Постоянство Полярной.

— …да, заказ подтверждён. Вот ключи от номера. Ночной администратор мотеля, сидящий за высокой стойкой, протягивает их через неё и недовольно пялится сквозь толстые линзы очков на Фила, когда тот их не берёт. — В смысле? — дёргается Фил. — Номер один? Администратор издаёт тяжёлый вздох. — Резервировали один. Ваши друзья уже оплатили, — его рука настойчиво пододвигается ещё на дюйм ближе, призывая-таки взять ключи. Не-е, это совсем никуда не годится. Одно дело груз сопровождать, и совсем другое — лезть на личную территорию друг друга. Нафиг надо — он и так еле выдержал день с этим чокнутым, подхватившим бешенство, да так его и не вылечившим, а теперь ещё и спать с ним? Ютиться в одной комнате с… Фил кидает взгляд на стоящего рядом Мэдса, а тот ещё более нагло-невозмутимый, чем обычно, — хотя, казалось бы, это невозможно. Ну уж нет. — А они где? — Фил принимает самое очевидное решение: он свалит под благовидным предлогом, и дело с концом. Держать ключи работнику мотеля надоедает, и он кладёт их на стойку. После чего отвлекается на свои записи, что-то там проверяет и выдаёт, предвосхищая затею Фила: — Двадцать пятый и тридцатый номера, но они трёхместные, все кровати заняты. Вот же гадство. — Дайте одноместный. Какой-нибудь. Взгляд сквозь толстые линзы сонный, усталый, но гораздо больше в нём раздражения: — Могу предложить… Пара двухместных осталась, но утром в них заселение. Или самый большой на втором этаже, его мы держим для новобрачных — там кровать с массажем на несколько режимов, джакузи, зеркала, — но стоит он в три раза дороже. Его брать будете?.. — Чё ты так паришься? — наконец подаёт голос Мэдс. Вот только его ценного мнения не хватало. — Не парюсь я. — Нет, паришься. — Я не… Фил на миг прикрывает глаза — боже, дай ему сил! — Тогда чего пристебался с этим номером? — вопрошает Мэдс. И как бы так ему объяснить, что компания его для Фила весьма стрёмная и на нервы давящая? Что от неё то дыхалку спирает, то кишки крутит, и постоянно ощущение напряга, предчувствия нехорошего, — ну а как иначе, если каждый раз, стоит Мэдсу появиться на горизонте, происходит какое-то дерьмо, в котором Фил невольно участвует на первых ролях. — Ладно. Пофиг. — Сразу бы так. — Мэдс подхватывает со стойки ключи и направляется к выходу. Делать нечего — Фил плетётся за ним сквозь стеклянные двери. — Лицо поприветливей сделай. А то выглядишь так, будто мне не рад, — оборачиваясь через плечо, бросает Мэдс. — Ага, то ещё счастье привалило, — бурчит Фил. В ответ ему летит язвительное: — Не ссы — я не кусаюсь. Если не попросят. Опять эти его шуточки. — Я просто привык один, — произносит Фил без настроения. И поясняет, будто этого недостаточно: — Сам по себе. — Одну ночь потерпишь. Одну ночь… Да у Фила терпелка и так постоянно на волоске — он в жизни не испытывал столько напряга, как с этим придурком. У него вообще хоть друзья есть? Потому что очень смутно представлялось, что есть на свете люди, добровольно согласившиеся на присутствие Мэдса в своей жизни. Фил вот бы не стал. Точно не стал. — Где этот чёртов номер? — оглядывается Мэдс. Они идут по территории мотеля вдоль его здания на два этажа, большие проёмы окон которого в основном темны — поздно уже как-никак. Тут же рядом припаркованы машины, которые вкупе с темнотой мешают рассмотреть таблички с цифрами номеров. — Думаю, за углом направо, — высчитывает Фил. В его сторону внезапно летят ключи, но он ловит их связку. — Ты иди, а я к своим загляну. Перетереть кое-что надо, — сообщает Мэдс. Пару секунд Фил провожает взглядом его удаляющуюся спину, а потом возобновляет движение. Обходит парковку и стоящие на ней машины, заворачивает за угол, и на этом коротком аппендиксе на несколько номеров, выходящим на какую-то пустошь, он находит нужный. Отпирает дверь, заходит в его тёмное нутро и ищет выключатель, а когда находит, то осматривается. Безликие бежевые стены, ковровое покрытие, пропитанное бытовой химией и пылью, вытертое в некоторых местах до лысого, две кровати с покрывалами в каком-то цветочном принте, тумба между ними, комод под большим зеркалом, пара похожих на грибы ламп и ванная — стандартный набор для так себе уровня мотеля, в котором ты из нужды останавливаешься только на переночевать и вряд ли уже потом вернёшься. Комфорта минимум — место для кочевников, людей особо не притязательных. Свет ещё тут какой-то дурацкий, раздражающий: висящая на шнуре лампа в закутке около ванной выхватывает ярким круг потолка, режет зрение, так что Фил выключает её, как только добирается до гриба светильника на прикроватной тумбе — а вот так, в мягкой полутьме, уже гораздо приятней глазу. Он останавливается между кроватями, осматривает одну, потом другую и выбирает ту, что ближе к окну. Заявляя о своём выборе, кидает туда кепку, но устраивается не там, а за столом, бросает на него свои пожитки — кошелёк, ключи, телефон. Раздумывает. Потом берёт телефон и набирает знакомый номер. — Финч, здарова, — говорит он после долгой череды гудков. — Совесть есть так поздно звонить? — У тебя ж ночное сегодня. Раздаётся несчастный вздох: — И что? — Дело есть. — А чё сразу ко мне? — голос Финча не столько возмущённый, сколько страдающий. — Батя твой больше не решала? — Это для меня лично. Финч серьёзнеет: — Ладно. Чего у тебя? Ответ у Фила готов: — Глянь по базе поступило ли чего сегодня вечером по соседнему округу, где мы границу пересекли. Вызовы, оформления, порча имущества, обвинения в причинении… ну короче, сам знаешь. Слышен скрип кресла с креном набок, на котором обычно сидит Финч. — Время займёт. — Знаю. — Напишу тогда. По тому же номеру? — Ага. С меня причитается. Ещё один горестный вздох такой долгий, что становится паузой. — Если б ты и вправду отдал то, что с тебя причитается, Ренье, я б стал грёбаным миллионером, — бурчит Финч, прежде чем отрубает связь. Фил откладывает телефон и откидывается назад, выгибая уставшую шею. Он смотрит в окно номера на асфальтированный кусок узкого проезда, где нет ни одной машины и вообще никакого движения. Народ наверняка спит, и хорошо б тоже в постель завалиться, вот только сна ни в одном глазу. Нервяк этот, чтоб его, — после драки и из-за Мэдса, его присутствия. Подначек постоянных, подколов, будто они не могут просто общаться, как обычные люди, и вместо этого ведут себя как… А на вариантах-то Фил стопорится. Враги? — точно нет. Мэдса ему не за что ненавидеть, не за что желать зла, он ничего ему не сделал. Если так уж посмотреть, всё ровно наоборот — Фил, точнее его отец, подставил Мэдса, пошёл на подлость всего лишь ради забавы. Более того, приказал прострелить башку — и Фил ведь сделает, он всегда был верной рукой отца, не перечил ему ни в нём. Знай это Мэдс — что пока он с Филом, он ходит с дулом у виска, — как бы относился к нему?.. Объективно он имел бы полное право на ровно то же. Вот только он не знает. Но тогда, что ещё остаётся? Соперники? Филу с Мэдсом делить нечего, он и не собирался соревноваться, выяснять, кто из них круче, выше, сильнее. Пока это не поощрил отец. Фил не хотел тупо бодаться, лезть на рожон, устроить пресловутую смертельную битву один на один в круге огня, он хотел… Наверное, понять — чего в Мэдсе есть такого, что делает его… Ладно, Фил всё-таки скажет это — необычным. Не таким, как все. И когда б он понял, он хотел бы этому (охренеть, как неприятно признавать) научиться, сделать собственным навыком. Хотя это так странно — желать, чтобы часть другого человека тебе принадлежала. Впрочем, многие зовут это простой завистью. О’кей, тогда единственный оставшийся вариант — друзья, но тут смешно смеяться. Никакие они с Мэдсом не друзья и даже не приятели… Фил вздыхает и трёт пальцами переносицу — чёрт, так и мозги сломать недолго. И вообще — поздно уже. Он заглядывает в ванную дела справить, ополоснуть лицо с руками после дороги и уже после перемещается на кровать. Откидывается на её деревянное изголовье, растекается по ней в усталости безвольным телом и пялится вперёд в каком-то ступоре. Сидит так какое-то время и только потом медленно стаскивает с себя куртку — ну не одетым же спать. Остаётся в рубашке, которую б сменить, — день в пути как-никак, да ещё танцы эти ковбойские, на которых упрел весь… Да, с утра пораньше так и сделает. Он же взял с собой запасную? Надо в сумке пошарить… Телефон разражается электронным писком, и Фил берёт его, проверяет сообщение от Финча, перебирая пальцем по кнопкам. Отлично — никаких заяв. Значит, деревенщины решили обойтись одной больничкой. Мэдс чист. На улице слышен шум, дверь дёргают, открывают, и на пороге объявляется первопричина забот Фила. — Что, устроился? Забросив ногу на ногу, Фил окидывает пространство унылым взглядом и выдаёт свой вердикт: — На несколько часов сойдёт. — Ты глянь какой чистоплюй. — Мэдс шагает к столу у окна. — Ещё один пункт к остальным моим достоинствам. — Достоинствам? — Ага. Тем самым, за которые ты проникся ко мне столь глубокой симпатией, — изображает Фил полную фальшивой приветливости улыбку. Мэдс отвечает ему такой же и бросает: — Давай уж сразу любовью. Фил фыркает — очень слабо представляется, к чему бы Мэдс мог на этом свете не то что испытывать любовь, хотя бы быть привязан. — Но мне ты точно возрадуешься, — демонстрирует тот пакет в руках. — Для нас жратвы взяли. Хочешь? — А чё там? — Рёбрышки барбекю. Надо быть дураком, чтобы отказаться. — Давай. Налупаситься острым на ночь так себе идея, но перекус в ковбойском баре растворился во времени и дерготне, да и когда ещё они смогут попробовать ту самую хвалёную еду Полин? Фил слазит с кровати, идёт к столу и ныряет в пакет, который оставил Мэдс. Извлекает оттуда боксы с едой, пластик в целлофане, салфетки бумажные. Вновь заглядывает внутрь с уважительным: — Ты и пиво взял. — Оставь пару банок, а остальное кинь в холодильник, — бросает Мэдс, пока снимает куртку. Он выкладывает на стол из её карманов свои вещи рядом с вещами Фила — всё то же самое плюс сигареты с воткнутой в них зажигалкой. Садится на один из стульев, тянется к пиву. С шипеньем открывает его и пьёт, покрутив шеей то в одну, то в другую сторону. Слегка кривится, выгибаясь, с неохотой потирает ладонью бок — точно же, ему по печени прилетело, так что наверняка синяков не миновать. Хорошо, что рёбра целы. — Ты в порядке? — спрашивает Фил. В ответ ему кидается невнятное «м-гм». Он уже наполнил холодильник, так что возвращается за стол и устраивается рядом с Мэдсом. Забирает со стола банку, вскрывает её и делает долгий глоток, промывая горло, прежде чем интересуется: — Обезбол не нужен? — У меня свой обезбол, — демонстрирует Мэдс пиво. Ну ещё бы — выносливость его была очевидна ещё в процессе мочилова, когда его всей бандой метелили, а он даже не поморщился. Фил наверняка б взвыл, а этот как рубился, так и продолжил, будто и не чувствовал ничего. Терпимость Мэдса к боли была поразительной — наверняка махался не сосчитать сколько раз. Такое приходит только с опытом и количеством полученных ударов. Тупо набивается. — Насчёт произошедшего… — А что насчёт него? На лице Мэдса безразличие, но Фил эту повадку знает — держать морду кирпичом во что бы то ни стало. Сам таким грешит. — Ничего, — он вновь отпивает. — Просто хотел сказать, что там порядок. Обвинений тебе никто не предъявлял и вряд ли будет. Мэдс молчит какое-то время, потом отставляет пиво, берётся за свои «Marlboro». Выуживает оттуда зажигалку с сигаретой, последнюю суёт в рот: — Решил похлопотать за меня? — Не благодари. — И не думал. — Как я и предполагал. Говорить «спасибо» ты явно не приучен. Мэдс поджигает сигарету, глубоко затягивается. Не вынимая её изо рта, выдыхает клуб сизого дыма и слегка щурит глаз, когда тот попадает в него: — А ты чего ожидал? Что я тебе на шею кинусь? Он смотрит на Фила с проступающим сквозь спокойствие подозрением: — С чего ты вообще мне помогаешь? Если б Фил знал ответ на этот вопрос. — Если честно — сам не знаю. Наверное, потому что оказался причастным, — крутит он в руке банку, которая легонько похрустывает под его пальцами, — и потому что могу. — Скажи ещё, что я тебе нравлюсь, — вот теперь Мэдс вынимает изо рта сигарету и выдыхает вверх ровную струю дыма, не отводя при этом от Фила цепкого взгляда. — Губу-то не раскатывай. Банка в руке тёплая, наполовину пустая. Жестяная оболочка поддаётся, стоит на неё сильней надавить, и Фил давит в странном напряжении. — То, как ты поступил… — …я бы повторил снова, — режет Мэдс без колебаний. — У меня нет привычки сожалеть о сделанном. Или о том, что ещё сделаю. Фил хмыкает: — Знаешь, я догадался. Он прикидывает, стоит ли разгонять тему дальше и всё-таки говорит, уже серьёзней: — В том, что было сегодня в баре, была жестокость, но было и что-то… — найти слово не так-то просто, но он пытается. И, наверное, находит: — Честное. Кончик сигареты алеет, когда Мэдс снова затягивается — так глубоко, будто за раз хочет выпалить, — а потом произносит: — Обычно люди зовут такое злом. Он выпускает дым своей драконьей замашкой через нос, отклоняется назад, оставляя руку с тлеющей сигаретой на столе, и с любопытством — тем самым, которым отличаются живущие лишь инстинктами животные, — спрашивает: — Думаешь, я злой человек? Фил отвечает честно, как чувствует: — Да. И тут же добавляет: — Но злой не значит плохой. — Разве? Фил берёт паузу. Пытается собраться с мыслями, прежде чем объяснить: — Злость, она ж не на ровном месте. Откуда-то она берётся. Ты же не полез к тому придурку сам, не начал первым, а ответил на его предъявы. Предупредил даже. Ты вообще ни при чём был, если так посмотреть, не было в том твоей вины, так что вроде как справедливо всё было, по понятиям. А что потом палку перегнул — ну дак, сами виноваты, надо было соображать, куда лезешь. Мэдс тянется вперёд, с неспешностью сбрасывая пепел в стеклянную пепельницу, стоящую на столе: — А как же христианское смирение, «подставь другую щёку» и остальные заповеди твоего папани, которыми он щедро со всеми делится? Фил усмехается: — Так-то оно так, но тогда б нас размотали по тому бару в ошмётки. — В точку. — Мэдс указующе тычет в его сторону рукой, в пальцах которой зажата сигарета, прежде чем снова откидывается на свой стул. — Однако каждый, кто там был, назовёт меня уродом. — Да, потому что ни хрена они не знают. Увидели, как ты их согражданам навалял по первое число — значит, ты враг. А что там, чего, почему, кто ты, блин, и откуда вообще замес пошёл — им плевать. Мэдс медленно выдыхает, опираясь предплечьем о подлокотник и покручивая меж пальцев жёлтый фильтр: — Люди не любят разбираться. Лезть глубоко, думать. — Пепел срывается, падает прямо на ковролин. — Зато они любят смотреть, как пускают кому-то кровь. В забавном жесте любопытства он склоняет голову набок, когда спрашивает: — Тебе понравилось? — Что? — Смотреть. Врать тут абсолютно бессмысленно: — Чёрт, ты был хорош. Мэдс медленно расплывается в зубоскальстве, от которого тянет стылым холодом: — В этом я всегда хорош… Ну а ты? — Я? Наклон головы становится ниже, а усмешка — шире: — Скажи ещё, что использовал только пистолет и оптику ни разу в руках не держал. — Держал. — Во-о-о-от. Светлые глаза сужаются в мягком прищуре: — Что чувствуешь, когда в прицел смотришь? Фил берёт для себя время, отпивает из банки пару глотков, вспоминает, а когда ставит её обратно, произносит: — Азарт. Силу. Кайф. — Свободу, — озвучивает ещё одну правду Мэдс. — Особенно, когда жмёшь на курок. Фил кивает в согласии. Мэдс тянется к столу и сбрасывает выжженный пепел с какой-то особой тщательностью, пока разъясняет: — Нож в этом плане ближе к телу — к тому, куда всаживаешь. Здесь иной уровень близости, почти интим — глаза в глаза, выдох к выдоху, — иные трахаются с меньшим энтузиазмом. А тут всё рядышком, горячо, сладко — именно так пахнет кровь. Не железом, не металлом — сладостью. Он поднимает на Фила глаза — голубые, яркие, с такими длинными и чёрными ресницами, какие только у детей и бывают: — Охота — вот что нам всем время от времени нужно. Уходить в лес, чтобы убивать. Дым от сигареты поднимается между ними сизой змеиной струйкой, тянется к потолку, а кончик едва заметно алеет — словно крохотный костёр, единственный доступный им огонь, который они могут разжечь. Мэдс удерживает сигарету очень долго, как и взгляд Фила на себе, неторопливо подносит к губам, а потом вытягивает из неё остатки жизни, прожигает до фильтра и уже тогда гасит окурок в пепельнице. Берёт пиво, прихлёбывает, а после с невозмутимым видом тянется к одному из боксов с едой. Вскрывает его, и по комнате тут же распространяется пряный запах мяса. — Давай есть, что ли. Возразить Филу нечего, так что он тянется к своей доле, снимает крышку и оказывается окружён соблазнительным ароматом специй — копчёной паприки, тмина, чёрного перца и сладковатого томата. Соус покрывает мясо красивым тёмно-бордовым глянцем и выглядит оно безумно аппетитным, так что Фил не дожидается, хватает его прямо руками. С первой же пробы он понимает — офигенно вкусно. — Блин, парни оказались правы, — бурчит Мэдс, двигая челюстями. — Точь-в-точь как домашняя еда. — Это лучше домашней еды. — Ну ты загнул. Хватнув пиво грязными пальцами и оставив на жести жирный след, Мэдс шумно глотает, а потом отставляет банку в сторону: — Не знаю, что там ешь ты, а моя обычная жратва далека от идеала. Разносолы готовить некому. Фил сразу вспоминает: — Точно, твой отец говорил, что вы вдвоём живёте. Мэдс это не комментирует, продолжает есть, откидывая в сторону обглоданную кость. Холодней как-то стал, что ли — и, чтобы разрядить обстановку, Фил решает сказать то, что в общем-то известно всем и каждому: — Мы с моим тоже. Он даже не пытался заново жениться — не помню, чтобы у него был хоть кто-то, он и на свидания-то не ходил. Один вечно… У нас вообще в роду у женщин так себе судьба — прабабку лошадь скинула, бабуля от инфаркта умерла, когда я ещё совсем мелким был, а невеста дядьки моего вместе с ним в аварии разбилась… Короче, в нашей семье лучше родиться с членом. Напряга меньше. Мэдс продолжает увлечённо есть, когда спрашивает: — Точно меньше? Фил невольно замирает — неужели так очевидно, насколько отец его прессует?.. — но держать морду кирпичом умеет не хуже Мэдса: — Так я тебе сразу все семейные секреты и выложил. — Пфф… тоже мне секрет. От твоего бати за милю прёт патриархатом с выбитыми на костях членов его семьи библейскими ценностями. — Твой от моего не далеко ушёл, — напоминает Фил. — Согласен. В сторону отбрасывается следующая кость, а жесть ломко хрустит под пальцами, когда банка опустошается до конца. — Зато ты своему отцу соответствуешь. — Фил прикидывает приступить ли ему к следующему куску или сначала сходить взять пиво. В итоге он решает сделать последнее. — В чём? — летит ему в спину. — Во всём. — Он очень надеется, что в его голосе не слышно ноток зависти. — Ну, в главном точно — в его ожиданиях. Холодильник зажигается тусклым светом, стоит ему открыться, из него немного тянет затхлостью, смешанной с чистящим средством и запустением, но хранить тут ничего, кроме пива, никто не собирается. Последнее стоит на самой верхней полке — красно-белый «Budweiser». — С чего ты это взял? — Блин, ну потому что ты… это ты, — оборачиваясь назад и удерживая дверцу холодильника, бросает Фил так, словно почитает за глупость объяснять очевидное. — Воплощаешь всё то, о чём мне мой отец каждый день талдычит. Так что твой обязан тобой гордиться. Мэдс цыкает, оглаживая языком верхний резец, будто там застряло мясо. Дёргает в том же месте губой и бросает: — Не угадал. — Да ладно. Тоном философа Мэдс проговаривает, примеряясь к последнему куску рёбрышек: — Все когда-то кого-то разочаровывают. — Ты? — поднимает удивлённо брови Фил. Он забирает с полки банки, хлопает дверцей и возвращается обратно. Садится за стол, одно пиво оставляя себе, а второе пододвигая Мэдсу. Смотрит на того неверяще, пока крутит в руках банку, царапает ногтем большого пальца язычок открывашки, а потом всё же поддевает, оглашая резким шипеньем тишину комнаты. Фил проговаривает с гримасой сомнения: — Да не может такого быть. Мэдс тем временем отхватывает здоровенный кусок мяса, шумно прожёвывает его, а когда сглатывает, хмыкает: — Мне приятно твоё восхищение, ковбой. Однако и тебя я вынужден разочаровать. — Но ты же… Как бы так объяснить свою степень офигевания? Да Мэдс же просто золотой стандарт, сборище всех тех качеств, которые поощряются в их среде и выводят тебя на первое место: качок, боец, заводила и однозначно показательный пример для подражания — стопудово Мэдс мог бы быть тем самым «сыном батиного друга», которого упоминают при каждом удобном случае и на которого хорошо б равняться. Выкручивая кость из шмата мяса и сухожилий, Мэдс зачёрпывает соус и, прежде чем отправить всё это в рот, говорит отстранённо: — Он полагает, что мне не хватает дисциплины. По его меркам я слишком быстро отбиваюсь от рук. — Соус капает, стекает на пальцы. — Весь в… — он запинается, а потом всё же заканчивает: — мать. Вот теперь он отправляет свою добычу в рот, кидая кость к остальным, сложенным горкой. Молчит, жуёт, не поднимает на Фила глаз. По очереди вылизывает тёмно-бордовые потёки от соуса барбекю на указательном и большом пальце, как вдруг задаёт вопрос — всё так же не глядя: — А ты свою помнишь? В груди сразу начинает тупо и тяжело бу́хать. — Нет. Она умерла при родах. Мэдс берёт салфетку, чтобы вытереть пальцы. — Моя ушла, когда мне было шесть. Фил забирает банку пива, прикладывается. Всё пьёт и пьёт из неё, пьёт и пьёт — до тех пор, пока не становится уже тошно и горечь не забивает рот настолько, что кроме неё ничего не остаётся. Он не понимает, почему говорит об этом с Мэдсом, — наверное, потому что чувствует, будто ему сказать можно. Они ведь в одном положении, он поймёт. Когда-то же — хоть раз — Фил может это сделать. — Когда отец выпьет слишком много, он вспоминает её, — озвучивает Фил то, что его больше всего терзает, ведь последствия этой потери возложены на него. — Говорит, что я похож на неё. Точная копия. Мэдс наблюдает за ним непроницаемым взглядом, пока протирает в последнем жесте пальцы, а потом избавляется от истрёпанной салфетки, бросает её белый саван в полную костей коробку и говорит совершенно ровно: — Моя была бесполезной сукой. Так что скатертью дорога. Шумно выдохнув, он ставит точку в их разговоре: — Ладно, я, чур, первый в душ. Мэдс выпрямляется, сыто выгибаясь, а после стаскивает с себя футболку чисто пацанским хватом за ворот сзади, комкает её и пуляет баскетбольным броском куда-то в сторону кровати. Наклоняется к ботинкам, расстёгивает молнию, берётся за голенище одного, рывком снимает, а потом настаёт очередь другого. Бросает их тут же, после чего принимается за носки — стягивает их с ног чёрными змеями, вздёргивает перед собой и морщит нос, принюхиваясь: — Воняет, точно дохлятина. Заберу с собой, а то, не ровен час, задохнёшься. Он встаёт, и линия пояса его джинс оказывается почти на уровне лица Фила — как и все те линии, что проступают, прорисовывая живот, как чёртову стиральную доску. Слава богу, Мэдс не задерживается (лицезреть перед собой то, чего тебе вовек не видать, не особо приятно) и идёт в сторону ванной, одновременно расстёгивая на себе джинсы, прямо на ходу. Останавливается он только у своей кровати, чтоб стащить их, запутавшись по ходу дела и забавно подпрыгнув на одной ноге, бросить к футболке, а потом приняться за волосы — снять стягивающую их резинку и распустить свой вечно собранный хвост, отчего кудри каскадом падают на спину, закрывая её по лопатки. Не забыв прихватить носки, Мэдс отправляется в ванную, предварительно щёлкнув выключателем — полумрак комнаты тут же разрезается ярким пятном беловатого света, ровной дорожкой падающего на выцветший ковролин. Фил следит за всем этим до последнего, а потом словно в себя приходит и отвлекается на рёбрышки, о которых совсем забыл. Начинает увлечённо есть, но дверь ванной прямо напротив (а Мэдс так и не удосужился её за собой закрыть), так что теперь всё происходящее в ней волей-неволей приходится наблюдать. Как Мэдс лезет в шкафчик и шарит там, включает параллельно воду, проверяет её — а когда остаётся удовлетворён результатом, стаскивает с себя бельё, шагает в прозрачную душевую… Фил опускает взгляд, смотрит на свои испачканные мясным соком руки. Вот опять он стремается, не в своей тарелке. Но ведь думать, что другой парень в хорошей форме — это ж, ну… нормально. Девчонки вон постоянно друг другу говорят «красотка» или «шикарно выглядишь» и тому подобное — а чем парни хуже? Признать, что кто-то хорошо сложён или лицом вышел, — в этом нет ничего зазорного. Как и смотреть… Фил поднимает взгляд — тяжело, со странной неловкостью, будто, если его за этим делом спалят, он уже вовек не отмоется — и смотрит, как моется Мэдс. Как склоняет голову сначала в одну, затем в другую сторону, позволяя воде течь по волосам, а потом поправляет их назад, загребает по виску пятернёй и ею же ведёт по шее, линии трапеции, плеча… Фил разглядывает все эти мышцы с завистью. Да, завистью. Ему работа с телом — гантели, штанги, прочая лабуда — никогда не давалась. Он не отличался особой атлетичностью — так, не хуже остальных ребят своего возраста был, хоть и мелковат, мордаха только вроде как смазливая (ему это девчонки говорили, особо за глаза хваля, почему-то эта его часть им особенно в душу западала). Вот езда верховая и стрельба — да. Там всё от ловкости и меткости зависело, а не от размера мускулов, и с ними у Фила был порядок. А что касается тела… И опять он пялится на перекатывающиеся по спине мышцы, ширину плеч и узость талии. Н-да, ему такое из себя вовек не вылепить, даже если из зала не вылезать и жрать одни грудки. — Бля… — раздаётся из душа. — Чё? После этого «чё» приходится прочистить горло, так как голос сел. От пива этого остывшего, которого хлебнул слишком много. — Полотенце забыл, — кричит Мэдс. И тут же добавляет: — Принеси, а? Делать нечего — Фил вытирает руки и идёт к комоду. Забирает с него одно из сложенных стопкой полотенец и тащится с ним в сторону ванной. Замирает на пороге, не понимая, что делать — то ли внутрь идти, то ли ждать… Решение за него принимает Мэдс — выходит из душевой, широко распахивая стеклянную дверь и выпуская через неё облако горячего пара. Вода стекает по его лицу, капает с волос на пол и Мэдс снова забирает их назад привычным жестом, собирает в кулак, отжимая, — а Фил в это время замечает на его шее то, чего не видел ранее: круглый серебряный медальон на тонкой цепочке. Взгляд застывает на нём, вязнет, а потом начинает опускаться ниже по солнечному сплетению, но когда до Фила доходит, что же там «ниже», он его резко возвращает, встречаясь с глазами Мэдса. А те яркие, шальные, опасные. Фил вмиг вспоминает вздёрнутых на крюках скотобойни зубастых. И тут же как-то душно становится, дышать тяжелее. Из-за паро́ты этой дурацкой — липнущей к телу, лезущей в горло, текущей влажными языками вверх прямо с мокрой кожи Мэдса. — Что-то интересное увидел? — спрашивает тот невинно. Ага, как же — из невинности у него только глаза пятилетки, которыми он баб кадрит. — Не обольщайся. — Завидуешь? — ухмыляется он, дёрнув грудной мышцей, а взглядом-то указывает на самый юг. Чёртова жара — от неё щёки, кажется, вспыхивают. — Хер там, — упрямо вскидывает подбородок Фил. — У меня больше. Сука, ну почему он это ляпнул? Он ведь даже не смотрел, да и хрен ли ему на чужие причиндалы пялиться... — Серьёзно? — округляет Мэдс глаза и становится совсем уж по-скотски глумливым. — Может, проверим? Он неспешно опускает руку вниз — самый, вашу ж мать, низ! — и обхватывает себя мокрой ладонью. Расплывается в своей гадской ухмылочке для тёлок и вздёргивает одну бровь: — Покажешь, сравним. Филу становится совсем жарко — пар этот грёбаный, духота, влажность только что вымытого тела, — он отсюда чувствует запах мыла на коже Мэдса. Как же задрал он со своими вечными похабными шуточками, так что ответить хочется соответственно. И Фил отвечает: — В пизду иди. Мэдс на это лишь шире скалится: — Не, спасибо. Я в прошлый раз из неё с трудом выбрался. Да чтоб тебя и твой раздвоенный язык! Фил кидает в его сторону полотенце, которое Мэдс ловит одной рукой, разворачивается и уходит. Сбегает из ванной, толкнув за собой дверь. Идёт к столу, хватает оттуда наобум вещи, после чего вылетает из номера, — ему сейчас надо на свежий воздух. После ванной этой душной голову малость ведёт, потряхивает зло: полный набор раздрая, сопровождающего персону Мэдса Вулфарда и закрепившегося у Фила уже где-то на уровне рефлекса. А ещё он осознаёт, что схватил чужие «Marlboro» с воткнутой в них зажигалкой. Фил сжимает полупустую пачку, всё ещё обёрнутую по низу в целлофан, чувствует ребро углов и глянцевую гладкость плёнки, прежде чем вытряхивает из неё сигарету. Крутит в пальцах, рассматривает, а потом подносит к губам. Зажимает, пробуя на вкус, прежде чем откидывает металлическую крышку «Zippo», подносит к сигарете и за пару прокруток поджигает. Дым густой, терпкий, обволакивает нёбо — непривычно, Фил таких не курил — оттого хочется кашлять, но он подавляет позыв. После третьей тяги уже лучше, а потом так вообще норм. Фил набрасывает куртку — ночью холодно — и делает шаг назад, чтобы опереться о шершавую стену спиной и подошвой ботинка, откидывается на неё затылком. В усталой задумчивости он курит, глядя перед собой, в неторопливом ритме поднимая и опуская руку с зажатой в ней сигаретой, и старается отрешиться ото всего. Ни о чём не думать. Впереди бесконечное ничего — сплошь чёрная пустошь, а посреди неё лента шоссе, по которой редкими огнями-болидами мчатся в ночи машины. Фил вспоминает, как они вот так же гнали по ночной дороге после долбаной драки. После того, как Мэдс сорвался, а Фил его остановил. О чём он тогда думал? — ведь мог огрести от него не хуже тех придурков. И всё ж не огрёб. Мэдс его не тронул — зато он тронул Мэдса. И касаться этого — того, что в нём заключено, — было чем-то необычным. Неизведанным. Фила будто в иную реальность выкинуло. Это как первый раз объезжать Фрама, первый раз выстрелить, попасть точнёхонько в центр, в самое сердце…. Чёрт, он же обещал себе ни о чём не думать. Фил тушит окурок — тот брызгает во все стороны агонией мелких искр и тут же гаснет. А потом вновь откидывается затылком на стену, засовывает руки в карманы и застывает на границе света и тени. Посреди ночи. Пустоты. Настоящего безвременья… Он не знает, сколько так стоит, — просто чувствует, что начинает замерзать. Только тогда он возвращается в полутёмный номер, осторожно открывает дверь и правильно делает — Мэдс уже дрыхнет, лёжа к нему спиной, завернувшись в цветастое покрывало и подмяв под себя подушку. Фил разувается, аккуратно ставит подле кровати ботинки и тихо, стараясь не шуметь, проскальзывает на постель. Тянется к выключателю, щёлкает им, и теперь комната полностью погружается в темноту. Улёгшись на подушку, положив шею на перекрестье заброшенных за голову рук, Фил смотрит в потолок, на квадраты белых плит. Пробует расслабиться, затем их считать, как овец, но не помогает — заснуть не получается. Ещё и луна, пялящаяся сквозь занавеси в окно, — такая яркая, что свет всё равно проникает. В попытке укрыться от её холодного сияния, Фил поворачивается в другую сторону и упирается взглядом в Мэдса. Тот дышит ровно, совсем не слышно, только спина едва поднимается и опадает в такт дыханию, — как и кусок металла, лежащий средь кудрей на голой коже. Тот самый медальон. Его ровный круг ловит на себе проскользнувший в щель окна лунный свет, отражает его серебром то ярче, то тусклее — в зависимости от того, делает Мэдс вдох или выдох, — и этот своеобразный маятник укачивает Фила, проваливает в сон. Забирает в одно из мест, которые нельзя помнить… Когда он уже глубоко, где-то на периферии сна и правды, сквозь мутную серую толщу проступает тёмный коридор, уходящий в бесконечную даль чёрной воды, — и там, в темноте, где живут все чудовища, раздаются воющие звуки сирены, хриплый голос отца, стук падающих на дерево комьев сырой земли, перешёптывания одетых в чёрное людей… но это всё под запретом, слишком опасно — потому оно вытирается. Становится ненастоящим, призрачным. А потом и вовсе выцветает до белого ничто. *** Ему не следовало туда её толкать. Но Фил всегда, когда боль подбиралась слишком близко, отводил её именно туда. Пиппа не помнит момент прощания. Мамы просто больше не стало. Не стало всех вещей, с ней связанных — присутствия, заботы, разговоров, — самих вещей. Возможно, папа собрал их в коробки, а потом отдал куда-то другой женщине с тёплыми руками и карими глазами или просто выкинул. Возможно, Пиппа пыталась препятствовать этому — воровать сокровенные мелочи, прятать их, не отдавать, но все её тайники рано или поздно находили и опустошали, а она оставалась ни с чем, в разорённом гнезде, где не было ничего, кроме её плача. Возможно, она и правда плакала — по самой себе, не маме. Просила бога вернуть её. Опять же — ради себя. Ибо как ей — такой маленькой — выжить, потеряв половину своей души?.. Вот она и научилась быть порезанной, обкромсанной с одного бока, — но лучше так, чем совсем никак. Все хотят жить. И призраки тоже. Пиппа помнила, что она не настоящая. Что нарушает правила, совершает побег, крадёт, — но иначе не могла. И она завидовала Лорейн — этой яркой девчонке с выставленным напоказ телом, почти оголённой грудью и обведёнными глянцем губами, — потому что та была реальной, живой. Знала, что такое любовь, хотя бы её отголоски. Каково это, когда тебя обнимают, желают, когда за тобой ухаживают, за тебя сражаются… Нет, Пиппа не хотела быть ею, но она хотела быть такой же — облачённой в плоть и кровь. Хотела иметь возможность показаться, безбоязненно явить себя миру. Смеяться, танцевать, болтать о всяком, прикасаться. Вот так запросто протянуть руку и свершить немыслимое — выразить себя, заговорить, назваться своим именем… Но она не могла. Не имела права. Она была лишь грёзой. Той, у которой никогда не будет голоса и всех тех вещей, что составляют прошлое настоящих девочек: платьев, игр, заплетённых в косу волос, водружённой на них блестящей тиары и стояния в маминых туфлях перед зеркалом в обнимку с новой куклой. А ещё подружек, пижамной вечеринки с девчачьими разговорами, прихорашивания перед школой, кропотливого выбора нового наряда, походов в молл за ним, его примерки. Как не будет первого свидания, от него эйфории, первого разочарования, слёз, разбитого сердца и заветной мечты стать королевой выпускного бала… самого бала, лимузина, танцев, пролитого на заказанное через модный каталог платье пунша, платья… У неё не будет ничего. Только проведённые впустую годы, дни безликости, отдалённого завистливого наблюдения за чужой жизнью, пока своя стоит на паузе. Заперта в стенах комнаты с матрасом на полу и окном с решёткой — по сути тюрьме, откуда ей нет выхода. А все те разы, когда она оттуда смогла выскользнуть, были лишь её уловками, хитростями доведённого до отчаяния заключённого, который готов пойти на что угодно, лишь бы ещё разок глотнуть свежего воздуха и взглянуть в бесконечность чистого неба. Юность должна быть прекрасна, не так ли? Только не у Пиппы. Похоже, свою она не заслужила — вот и пришлось отдать это время другому. А теперь она хотела его обратно — жадно, неистово — из-за Мэдса. Потому что он ворвался в её мир. Своим присутствием выманил, заставил выбраться и, более того, занять чужое место. Взять то, что ей не принадлежит. Но она в том не виновата. Точней, виновата — ну а что ей оставалось делать? Сидеть взаперти, как и прежде? Отворачиваться, молчать, не смотреть?.. Последнее было выше её сил. И она смотрела — опять, — сидя на самом краешке, покачиваясь на дорожке из лунного света. Как Мэдс спал. Обнимал своими большими руками подушку, уткнувшись в неё щекой, позволял себя видеть в кажой мелкой, но такой дорогой сердцу Пиппы детали: короткие пряди на лбу (спутанные, торчащие после душа кудрявым гнездом, в волнах которого заплутала ночная луна), чернющие густые ресницы, неровную бровь (та слегка рассечена, словно сбрита, оттого что в том месте шрам, только очень тонкий, вот так сразу невидный), купидонов лук верхней губы — алой, словно резцом очерченной, пробивающуюся светлую щетину вдоль линии даже сейчас упрямо сжатой челюсти… раздавшиеся вширь плечи, изгиб спины, ямочки на не прикрытой одеялом пояснице… Пиппа тут же смутилась, вспыхнула, поспешила увести взгляд, — хотя в этом же не было ничего такого. Ну, может быть, совсем чуть-чуть. И снова осторожно его вернула — уж слишком был велик соблазн. Просто это было непривычно — видеть Мэдса таким. В смысле, не под напряжением, которое в нём постоянно гудело, а расслабленным. Без всех этих слоёв, одёжек, накинутого образа сердцееда, который так всем нравился, — ровно до тех пор, пока ты не узнаёшь, что под ним. А Пиппе гораздо больше нравилось именно это — то, что она видела перед собой сейчас. Нечто безмятежное, лишённое напускной остроты и в то же время сильное — вот только не той силой, которую Мэдс стремился показывать, которая заставляла отступать перед ним, испытывать страх, бежать прочь, а… Иной. Спокойной — и всё равно тяжело-весомой. А ещё… Поразительно, но в Мэдсе была невинность. Та самая невинность, которой его лишили другие, которой он лишил себя сам. И всё же она была под всей этой бронёй — тонюсенькая, звенящая. Свойственная той поре, когда ты ещё не вступил в зрелость и пробуешь вроде как по-взрослому что-то в первый раз — дружить, веселиться, страдать… Влюбляться. Пиппа не жалела, что так случилось, — Мэдс был особенным. Он был твёрдой землёй, основанием; якорем, способным выдержать любую бурю. К нему хотелось прикоснуться, лечь на спину, прижаться щекой и обнять руками, как чудовище, чтобы превратить обратно в героя, которым бывают все мальчики до того, как они вырастут. Хотелось накрыть ладонью медальон. Тот был необычный, от него тянуло чем-то… старым. Вещь точно не простая, она имеет значение. Для Мэдса в первую очередь. Пиппа знала — никто сторонний её раньше не касался. Он бы не позволил. И если она б смогла, если бы так сделала, то тоже стала бы особенной. Это была не пустая фантазия, не глупая мечта о воплощении — это была правда. Мэдс отличался от других. Он был тем, кто мог бы её увидеть. Остальные нет, но Мэдс… рано или поздно он смог бы. Она чувствовала это, была в этом уверена. Вот только… У неё было слишком мало времени. Всё меньше и меньше. Пиппа ощущала, как оно утекает: вьётся песочной струйкой, неумолимо уползает прочь. И ничего не могла с этим поделать. ***