая секунда тишины наполнялась шорохами из ванной комнаты, хотя дверь в неё была закрыта, а внутри — пусто, скрипом половиц, по которым никто не ступал, ощущением пристального взгляда в затылок. Мин зажмурился, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. — Не реально. Это не реально. Это в твоей голове, — повторял он себе безумно, всхлипывая и срываясь. Чонгук вернулся с двумя кружками. Увидев старшего, сжавшегося в комок на постели, он мгновенно поставил чай на стол. — Хён? Юнги вздрогнул и обернулся, его глаза были полыми, широко раскрытыми. — Ты… ты слышал? — прошептал он. — Что? Я ничего не слышал. Всё тихо. — Шёпот... За дверью. — Мин кивнул в сторону коридора, ведущего к лестнице. Чонгук, не раздумывая, подошёл, открыл дверь и проверил, что там никого. Он даже включил свет в коридоре, а затем на всякий случай распахнул дверь шкафа, стоящего рядом с ней, полного одеял и одежды, наконец заглянул под кровать, посветив фонариком — всё демонстративно, почти театрально. — Никого. Только мы. Но для Юнги эта демонстрация ничего не значила. Угроза была не в материальных вещах, а в самой ткани реальности, которая рвалась у него на глазах. Он обхватил голову руками и начал мелко дрожать, чувствуя себя невероятно одиноким и неправильным. Точно так же, как чувствовал себя на работе, когда рассказывал хоть кому-то, что это призраки подсказывают ему верный путь к разгадке. Сейчас же они только пугали. Ночь стала пыткой для обоих. Как только гас свет, кошмары Мина возвращались с новой силой. Юнги вскакивал от каждого шороха, бормотал несвязные фразы, вглядывался в темноту с таким ужасом, что Чонгуку самому становилось не по себе, но бояться было некогда. Чон пытался успокоить его словами, держал за руку, включал свет — ничего не помогало. Старший погружался в свои видения всё глубже, его дыхание сбивалось, а на лбу выступал холодный пот. — Он тут… Смотри… смотри! — Юнги вдруг отчаянно вцепился в руку Чонгука, указывая пальцем в пустоту. В глазах младшего боролись боль, беспомощность и решимость. Он не видел ничего. Но видел, как разрушается тот, кто стал для него слишком важным. Ещё одна такая ночь — и от хёна может ничего не остаться. — Подожди, — тихо сказал Чон и вышел из комнаты. Он вернулся с маленькой баночкой в руке — старым, почти забытым снотворным его бабушки, которое та принимала в редких случаях. — Хён, послушай меня. Ты не спишь, и твой мозг ещё больше сводит тебя с ума от усталости. Тебе нужно отключиться. Хотя бы на несколько часов. Дай ему отдохнуть. Выпей это. Юнги с диким, недоверчивым взглядом посмотрел на таблетку, а потом на Чонгука. В его глазах читалась животная боязнь любого вещества после тех "лекарств" от Уджина. — Я не могу… Всё будет только хуже. Во сне я буду совсем один, он окончательно... — Я здесь, — перебил его Чон, перехватив дрожащую ладонь. — Это просто снотворное. Я буду рядом всю ночь. Никто не посмеет прийти, пока я здесь, — голос Чона звучал твёрдо, почти как приказ, но в нём сквозила забота и осторожность, от которой у Юнги навернулись слёзы. Нервная система трещала по швам. Мин взял таблетку, проглотил, запив водой из стакана, который Чонгук держал для него. Потом сдался, обмяк, и слёзы хлынули потоком — тихие, беззвучные, от бессилия и всепоглощающего страха. Он уткнулся лицом в плечо младшего, и его тело затрясло сильнее от рыданий. — Гуки… мне так страшно… — его голос был раздавленным, а пальцы отчаянно цеплялись за футболку Чона, оттягивая её вниз. — Я уже не понимаю, что реально, а что нет. Ты тоже это видишь? Или я схожу с ума? Чонгук обнял его крепко, одной рукой прижимая к себе, а другую поднял к его лицу. Он взял Юнги за щёку, большим пальцем аккуратно, почти благоговейно, стирая мокрые дорожки слёз. Их лица оказались так близко, что дыхание смешалось в одно тёплое облако в холодной комнате. Чон смотрел прямо в его запавшие, полные муки глаза. — Не вижу. Тут никого нет, кроме нас. Ты в безопасности. Ты мне веришь, хён? Юнги всмотрелся в его лицо, в эти тёмные, серьёзные глаза, которые сейчас были единственным маяком в его тонущем мире. И выдохнул самое страшное, самое сокровенное признание, от которого сжалось сердце у самого Чонгука: — Я… больше всего я боюсь, что ты нереален. Что ты — ещё одна галлюцинация. Что я уже настолько там… что придумал тебя, чтобы не сойти с ума окончательно. Что я остался наедине со своим кошмаром, и всё ещё там, или уже почти мёртв, и это всё — просто больная фантазия моего мозга, пытающегося убежать от реальности. Слова повисли в воздухе, холодные и безжалостные, как диагноз. Чонгук почувствовал, как что-то рвётся у него внутри. От этих слов было больнее, чем от любой угрозы. Любые фразы были бы пустышкой против такого кошмара. Убеждения, клятвы — всё это могло быть частью галлюцинации. Нужно было что-то, что нельзя придумать. Что-то, что ударило бы по всем сенсорам, выжгло бы своей неоспоримой реальностью. И Чон, не думая, не сомневаясь, сделал это. Он резко, почти грубо, сократил оставшееся между ними расстояние и прижался губами к губам Юнги. Это был не нежный поцелуй. Это был удар. Воплощённый вопрос. Акцент, поставленный телом, а не голосом. Мин вздрогнул всем телом, замер, и его влажные от слёз глаза расширились в чистом, немом шоке. Весь его мир, который секунду назад трещал по швам от натиска призраков, вдруг резко, с визгом тормозов, остановился. Свернулся в одну точку. В точку жгучего, пульсирующего тепла на его губах. Не было ни призраков, ни шёпота, ни дыры в стене. Был только этот внезапный, шокирующий контакт. Вкус соли от собственных слёз и что-то неуловимо чужое, но при этом бесконечно знакомое — Чонгук. Его дыхание, сбившееся от этого отчаянного поступка. Легкая дрожь в его ладони, всё ещё держащей лицо старшего. Чон отстранился всего на сантиметр. Их дыхание всё ещё было общим, тёплым и сбившимся. Его тёмные глаза, полные тревоги и вызова, впились в Юнги. — Ну как? Реально это ощущается? Или это тоже в твоей голове? Мин же не мог вымолвить ни слова. Он просто смотрел, заворожённый. Его паника, его паранойя — всё это было сметено приливом совершенно нового, оглушительного потрясения. Он медленно, будто в трансе, поднял руку и кончиками пальцев коснулся собственных губ, всё ещё горящих от прикосновения. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь их неровным дыханием. Чонгук не отводил взгляда, ожидая вердикта. Ожидая, прорвало ли брешь в стене кошмаров хёна. И тогда Юнги тихо, с лёгкой, сломанной усмешкой, наконец ответил: — Пожалуй… что-то подобное я мог и навоображать… Чон замер. Смысл этих слов донёсся до него не сразу. Сначала он услышал только сомнение, и сердце его ёкнуло. Но потом, видя странное, почти сконфуженное выражение на лице старшего, он понял. Это было не отрицание реальности. Это было… признание. Признание того, что в самой глубине, в самых потаённых уголках его разума, такое действительно могло бы родиться. Как желание. Как смутная, никогда не признаваемая надежда. Суть, конечно, была в другом — доказать реальность, вернуть его. Но этот неожиданный, идущий вразрез со всем ответ выбил почву из-под ног у самого Чона. Он почувствовал, как по его щекам разливается жар, и отвёл взгляд, не в силах больше выдерживать этот странный, смешанный взгляд Юнги — всё ещё полный шока, но уже без того всепоглощающего безумия. — Ну, вот и… хорошо, — пробормотал он, голос вдруг сорвался. Он сглотнул и, уже не глядя на Мина, снова притянул его к себе, но теперь уже просто для того, чтобы уложить, укрыть, спрятать от всего мира и от собственной неловкости. — То есть... это плохо, но просто с точки зрения... — теряясь, промямлил младший, нервно запуская пальцы в уже короткие пряди Юнги и перебирая их. — В общем, не думай о плохом. Спи. Я настоящий. Юнги кивнул, почти неосознанно, проваливаясь в беспробудный сон. Его веки уже отяжелели, а сознание немного отпустило, доказывая, что все кошмары были нереальными. Снотворное, подкреплённое шоком, наконец накатило окончательно. Напряжение дрогнуло и ушло из тела Мина, словно выдернули пробку. Он обмяк, его тяжесть целиком легла на Чонгука. Голова бессильно скользнула с его ладони и уткнулась лбом прямо в грудь, в пространство между ключицами. Дыхание стало глубоким и ровным, но прерывистым — последние всхлипы перед полным погружением. Старший не просто заснул. Он отрубился. Полностью. Безоговорочно. Так, как могут только те, кто достиг предела и наконец нашёл точку опоры, в которую можно рухнуть без остатка. Чон застыл, не решаясь пошевелиться. Вес Юнги на нём был ощутимым, тёплым и невероятно реальным. Он осторожно обнял его за плечи, прижимая ближе, чувствуя, как под его ладонью замедляется чужое сердцебиение, синхронизируясь с покоем. Чонгук сидел так, прислонившись спиной к стене, с тяжестью спящего человека на груди, и смотрел в потолок. Его собственная рука всё ещё лежала на взъерошенных волосах Юнги, почти машинально успокаивая, поглаживая, а в кармане его джинсов, упираясь в бедро, лежала та холодная пластиковая баночка от Уджина. От неё исходил почти что физический ядовитый дурман, но Чон не выкинул лекарство, на утро планируя сдать в независимую лабораторию и определить, что за дрянь такую принял Мин, а главное — от кого она. Тишина комнаты теперь была наполнена не страхом, а новой твёрдой решимостью. Что-то изменилось. Была пройдена допустимая грань, и одновременно получен ответ с другой стороны, что Юнги был совсем не против. Правда, было ли это из-за истерики на грани отчаяния, либо из-за того, что близость между ними постепенно накопилась до определённого предела, Чонгук не знал. И сейчас это было неважно. Он нашёл главный страх Юнги — потерять связь с реальностью и с ним. И поэтому Чон больше не позволит никому — ни Уджину, ни призракам, ни болезни — разорвать эту связь. Завтра они начнут действовать. Но сегодня его единственной задачей было быть этой реальностью, этой точкой опоры. Грубой, твёрдой, неидеальной — но настоящей. И если для этого нужно было, чтобы Мин рухнул на него и проспал так до утра, то пусть будет так. Чонгук закрыл глаза, чувствуя на своей груди тепло чужого дыхания, и впервые за много дней его собственное лицо расслабилось, приняв выражение не тревоги, а тяжёлой, непоколебимой ответственности. И чего-то ещё, более тёплого и личного, что пока не имело названия.

***

Утро пробивалось сквозь плотные занавески, окрашивая комнату в тёплый, пыльный свет. Юнги проснулся от странного ощущения — не паники, а глубокой усталости и… необыкновенного тепла. Его голова лежала на чём-то твёрдом и устойчивом, а спокойное, ровное дыхание, обжигающее висок, было не его собственным. Мин медленно открыл глаза и увидел склонённую над ним голову Чонгука. Тот наполовину сидел, прислонившись к стене и подмяв под спину подушку, и спал, но сон его был чутким — одной рукой он по-прежнему зарывался в волосы Юнги. Тот замер, не решаясь пошевелиться и пытаясь собрать в кучу обрывки воспоминаний. Ночь была туманной, как плохо проявленная фотоплёнка: страх, слёзы, дрожь, снотворное… и что-то ещё. Что-то жгучее и невозможное, что заставило кровь прилить к его щекам. Он коснулся пальцами губ. Это тоже был сон? Часть галлюцинации? Его шевеление разбудило Чона. Тот вздрогнул, открыл глаза, и на секунду в его тёмном взгляде мелькнуло что-то сложное — тревога, облегчение, смущение. Но почти мгновенно его лицо стало привычно сосредоточенным. — Отоспался? — спросил Чонгук, его голос был хриплым от сна. — Кажется, — неуверенно пробормотал Юнги, отодвигаясь и садясь на кровати. Голова гудела, но была более-менее ясной. Окружение больше не пугало, а подозрительные силуэты не мерещились в каждом углу. Шум в ушах наконец стих, и это было похоже на жуткий штиль после разрушительного шторма. Мин был спокоен, но ужасно опустошён и сломлен. — Я… многое не помню. После того как позвонил… всё как в тумане. — И слава богу, — отрезал младший, поднимаясь и разминая затекшую шею. В его движениях была какая-то новая, чуть более резкая энергия. Он потянулся к карману джинс и достал ту самую белую баночку. — Помнишь это? Или тоже стёрлось? Юнги сжался. Он помнил. Холодный пластик в руке, слепую надежду на избавление от ужаса, но вместо этого — только новый кошмар. — Помню. Мне её дал начальник Пак. Сказал, что это стабилизаторы от штатного врача. — Вот именно. Он, — Чонгук положил баночку на столик с таким видом, будто это улика с места преступления. — Кто-то хотел, чтобы ты окончательно спятил. Я думаю, это был он. Он дал тебе эту дрянь, он же тебя и вернул в полицию, чтобы было удобнее контролировать и добить, если что. — Да, но… — Юнги потёр виски, собираясь с мыслями. Чонгук ещё не знал всего. — Это не единственный вариант. Или, вернее, не единственный человек, который мог быть к этому причастен. Помнишь, меня отвезли к дяде начальника, чтобы немного подлечить? Чон непонимающе нахмурился и сел на край кровати, полностью сосредоточившись. — Ну и? Ему-то это зачем? — Не ему. У него есть приёмный сын, Пак Чимин, Парень лет восемнадцати. Вроде как учится на медика... Да и он приходил в клинику к отцу, может, он в этом с самого детства, так что хорошо ориентируется, — старший сделал паузу, глядя прямо на Чонгука, чтобы тот уловил важность следующей фразы. — Чимин — вылитая Кан Соён. Как будто её клон. Когда я сказал об этом начальнику, он взбесился и пригрозил мне, если я кому-то проболтаюсь. Чон замер, его мозг явно работал на повышенных оборотах, складывая пазл. — Ты думаешь… это он? Тот самый ребёнок Тхэсока? Тот, который вроде как умер? — Начальник Пак сказал, что он умер. Но есть вероятность, что либо он солгал, либо его отец, — Юнги устало провёл рукой по лицу. — Если Чимин и правда тот самый ребёнок, то это он решил свалить всё на меня. Подменить таблетки в клинике он вполне мог. Точно так же, как и приехать к начальнику Паку "в гости", чтобы сделать это. И у него есть прямой, беспрепятственный доступ к лекарствам или рецептам на них в кабинете своего приёмного отца. Также нельзя исключать, что семейка работает заодно, планируя выйти сухими из воды и в итоге посадить меня за все эти грехи. Молчание повисло в комнате, густое и значимое. Теперь картина обретала новые, ещё более мрачные очертания. Это был уже не просто злой начальник. Это мог быть семейный заговор: старший Пак скрывает правду, Уджин исполняет грязную работу по нейтрализации угрозы, а Чимин… Чимин, возможно, был сердцем этой мести, её тайным двигателем. — Чёрт, — тихо выругался Чонгук. — Значит, варианта два, если не двадцать. Или твой начальник действует сам, или они в сговоре, а может, и все Паки разом. Или этот Чимин работает один, ведь семья Пак тоже по идее причастны к аресту его настоящего отца, и месть вынудит его позже на следующее нападение. — Именно, — кивнул старший, чувствуя, как холодная ясность детектива понемногу возвращается к нему, вытесняя остатки паники. — Поэтому нам нужно проверить все линии. Для начала — с этим, — он кивнул на баночку. — Нужно точно узнать, что внутри. — Согласен, — Чон взял лекарство и покрутил его в пальцах. — Можно сдать в лабораторию, я отвезу эту дрянь на анализ. — А что делать мне? — спросил Юнги с лёгкой грустью. Мысль о возвращении в участок, где его ждали взгляды коллег и лицемерная "забота" Уджина, вызывала тошнотворный холод в желудке, но и быть бесполезным ему не хотелось. — Ты возвращаешься на работу, — сказал Чонгук твёрдо, видя его реакцию. — Но не с этим. Купим обычные витамины, похожие на вид. Будешь делать вид, что принимаешь их, и что тебе стало лучше. Веди себя нормально. Слишком нормально. Займись расследованием по делу, не лезь ни во что, будь тише воды. Ничего не пей и не ешь из чужих рук. Нам нужно время, чтобы проверить баночку и найти ниточку, связывающую Чимина с Кан Соён. И чтобы твой начальник либо расслабился и решил, что ты больше не опасен, либо напрягся и выдал себя. Если он знает, что тут какой-то психотроп — он точно поймёт, что ты их не принимаешь. Это был рискованный, но логичный план. Играть в покорного, сломленного пациента, чтобы выиграть время и собрать против них улики. — Ладно, — тяжело вздохнул Мин, собравшись с духом. — Попробуем. Чонгук кивнул, удовлетворённый. Потом его взгляд упал на дверь, ведущую вниз, на кухню. Он сделал шаг к выходу, и тон его голоса сменился с делового на бытовой. — Хочешь поесть перед работой? Вопрос был таким простым, таким нормальным на фоне их постоянных рассуждений об убийствах и преступниках, что Юнги на секунду растерялся. Он прислушался к себе и почувствовал, как его пустой желудок болезненно сжался, готовый завыть от голода. Он не мог вспомнить, когда ел в последний раз. — Ммм… да, было бы неплохо, — признался он. — Тогда давай спустимся и приготовим что-нибудь. — Что?! Но… — инстинктивный страх сжал его горло. Выходить? К людям? Даже к бабушке Чонгука? Он был беглецом, психом, подозреваемым. Его место — в этой комнате, в темноте, в тайне. Чон обернулся в дверном проёме. Его взгляд был непоколебимым. — Тебя больше не ищут. Официально — ты снова детектив Мин Юнги, просто отстранённый от оперативной работы. Если бабуля что-то спросит, скажем, что это было недоразумение, и тебя не разыскивают. Для неё ты всё ещё можешь выглядеть как мой друг детства, с которым мы снова общаемся, — он сделал небольшую паузу, и его голос смягчился, но не потерял решимости. — Пойдём. Надо возвращать тебя к нормальной жизни. Хотя бы к завтраку. Юнги смотрел на него, на этого внезапно повзрослевшего, неуступчивого парня, который был его якорем в шторме. И, кажется, единственным, кто всё ещё верил, что нормальная жизнь для него возможна. Сердце Мина бешено колотилось, но он медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы, поднялся с кровати. — Ладно, — прошептал он. — Пошли. Он последовал за Чонгуком в коридор, к тёмной лестнице, ведущей вниз, в запахи кофе, яичницы и безопасной, обыденной жизни, которую он уже почти забыл. Каждый шаг давался с трудом, но шаг за шагом, вслед за широкой спиной Чона, он спускался. Не в бездну, а обратно — к свету, к еде, к расследованию. И к той новой, необъяснимой реальности, которая пахла не страхом, а домашней едой и тёплым плечом рядом.