"Пятнадцать лет ожидания"

Когда Сатору проснулся, он был — связан и обнажён. Глаза закрывала плотная ткань, полностью лишавшая его обзора. Холодный воздух касался кожи, усиливая ощущение уязвимости, а ткань на глазах плотно прижималась к лицу, отсекая мир до абсолютной тьмы. Сатору рванул, но путы держали крепко. В тишине раздавались шаги Гаку — размеренные, почти ленивые. Он понял: парень очнулся. Яширо остановился в шаге от него. Фудзинума почувствовал его присутствие всем телом — как электрическое поле, от которого волоски на коже вставали дыбом. — Проснулся, — констатировал он, и в голосе звучала довольная усмешка. — Я знал, что сыворотка подействует быстро. Сатору попытался что‑то сказать, но губы пересохли. Из горла вырвался лишь хриплый звук. — Не напрягайся, — продолжил он, проводя пальцем по его плечу. От этого прикосновения по телу пробежала волна отвращения. — Сейчас ты в том состоянии, когда лучше слушать. И принимать. Гаку обошёл парня, и Фудзинума уловил шорох одежды, звук чего‑то металлического. Затем прозвучали его слова — ровно, без эмоций: — У нас два пути. Первый: ты перестаёшь врать мне. И себе. Признаёшь то, что уже давно знаешь. Мы будем честны друг с другом. По‑настоящему честны. Пауза. Тишина звенела в ушах, а собственное дыхание казалось оглушительно громким. — Или… — его ладонь легла на его затылок, слегка надавила, заставляя запрокинуть голову. — Я заставлю тебя признать правду. Медленно. Тщательно. Так, чтобы каждый нерв, каждая клетка твоего тела запомнили: ты — мой. Сатору сжал зубы. Страх ледяной волной поднимался изнутри, но вместе с ним росла и ярость — жгучая, обжигающая. — Ты… — он с трудом вытолкнул слова. — Ты просто сумасшедший… Яширо рассмеялся — звук отразился от стен, заполнил пространство, давя на психику. — Сумасшедший? Возможно. Но это не меняет фактов. Ты здесь. Ты мой. И ты либо примешь это добровольно, либо… — он наклонился ближе, и Фудзинума ощутил его дыхание на своей шее. — …я покажу тебе, насколько глубоко может зайти человек в своём стремлении обладать. Сатору попытался мотнуть головой, сбросить ткань с глаз, но путы не давали двигаться. — Зачем… — прошептал он. — Зачем тебе это? — Потому что ты — совершенство, — его голос опустился до шёпота. — Ты единственный, кто смог пройти через всё это. Выжить. Вернуться. И теперь ты должен понять: это не случайность. Это предназначение. Он отстранился. Послышался звук открываемого ящика, затем — лёгкий щелчок. — Последний шанс, Сатору, — сказал он уже холодно, деловито. — Выбирай. Тишина. Только стук сердца, отдающийся в висках, и рваное дыхание. — Никогда, — выдавил он наконец. — Я никогда не приму это. Яширо вздохнул — почти разочарованно. — Жаль. Звук шагов. — Тогда начнём второй путь. Он достал лубрикант. Холодный щелчок крышки разорвал напряжённую тишину, отдаваясь в ушах Сатору глухим эхом. Парень замер, уловив звук, — и в тот же миг почувствовал, как вязкая капля упала на кожу, растекаясь прохладным пятном. Воздух будто сгустился, стал тяжёлым, пропитанным запахом химии и страха. Яширо вылил немного жидкости на пальцы, неторопливо растёр, согревая. В его движениях не было ни суеты, ни нервозности — лишь холодная, почти ритуальная сосредоточенность человека, совершающего давно продуманный обряд. Затем прикоснулся к сфинктеру Фудзинумы — сначала едва ощутимо, словно перьевой штрих, будто проверяя реакцию. А после надавил — уверенно, неотвратимо, без колебаний. — Нет! — рванулся из груди крик, резкий, надломленный, почти звериный. — Нет! Ты не можешь этого сделать! Отпусти меня! Его тело сжалось в отчаянной попытке отстраниться, мышцы напряглись до предела, но путы держали крепко — врезались в кожу, сковывали каждое движение, не оставляя ни малейшего шанса. Он дёргался, извивался, задыхаясь от ярости и ужаса, пытался вывернуться, разорвать оковы, но всё было тщетно. Рука Гаку оставалась непоколебимой — медленной, размеренной, словно он вёл некую внутреннюю мелодию, где каждый жест был нотой, а сопротивление Сатору лишь подчёркивало его абсолютный контроль. Он проникал внутрь пальцем — плавно, с холодной сосредоточенностью хирурга или музыканта, выверяя каждое движение. Не спешил. Не срывался в грубость. Наоборот — будто наслаждался этим странным, извращённым ритмом, в котором судорожные попытки парня вырваться лишь усиливали его власть. Пальцы Яширо двигались с механической точностью, будто отмеряли такты невидимой партитуры. Сатору стиснул зубы так, что заныла челюсть, пытаясь заглушить всхлип, рванувшийся из горла. Тело предавало его — напряжение, боль и чуждая стимуляция смешивались в тошнотворный комок где‑то под рёбрами, поднимаясь к горлу горькой волной. Он чувствовал, как дрожат мышцы, как каждый нерв кричит от противоестественности происходящего, как разум бьётся в клетке собственного бессилия. В комнате повисла тяжёлая, вязкая тишина, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием и глухим стуком сердца, отдающимся в висках. Каждое мгновение растягивалось в вечность, а движения Гаку — плавные, методичные, безжалостные — будто отмеряли эти мгновения, превращая их в пытку. Яширо начал вводить второй палец. Фудзинума вскрикнул. — Остановись! — выкрикнул он, сжимаясь всем телом. — Пожалуйста! Я сделаю всё, что ты скажешь! Только не это… Яширо замер. Пауза растянулась, стала почти осязаемой — долгая, тягучая, наполненная невысказанными мыслями. Затем — тихий, почти разочарованный вздох. — Вот как? — его голос звучал почти скучающе, с лёгкой ноткой презрения. — Так быстро сдаёшься? Он отстранился. Сатору задыхался, тело била мелкая дрожь, а разум метался в поисках выхода, цеплялся за малейшую надежду на спасение. В ушах стучало: «Жив… жив… пока жив». — Я… я буду послушным, — прошептал он, едва слыша собственный голос, который казался чужим, далёким. — Обещаю. Только отпусти. Яширо молчал. Сатору не видел его лица, скрытого плотной тканью, но кожей ощущал, как он оценивает, взвешивает каждое его слово, словно проверяет на прочность невидимую нить его решимости. Наконец — звук шагов, размеренных, будто отсчитывающих последние секунды сопротивления парня. Щёлчок. Что‑то холодное коснулось запястий — лезвие. Веревки ослабли, рваными полосами сползли по рукам, оставляя на коже жгучие следы. Сатору стянул ленту со своих глаз. Фудзинума лежал, мышцы отказались двигаться. Яширо помог парню сесть. — Хорошо, — сказал он, и в голосе прозвучала странная, почти ласковая угроза, от которой по спине пробежал ледяной озноб. — Ты выбрал первый путь. Но помни: если солжёшь… если попытаешься обмануть меня снова… Гаку провёл ладонью по его спине — мягко, почти нежно, но в этом прикосновении таилась не забота, а предупреждение. — …мы вернёмся ко второму. Сатору дрожал, пытаясь собраться, вдохнуть, осознать, что только что произошло. Он был свободен — но свобода эта казалась иллюзией, тонкой плёнкой над пропастью. Каждое движение отдавалось в теле болью, а в голове билась одна мысль: «Это не конец.» — Теперь, — Яширо отстранился, голос его стал деловитым, лишённым всяких эмоций, — надень это. Он положил на плечо парня мягкую ткань — халат. Его прикосновение было кратким, но Фудзинума почувствовал, как в этом жесте заключено не милосердие, а новый вид контроля. — И давай поговорим. По‑настоящему.