"Пятнадцать лет ожидания"

Яширо склонился к уху Сатору, и его голос, тихий и почти ласковый, прорезал тишину: — Отвечай. Как ты хочешь, чтобы я взял тебя? Нежно? Грубо? Связал, чтобы у тебя было оправдание — что у тебя не было возможности сопротивляться? Сатору замер. Воздух будто сгустился, стал тяжёлым, почти осязаемым. Каждое слово Яширо било точно в цель, вскрывая то, что он отчаянно пытался спрятать — даже от себя. В глазах Гаку не было привычной игры, не было пустой провокации. Что‑то глубже. Что‑то, от чего внутри всё сжималось, будто сердце на миг замирало. — Я жду, — произнёс он. Пальцы парня вцепились в простынь. Он хотел сказать «я этого не хочу», хотел выкрикнуть «отойди от меня», но слова застряли в горле. Потому что где‑то глубоко — там, куда он боялась заглядывать, — уже рождался ответ. Неясный, пугающий, но неоспоримый. Яширо улыбнулся. Не насмешливо. Не с победным блеском в глазах. Как человек, который видит то, что скрыто от других, — и принимает это без осуждения. — Ты уже знаешь ответ, — прошептал он. — Просто боишься его произнести. Сатору закрыл глаза. Перед внутренним взором — хаос образов, чувств, противоречий. Страх. Гнев. И… что‑то ещё. Что‑то, что он не мог, не хотел называть. Что‑то, от чего становилось трудно дышать. — Я… — голос дрогнул. Парень сглотнул, пытаясь вернуть контроль. — Я не хочу ничего из этого. Гаку тихо рассмеялся. Звук пробрался под кожу, заставил вздрогнуть. — Врёшь. Опять врёшь. Но это нормально. Мы начнём с того, что есть. С правды, которую ты не можешь произнести вслух. Он наклонился ближе, не касаясь. Но, Фудзинума чувствовал его присутствие всем телом — как электрическое поле, от которого волоски на коже вставали дыбом. Его руки легли на плечи парня. Не сжали. Не причинили боли. Просто… коснулись. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, но оно пробирало до костей. — Давай так, — его голос звучал у самого уха, низкий, почти гипнотический. — Я сделаю первый шаг. А ты… просто не останавливай меня. Фудзинума хотел сказать «нет». Хотел оттолкнуть его. Но тело не слушалось. Или… не хотело слушаться? Внутри разгоралась борьба: разум кричал «остановись», а что‑то глубинное, невысказанное — шептало «продолжай». — Это нечестно, — прошептал он, и в голосе прозвучала не злость, а что‑то похожее на отчаяние. На признание поражения. — Жизнь нечестна, — ответил Гаку. — Но иногда именно нечестность приводит нас к правде. Его пальцы скользнули по шее парня, едва касаясь кожи. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по спине пробежала волна дрожи. Оно было не столько физическим, сколько символическим — последним рубежом, за которым начиналась иная реальность. — Скажи мне «нет», — прошептал он. — Прямо сейчас. Если действительно хочешь остановиться — скажи. Тишина. Только дыхание Сатору — рваное, прерывистое. И стук сердца. Громкий. Безудержный. Отдающийся в висках, в кончиках пальцев, в каждом нерве. Он не сказал «нет». Яширо улыбнулся — едва заметно, почти про себя. В этой улыбке не было торжества, лишь тихое понимание. — Вот и начало, — произнёс он. — Нашей правды. Сатору вздрогнул, резко втянув воздух. Мужчина грубо уложил его на кровать и впился зубами в его шею. Боль вспыхнула остро, мгновенно — и тут же растворилась в странном, пугающем наслаждении. Пальцы парня сильнее сжали простыни, костяшки побелели. Яширо замер на миг, словно впитывая его реакцию, затем медленно ослабил хватку. Его губы скользнули по месту укуса, оставляя влажный след. — Как же долго я этого ждал, — прошептал он, и в голосе звучала нежность граничащая с безумием. Сатору попытался отстраниться, но тело будто не принадлежало ему. — Отпусти, — выдохнул он, но слова прозвучали неубедительно, почти жалобно. Яширо тихо рассмеялся, и этот звук пробрал Фудзинуму до костей. Рука Гаку скользнула по плечу парня, пальцы осторожно коснулись следа от зубов. — Ты дрожишь, — произнёс он почти ласково. — Но не от страха. Не только от страха. Он наклонился ближе, его дыхание щекотало кожу, усиливая странную смесь боли и удовольствия. — Признай, — прошептал он. — Признай, что тебе нравится. Сатору сжал зубы. Он хотел возразить, хотел ударить его, но тело не слушалось. — Это… неправильно, — прошептал парень, пытаясь собрать остатки воли. — Ты не можешь… — Могу, — перебил он мягко. — И я буду. Потому что ты — мой. И ты это знаешь. Его пальцы скользнули ниже, к краю халата. Фудзинума попытался перехватить его руку, но Гаку легко увернулся. — Не сопротивляйся, — сказал он почти нежно. — Просто почувствуй. Тишина. Только их дыхание, неровное, прерывистое, и стук сердца, отдающийся в ушах. Сатору закрыл глаза. Перед внутренним взором — хаос образов, чувств, противоречий. Но среди них — одно, которое он больше не мог отрицать. Пальцы парня медленно разжались. Яширо улыбнулся — едва заметно, почти про себя. — Вот и хорошо, — прошептал он. — Вот и правильно. Губы Гаку снова коснулись шеи парня, на этот раз — нежно, почти благоговейно. Яширо играл с нем — медленно, мучительно‑сладостно. Его прикосновения были то едва ощутимыми, то резкими, выбивающими воздух из лёгких. Он словно изучал каждую реакцию: где дрожь, где стон, где сдавленный вздох. «Он должен принадлежать мне. Полностью. Без остатка», — пульсировало в его сознании. Каждая клеточка тела Фудзинумы, каждое дыхание, каждый взгляд — всё должно быть его. Это не желание, не прихоть. Это необходимость. Так было правильно. Так было нужно. К этому всё шло — через годы ожидания, через невысказанные слова, через эту тягу, которую он больше не мог отрицать. И не хотел. Красные глаза Яширо блеснули в полумраке. Он наклонился ближе, почти касаясь губ парня своими, и прошептал: — Ты мой. Осталась лишь формальность. Не дожидаясь ответа, он впился в его губы — страстно, грубо, властно. Поцелуй был не просьбой, не предложением. Приказ. Требование. Не оставляющее ни единого шанса отстраниться. Сатору попытался вдохнуть, но его губы не отпускали, его язык ворвался в рот парня, подчиняя, метя, утверждая право. Пальцы Сатору вцепились в плечи Гаку — то ли чтобы оттолкнуть, то ли чтобы удержаться. Яширо на миг отстранился, глядя на раскрасневшееся лицо парня, припухшие губы, расширенные зрачки. — Видишь? — его голос звучал низко, почти хрипло. — Ты не сопротивляешься. Потому что знаешь: это неизбежно. Он снова прижался к его губам, но теперь — медленнее, тягучее. Играя. То почти отступая, то вновь захватывая его рот. Рука Гаку скользнула по шее парня, вниз к ключицам, затем — к краю халата. — Всё будет так, как должно, — прошептал он между поцелуями. — Ты будешь моим. Навсегда. Его пальцы развязали пояс, ткань медленно сползла с плеч Фудзинумы. Он отстранился лишь для того, чтобы увидеть его — обнажённого, дрожащего, смущённого. — Совершенство, — выдохнул он, проводя ладонью по его груди. — Моё совершенство. Сатору закрыл глаза, пытаясь спрятаться от этого взгляда, от этих слов, от себя. Но тело предавало его — отзывалось на каждое прикосновение, на каждое слово. Яширо улыбнулся — не насмешливо, а почти блаженно. — Вот так, привыкай к этому. — произнёс Яширо. И Гаку взял его — резко, без прелюдий, подчиняя своей воле. В движениях не было нежности, лишь необузданная, звериная страсть, которую он больше не сдерживал. Сатору вскрикнул. Боль пронзила его тело, а следом за ней, пришло наслаждение. Острое, всепоглощающее. Яширо не останавливался. Его руки сжимали бёдра парня, пальцы оставляли на коже красные следы — метки, заявляющие право владения. Зубы впивались в шею, плечи, оставляя после себя багровые засосы. Он метил его, как хищник, не способный устоять перед инстинктом. Постепенно ритм менялся. Грубые толчки сменялись медленными, почти мучительными движениями. Он наклонялся к лицу Сатору, ловил губами слёзы, смешивал их со своими тяжёлыми выдохами. — Ты мой, — хрипел он, сжимая запястья парня над головой. — Весь. До последнего вздоха. Сатору царапал спину Гаку, оставляя глубокие борозды от ногтей. Тело дрожало, выгибалось, сопротивлялось и одновременно тянулось к нему. В его глазах — хаос: ужас от собственной беспомощности, страх перед силой его желания, но и… удовольствие. Острое, почти болезненное наслаждение, от которого перехватывало дыхание. Яширо продолжал — снова и снова доводя Фудзинуму до края. Каждый раз, когда парень падал в пропасть оргазма, он удерживал его, не позволяя уйти в забытье, возвращал обратно — к реальности, к нему, к этой безумной игре. В взгляде Гаку горел нездоровый блеск — смесь одержимости и триумфа. Он видел, как Сатору ломается, как сдаётся, как его тело предаёт разум. И это заводило мужчину ещё сильнее. Фудзинума плакал. Слёзы катились по щекам, смешивались с потом, с поцелуями. Эмоции были слишком яркими, слишком острыми — они разрывали изнутри, не оставляя места для мыслей, для сопротивления. Наконец Гаку замер — тяжело дыша, сжимая парня в объятиях так, что рёбра затрещали. Его губы нашли губы Сатору — на этот раз нежно, почти трепетно. — Всё хорошо. Всё будет хорошо. — прошептал мужчина, уткнувшись в висок Сатору. Сатору не ответил. Его тело всё ещё содрогалось от отголосков наслаждения, а в голове царил хаос. Парень чувствовал тепло Гаку, его запах, его дыхание — и понимал: что‑то необратимо изменилось. Навсегда.