Ещё немного...

      Есть один сон, который Резе видит каждый раз, когда засыпает. Маленькую девочку будит крик петуха. Тепло от печи манит снова нырнуть в сон, но девочка знает: если она проспит, мама будет ругаться. Поэтому, несмотря на протесты тела, она слезает по деревянной лестнице вниз.       Обычно именно она вставала последней в семье, но сегодня всё было наоборот — оглянувшись, девочка видит, что все остальные ещё крепко спят. Не сразу, но она понимает, в чём дело: выглянув в окно, она замечает, что солнце ещё не взошло. Видимо, сегодня петух сбился.       Решив занять себя чем-нибудь, пока семья не проснётся, она направляется в подвал — кормить скотину.       Обычно этим занимался отец, но в последнее время ему было всё труднее из-за усиливающейся боли в спине. У мамы и так хватало забот, а бабушка с дедушкой, хоть и старались помочь, уже были не в том возрасте и состоянии. Родители пытались переложить эту обязанность на старшего брата, но после того как в её возрасте он увидел наполовину обезглавленную курицу, бегающую по двору, он до ужаса боялся птиц.       Так что работа досталась ей.       Конечно, она делала не всё сама — большую часть ей помогали, всё-таки до пятого дня рождения оставалось ещё пару месяцев. Но даже так она не могла не злиться. Ей хотелось выспаться и потом пойти играть с друзьями в снег, а не застревать в одной и той же скучной рутине день за днём.       Всегда одно и то же. Проснуться, покормить животных, собрать яйца, подоить коров, а потом всё вычистить. День только начался, а она уже вымотана: ноги ноют, запястья болят. Закончив, она поднимается наверх, надеясь, что мама уже встала и готовит завтрак.       Первое, что она чувствует, — запах каши. У девочки начинает течь слюна; мамина каша была её любимой, но готовили её уже давно нечасто. В последнее время на столе были лишь хлеб, картошка и изредка овощи.       Но, конечно, сегодня был особенный день. Она почти забыла.       Она замечает маму у плиты — та болтает с бабушкой, помешивая кашу. Их лица выглядят расплывчатыми, почти неразличимыми, но девочка без труда отличает их друг от друга.       Солнце уже взошло, так что семья наконец проснулась… ну, почти вся. — Ах, доброе утро, ███. Хорошо спала? — говорит мама; голос звучит приглушённо, но девочка прекрасно её понимает. Она лишь недовольно мычит и кивает — всё ещё злая из-за раннего подъёма. — Слушай, будь умницей, разбуди брата. Я позволила ему сегодня поспать подольше — всё-таки первый день.       Вот уж повезло. Брату можно поспать. Ему не нужно возиться с дурацкими животными и убирать за ними. И теперь он ещё и пойдёт в школу. В их краях школ не было, так что он будет ездить поездом в другой город.       Она тоже хотела так. Ей нравилось смотреть на поезд, когда тот проезжал через город. Она всегда мечтала тайком забраться в вагон, уехать отсюда, путешествовать по миру и попадать в приключения.       Но она не могла. Ей придётся застрять здесь ещё как минимум на два года.       Шаркая ногами, девочка подходит к спящему брату, тихо бормоча себе под нос, как это всё несправедливо. Она уже собирается толкнуть его, когда вдруг в голову приходит гениальная идея — как ему отплатить.       Тихо она возвращается в подвал, берёт одну из маленьких куриц, стараясь не напугать её, и снова поднимается наверх.       Мама и бабушка стоят к ней спиной, всё ещё занятые бессмысленной болтовнёй и не замечают, что она собирается сделать.       Сейчас или никогда.       Девочка бросает курицу прямо на брата. Птица, испугавшись, начинает бешено хлопать крыльями и истошно кудахтать. Брат просыпается мгновенно — с криком, отчаянно размахивая руками при виде животного, будто пытаясь повторить его движения.       Девочка заливается смехом, у неё наворачиваются слёзы, пока она смотрит, как брат сваливается на пол. Курица тем временем удирает в угол комнаты. — ████! Ты что, с ума сошла?! Ты же знаешь, что он боится куриц! — орёт мама. Её громкий голос пускает девочке холодок по спине. — Э-это просто шутка! Ну же, не злись… — нервно лепечет она; веселье исчезает в одно мгновение. Она не ожидала, что мама так разозлится. — Что с тобой не так?! Это не смешно! — вмешивается брат, уже оправившийся от потрясения. Как и у остальных, его образ кажется искажённым — различимы лишь светлые волосы, доставшиеся от матери, и налитые кровью глаза, которыми он зло смотрит на неё.       Девочка вскрикивает, видя, как он идёт к ней, и пускается бежать. Он гонится за ней. Они носятся кругами, пока маме это не надоедает. — Всё! Немедленно прекратите, оба! Или сегодня останетесь без завтрака!       Это срабатывает. Они замирают одновременно, будто время остановилось. — Так. ████, ты наказана. Из дома не выйдешь без моего разрешения. Понятно?       Слова матери звучат как приговор. — Но, мама— — Никаких «но»! Понятно? — Да, мам… — она опускает голову, принимая судьбу. — Хорошо. А теперь иди скажи отцу, что завтрак готов; он должен быть на улице, снег расчищает.       Она подчиняется, не возражая — злить мать ещё больше ей не хотелось.       Завтрак проходит в тишине.       Вскоре вся семья начинает собираться — надевают пальто и направляются к станции. Сегодня первый школьный день брата, и мама решила, что все должны пойти его проводить и пожелать удачи.       Снег хрустит под её сапогами, пока они идут через город. Их дом стоял в маленьком, отдалённом месте, окружённом густым лесом и вдали от больших городов; единственной достопримечательностью была крошечная станция, куда поезда приходили несколько раз в день. Тихое место, где никогда ничего не происходило.       Холод пробирается под кожу. Станция была недалеко, но в такую погоду даже короткая прогулка казалась вечностью. А уставшие с утра ноги только усугубляли дело.       Добравшись, им оставалось лишь ждать поезд. Когда он придёт — никто не знал: они никогда не приезжали вовремя. Это могло занять и пять минут, и час. Девочка надеялась, что не последнее — иначе брат опоздает, а мама взбесится.       Чтобы скоротать время, она рисует фигурки на снегу, представляя, как едет на поезде куда-нибудь далеко отсюда. Ей трудно вообразить места, в которых она могла бы побывать — она никогда не была нигде, кроме родного городка.       И как раз когда она начинает злиться на собственное воображение, что-то мягкое и холодное прилетает ей в лицо. — Ай! Ты чего?! — ноет она, поднимая взгляд на брата. Снежок в его руке сразу выдаёт виновника. — Это тебе за утро! — Ах так?!       Она быстро лепит снежок и бросает в него, но он, будучи старше и сильнее, видит это за километр и уворачивается. — Эй! Так нечестно! — А что, ты думала, я просто буду стоять и получать? — ухмыляется он самой противной ухмылкой на свете.       Но она не из тех, кто сдаётся. Она бросает ещё один снежок, и он отвечает тем же. Вскоре между ними разгорается настоящая снежная битва, пока маме не приходится вмешаться.       В итоге оба стоят, облепленные снегом, тяжело дыша от усталости. И всё же девочке больше не холодно.       Вскоре приезжает поезд. Вся семья собирается вокруг брата, обнимает его и желает удачи в первый школьный день. Молчит лишь она. — ████… Ты не хочешь пожелать брату удачи? — спрашивает мама таким тоном, который не допускает возражений. — Да ладно, мам, она просто злится, что проиграла снежную битву, — самодовольно бросает этот маленький гад и тут же внезапно обнимает её. — Я не проиграла! Отпусти! — Только если пообещаешь больше не устраивать мне таких шуток! — Ладно, ладно! — бурчит она, вырываясь. — Постараюсь. — Вот и хорошо, — говорит он и отпускает её. Девочка нарочито отряхивается, преувеличенно драматично. — Я всё тебе расскажу, когда вернусь, хорошо? — Ещё бы! — фыркает она, скрестив руки. — …Веселись, — добавляет уже тише.       И он уходит. Девочка смотрит, как брат заходит в поезд, как двери закрываются за ним и состав уезжает. Она не отводит взгляд, пока поезд не исчезает вдали.       После этого семья возвращается домой. Часы тянутся медленно, пока родственники таскают её с места на место: она помогает маме в огороде, сидит рядом с бабушкой, пока та пытается научить её шить, и делает вид, что слушает дедушкины рассказы о службе в армии.       И когда ей наконец кажется, что у неё появилось время для себя, мама подходит — и всё портит. — Собирайся. Мы выходим. — А? Куда? — Ты забыла? Воскресенье. Служба в половине одиннадцатого, но я хочу прийти пораньше. Так что не задерживайся.       Девочка с трудом сдерживает стон, который копился всё утро, зная, что мама тут же отчитает её, если услышит.       Снова, неохотно, она надевает пальто, варежки и сапоги. Остальные уже вышли, оставив дверь открытой. Холодный ветер врывается в дом, и она вздрагивает. — Быстрее, ███! У нас не весь день!       Бормоча себе под нос, она заканчивает обуваться и делает шаг к двери. И тут ветер усиливается.       То, что было слабым порывом, вмиг превращается в разрушительный вихрь. Самый громкий звук, который она когда-либо слышала, грозит разорвать ей барабанные перепонки, а стена ослепительно белого сметает её семью — весь фасад дома исчезает за мгновение.       Она даже не успевает осознать происходящее, как её маленькое тело отбрасывает назад; она ударяется о стену и тут же теряет сознание.       После этого Резе всегда просыпается.       Она не всегда была такой. Она едва это помнит, но когда-то Резе была настоящим человеком, а не жалкой имитацией, которой стала теперь. Воспоминания о том времени туманны, и порой она не может отличить реальность от вымысла, но есть одна вещь, которую она помнит отчётливо.       Это был второй худший день в её жизни. День, когда её впервые привели в ту комнату. Она не помнит, о чём тогда думала и как вообще там оказалась, но то, что она увидела, забыть невозможно.       Её, вместе с другими детьми, привели к ничем не примечательной металлической двери люди в военной форме. Леденящий душу скрежет, с которым дверь открылась, до сих пор преследует её в кошмарах. Когда ноги отказались идти, её просто втолкнули внутрь — и дверь захлопнулась.       Комната была забита детьми до отказа, так плотно, что казалось невозможным. Все они разом повернули головы в их сторону, глядя пустыми, мёртвыми глазами. Кто-то был старше неё, кто-то младше, но всех объединяло одно — ужасающие состояние, в котором они находились.       Они были пугающе худыми; у кого-то не хватало частей тела, у кого-то конечности были пришиты к чужим. Некоторые дрожали без остановки, многие, казалось, пытались кричать, но изо рта не вырывалось ни звука.       Этот вид стал её повседневной реальностью, и вскоре она присоединилась к ним в их страданиях. Люди, управлявшие этим местом, испытывали пределы человеческого тела, и она стала одним из множества подопытных. В процессе она лишилась глаза, желудка и собственного достоинства. Она множество раз была на грани смерти — от самих экспериментов или от заражённых, не леченных ран.       Иногда ей хотелось, чтобы она тогда умерла.             Им нельзя было уходить, нельзя было говорить. Они могли лишь молча смотреть на голые стены, пока их не забирали на очередной эксперимент. Многие дети умирали и тут же заменялись другими, и их всегда держали сжатыми, как шпроты в банке. Те, кто не умирал, быстро теряли себя, превращаясь в пустые оболочки.       Со временем эксперименты изменились. То, что раньше было разрозненными тестами, стало узконаправленным — боль и физические возможности. Лишь гораздо позже она узнала причину, лёжа привязанной к хирургическому столу, пока человек, называвший себя доктором, вскрывал её с пугающим удовольствием на отвратительном лице.       Советский Союз заполучил Демона Бомбы. Чтобы использовать его хаотичную силу, им нужен был сосуд. Обычный агент государства не подходил — слишком слабый или слишком корыстный. Нужно было нечто иное. Пустая кукла, лишённая собственной воли.       И они обратились к опустошённым детям, спрятанным в тайной комнате на армейском складе боеприпасов. И из всех них именно её выбрали нести это бремя, окончательно отняв остатки свободы и человечности.       Для Резе это был обычный день. Её отправили на задание — устранить врага государства, скрывающегося в захолустном городке.       Найти цель оказалось несложно. После атаки Демона Огнестрела почти десять лет назад город стремительно опустел. Тогда половина города была уничтожена, а большинство жителей погибло. Попытки восстановить разрушенное предпринимались, но потери были невосполнимы. Никто не хотел селиться в таком месте; здесь оставались лишь те, кто пережил катастрофу.       Меньше чем за час задание было выполнено. Оставалось только добраться до станции и сесть на первый поезд в соседний город, где её должны были забрать кураторы.       Холод снова пробирался под кожу. Станция была недалеко, но в такую погоду даже короткий путь казался бесконечным. Снег хрустел под сапогами, пока она шла по городу, и это ощущалось пугающе знакомо.       На полпути ноги сами собой остановились. Это был район, уничтоженный Демоном Огнестрела. После расчистки завалов жители решили оставить это место нетронутым, и здесь больше ничего не росло — лишь пустота посреди города.       Впервые за, казалось, вечность Резе почувствовала эмоцию, которую считала давно умершей. Пустота в животе, ком в горле и жжение в глазах, когда она смотрела на дом, которого больше не существовало.       Ноги сами повели её вперёд — сквозь дверь, которой уже не было. К семье, которая больше не ждала её по ту сторону. Она всегда знала это где-то в глубине души, даже если не хотела принимать.       Каждую ночь ей снилась маленькая девочка, хотя она не помнила, чтобы когда-то видела её. И лишь теперь, стоя на месте, где когда-то был её дом, она вынуждена была признать: девочка из её снов — это она сама.       Та, кем она была до того, как потеряла семью. До того, как потеряла себя в той комнате. Но она больше не узнавала себя в этой девочке. Она не знает когда, но в какой-то момент в той комнате девочка умерла, а Резе унаследовала её труп.

***

— Что ты имела в виду тогда? Когда сказала, что ты не Резе?       Резе решила, что если уж им говорить об этом, то лучше в другом месте. Так они и оказались в ближайшем парке, несмотря на оранжевое небо, предупреждающее, что времени у них всё меньше.       Они сидели на качелях. Денджи неподвижно смотрел на неё, а Резе избегала его взгляда, слегка раскачиваясь, чтобы отвлечься от тревоги, сжимающей сердце.       Все дети уже ушли домой, так что подслушивать было некому — кроме стрекота цикад и птиц на деревьях. — Я не та, кем ты меня считаешь, Денджи. Обычная девушка, работающая в старом кафе, — это была лишь легенда, — начала она. Признание этой правды ранило сильнее любых ран. — Наша встреча не была случайной. Я следила за тобой неделями, выжидая момент. Чтобы убить тебя. — …Чего? — звук вырывается у него сам собой; она даже не уверена, понял ли он, что сказал это вслух. — Да. Я всё это время тебе лгала. Настоящая я — если она вообще существует — оружие, присланное в эту страну Советским Союзом. Моя задача — убить тебя и забрать твоё сердце. — Моё сердце?.. Почему всем так нужно сердце Бензопилы? — хмурится Денджи. Он будто пропускает мимо ушей бомбу, которую она только что сбросила, вполне возможно, потому что и сам не хочет принимать правду. — Такое оружие, как мы, — бесценный ресурс, — говорит она отстранённо, будто это не имеет к ней отношения. — Какое правительство откажется от силы, способной в одиночку уничтожать сотни? Которую невозможно окончательно уничтожить и которая восстанавливается бесплатно? — Как мы?       Резе не отвечает. Вместо этого она снимает чокер, обнажая уродливое напоминание о том, кем стала. Она смотрит вниз, на свои новые чёрные туфли, — образ невинно болтающихся ног резко контрастирует с тем, что она делала в поезде. — Как и твой шнур в груди, эта чека позволяет мне превращаться в демона, — объясняет она, зажимая её пальцами и слегка покачивая. — Я такая же, как ты, Денджи.       Почему-то это звучит как ложь.       Денджи был таким же, как она, и одновременно — совершенно другим. При всей их схожести в нём было то, чего у неё не было. Пламя, которое не погасить. Сила подниматься снова и снова, сколько бы жизнь ни швыряла его в грязь. Жажда жить, о которой она могла лишь мечтать. — Прости, Денджи. На поезд напали из-за меня. Это были советские агенты — они пришли убить меня за предательство, — зрение плывёт; глаза наполняются слезами, как не бывало уже много лет. — Я разрушила твою жизнь своим эгоизмом. А девушка, ради которой ты всё это делал, не существует. Всё, что ты во мне любишь, — ложь. Даже имя Резе — не моё настоящее.       Она коротко, безрадостно смеётся, и слёзы свободно катятся по щекам. Она отчаянно пытается остановиться, вернуть контроль, но плотину уже прорвало.       Резе закрывает лицо руками, не желая, чтобы он видел её такой. Никто не видел — с тех пор как она стала Демоном Бомбы. — Салфетку?       Она осторожно убирает руки и видит, что Денджи стоит прямо перед ней, протягивая смятую салфетку. — Я стащил их у тебя с прошлой работы. Надеюсь, старик не обидится, — объясняет он с искренним раскаянием из-за такой мелочи.       И, вопреки всему, она улыбается. Он всегда умел заставить её улыбнуться. Она берёт салфетку, тихо благодарит и вытирает остатки слёз. — Слушай, Резе… Насчёт лжи и того, что мы чуть не погибли… Я тебя прощаю.       Между ними повисает тишина, пока она пытается осмыслить сказанное — понять, не показалось ли ей. — Что? Как ты можешь вот так просто меня простить?! Ты даже не успел всё обдумать! — в её голосе неверие, но Денджи не из тех, кто лжёт. Тем более сейчас. — Мне нечего обдумывать. Я люблю тебя, Резе. И это в ближайшее время не изменится.       "Люблю". Он сказал, что любит её. Даже после всего. И сказал уверенно. Это кружило голову — ей никогда раньше такого не говорили.       И всё же… как бы ни радовалось её нечеловеческое сердце, голос в глубине разума твердил: его чувства обращены не туда. — Ты вообще слышал, что я сказала? Резе, которую ты любишь, не существует. — В конце концов побеждает горькая реальность. Она не может позволить ему продолжать гнаться за призраком. Сейчас он этого не видит, но когда узнает её настоящую, поймёт ошибку.       Она щадит их обоих. — Разве я тебе не говорил? Ты научила меня плавать, помнишь? Это тоже было ненастоящим? — он не сдаётся, методично крушит стены вокруг её сердца.       Она вздыхает. Когда хочет, он бывает ужасно упрямым. — Ты не понимаешь… — Тогда помоги мне понять. Я в школу не ходил, я туповат, знаешь ли. — Я тоже не ходила. Хочешь сказать, я тупая? — она устало улыбается, почти ухмыляясь, надеясь отвлечь его. — А? Н-нет, конечно! Просто я— — он путается, подбирая оправдание. На мгновение ей становится легче. — Стой, нет. Ты пытаешься сменить тему!       Чёрт. — Послушай, Резе. Даже если ты права, я всё равно не передумаю. Так что если той Резе, которую я знал, не существует, я просто узнаю настоящую и влюблюсь заново. — Его улыбка ослепительна. Он приседает перед ней, чтобы смотреть в глаза, кладёт руку ей на плечо — по коже тут же бегут мурашки, и на миг она забывает, как дышать.       Это наивность или убеждённость?       Она не должна этого делать. С самого начала это была глупая затея. Они никогда не смогут сбежать, никогда не станут нормальными; таким, как они, в этом мире не полагается счастья. Он этого ещё не знает, а она знает. Ей нужно быть разумной.       Для неё уже слишком поздно. Но если он повернёт назад сейчас, сможет притвориться, будто ничего не было. Если она действительно его любит, то должна отпустить, а не тянуть за собой в безнадёжное будущее. Может, в Общественной безопасности он ещё найдёт счастье — пусть и не свободу.       Даже если без неё. — А если у меня паршивый характер? — спрашивает она, и эгоистичная часть души цепляется за надежду, что хоть раз в жизни с ней случится что-то хорошее. — Чем паршивее, тем лучше, — шутит он, а его ухмылка сейчас слишком милая, чтобы она могла это вынести.       Она снова улыбается. Он и правда самый смешной человек, которого она знала. Резе качает головой, понимая: он безнадёжен. Его не переубедить. — Приятно познакомиться. Я — Резе.       Поднимаясь с качелей, она протягивает Денджи руку, словно они и правда только что встретились. Она улыбается — не той широкой, отрепетированной улыбкой, а мягкой. Слишком уязвимой для неё самой, но такой, какую он должен увидеть. — Подожди. Ты же сказала, что Резе — не твоё настоящее имя? Если мы начинаем с нуля, почему бы не сказать настоящее? — спрашивает он, вставая напротив, но руку не берёт. — У меня его нет. Насколько я помню… Сначала я была просто номером. Потом — Бомбой. Имя Резе мне дали лишь перед первым заданием под прикрытием. Оно как-то прижилось, — объясняет она, удивляясь, как легко говорит о таком болезненном.       Улыбка не дрогнула. Это ощущалось освобождающе. Она смотрит ему в глаза, видит понимание и вдруг осознаёт, насколько он идеален. — К тому же… странно было бы слышать от тебя другое имя. Даже если я сейчас не знаю, кто такая настоящая Резе, я хочу однажды ею стать.       Он отвечает ей ещё одной улыбкой — ярче прежней. Ей нравится, как светлеет его лицо, когда он улыбается, каким невинным он выглядит, и он продолжает щедро одаривать её этими улыбками.       Без малейших колебаний Денджи наконец берёт её руку — мягко, неожиданно нежно для парня, из рук которого вырастают бензопилы. Они пожимают друг другу руки на фоне красивого заката, и почему-то это приносит ей столько же радости, сколько и вчерашний поцелуй. — Ну что ж. Приятно познакомиться, Резе. Меня зовут Денджи.