Постоянство Полярной.

В комнате темно, потому приходится включить верхний свет, от которого Мэдс недовольно стонет и загораживает лицо ладонью. Привыкает какое-то время, убирает руку, щурится и смотрит прямиком на Фила — мятый, подранный не хуже изгрызанного злобным чихуахуа хозяйского тапка. А потом выдаёт недоумённое: — Ты чё тут делаешь? Н-да, не на такой приём Фил рассчитывал. — За тобой присматриваю. Мэдс зависает, прикидывает расклад, а потом принимает его: — Понятно. Диг где? — По делам поехал. — Я здесь давно? — Со вчерашнего дня. Мэдс начинает шевелиться, пытается привстать из вороха подушек, но пока тонет в нём, как в зефирном облаке. Попутно интересуется: — Что с грузом? — Порядок. Наконец ему удаётся худо-бедно выбраться, опереться спиной об изголовье кровати: — Где он? — На складе пока, но за ним приглядывают. Всё надёжно. Мэдс трёт основанием ладони глаза, давит ею переносицу, поднимает удивлённо брови (видать, не так уж больно, нос нормально вправили) и тут же хмурится: — Его отогнать надо как можно быстрее. У Фила и на это готов ответ: — Я уже порешал всё. С отцом своим говорил, он дал добро. Ну и… — он невольно делает паузу, — с твоим тоже. Он в курсе. Порядок. Мэдс хмурится ещё сильнее, громко сопит и гнёт своё: — Всё равно надо… — Да угомонись ты! — не выдерживает Фил. — Говорю же — ровно всё. О себе подумай лучше. Изголовье едва слышно скрипит, когда Мэдс опирается о него сильнее: — А чё тут думать — пару дней и буду норм. На мне всё заживает, как на собаке. Разговор затухает и устанавливается тишина, в которой Мэдс возится, опираясь о матрас, удобней устраиваясь и пытаясь заново ощутить своё тело, а Фил стоит в проходе двери и наблюдает за происходящим. Делает это довольно долго, прежде чем предлагает, скрывая неловкость: — Тебе, может, нужно что? Поесть, там, или попить. Мэдс вскидывается, будто прислушивается к чему-то, а потом выдаёт: — Не, жрать ваще не хочу. Пить пока тоже. А вот поссать я б сходил. После чего с усилием перебирается на край кровати, свешивает поочерёдно вниз ноги и уже тогда пытается подняться. Выходит это у него заторможенно, будто он под сильной гравитацией, так что в итоге он замирает в полуприседе и валится обратно: — Бля, чо за… Ничё не болит, а тело как у Пиноккио сраного, деревяшка. Мэдс раздражён, но сил злиться на полную у него явно нет. — Тебе медик вместе с капельницей обезбол и чего-то ещё пару часов назад вкатил, — поясняет Фил. — Видать, ядрёная штука. — Сука, да. Штырит меня знатно, — бормочет Мэдс, выглядя смурным и всё ещё помято-сонным. — Чувствую себя, как говно по стенке размазанное. Он всё же встаёт, поднимает себя одним рывком, пробует сделать шаг и его шатает — на что Фил бросается к нему, чтобы поддержать: — Не так резко. Так и пол пропахать недолго. А потом швы тебе опять накладывай. На удивление Фила не отталкивают. Лишь с досадой бурчат: — Не велика потеря. — Ну, личико-то лучше поберечь, — подныривает Фил под чужую руку. — А то кадрить тёлок с таблом покоцанным будет не так весело. — У меня хер здоровый. Я больше на него рассчитываю. — Держись давай. Фил закидывает руку Мэдса себе на плечо и ведёт его в длинный коридор, по которому они тащатся мимо тёмных комнат в ванную. Дверь в неё Фил пинает коленом, та распахивается, и они заваливаются внутрь, останавливаются на пороге, пока Фил шарит пальцами по стене, ища выключатель. Находит его, щёлкает и внутри сразу же разливается неяркий свет, приглушённый бордовой тканью — загораются бра по обеим сторонам от большого зеркала, мягко очерчивая пространство полутенями. А его тут много — пространства. Ванная комната огромна и без преувеличения роскошна. Стены почти все закрыты резными панелями, фаянс под старину (или впрямь старинный, Фил бы такому не удивился) соседствует с красным деревом, пол выложен геометрией чёрно-белой плитки, а с потолка свисает из прозрачного хрусталя люстра, которую не стыдно и в оперу. Здесь всё по высшему разряду, от зеркал до мебели, от потолка с лепниной до бронзы латунных деталей. И, разумеется, никаких тебе простолюдинских душевых: около одной из стен с мозаикой на ней (классической, с каким-то античным сюжетом) установлена ванная, достойная аристократичесой особы — белоснежная, с изящными плавными изгибами и золотыми ножками в форме то ли раковин, то ли цветков каких-то. Ладно, хорош пялиться. Они проходят внутрь, останавливаются у толчка и Мэдс заявляет решительное: — Тут уж я сам. — Точно? Он зыркает на Фила, приподняв бровь над заплывшим глазом: — А ты что, подержать мне хочешь? — И подержу, если надо. Вторая бровь приподнимается в пару к первой: — Без тебя как-нить обойдусь. Мэдс делает пару шагов в сторону — поближе к унитазу, чтоб не промахнуться — лезет руками к поясу, пытается его расстегнуть, но пальцы не слушаются. — Зараза… — Давай помогу, — предлагает Фил, как нечто обыденное. — Сказал же — я сам. Я в состоянии себе штаны расстегнуть, — цедит Мэдс, продолжая бороться с проклятой застёжкой. — Да что ты за человек-то такой… — бурчит Фил, а сам аккуратно поддерживает его со стороны больного плеча. — Какой? — Вредный. Мэдс косится в его сторону не особо дружелюбно, особенно когда Фил тянется к нему рукой, а взглядом просит «не бузи, а?» и всё ж получает не столько разрешение, сколько усталое «хрен с тобой» — вот тогда берётся за болт джинс, начинает выкручивать. В два счёта справившись, берётся за железную змейку, но та не сразу поддаётся. Застревает, чёрт бы её побрал. Приходится дёрнуть язычок так и этак, Фил сражается с заклинившей молнией и понимает, насколько двусмысленно это всё выглядит. Он поднимает взгляд и ждёт привычного пошляка Мэдса, но тот смотрит спокойно. Без капли похабщины или намёка на скабрезность. — Заело, — комментирует Фил. — Я догадался. — Я щас, быстро. — А я не тороплюсь. Как ни странно — Фил тоже, несмотря на неловкость момента. Он странно спокоен, без нервяка, который ещё недавно непременно бы в такой ситуации испытывал. А теперь он действует деловито, без лишних суетливых движений — будто под капотом в тачке копается. — Готово. Он отступает и зависает перед дверью. Надо б выйти по-хорошему, но Мэдса оставлять не хочется — мало ли что он тут удумает. Опять решит свои силы попробовать в самостоятельном передвижении в пространстве и тогда точняк свалится на плитку, как подкошенный. — Всё время смотреть будешь? — вопрошает Мэдс. — А если и так? Ты ж едва ходишь. — Ну, стоять-то я могу. — Ладно, я отвернусь. И правда отворачивается к нему спиной, а к двери лицом. Ждёт и спустя секунд десять слышит характерное журчание. Неловкости он при этом особой не испытывает — ну справляет человек нужду, и что?.. Фил себя вообще нормально, в принципе, чувствует, пока персона Мэдса Вулфарда где-нибудь вне зоны видимости, не маячит перед глазами. Ну и пока представляет себя в роли сиделки, таким образом отстраняется от происходящего. — Фух, гораздо легче, — выдыхает Мэдс. — Ну что, обратно отлёживаться? — оборачивается к нему Фил. — Ага. И это… шмоток бы каких других. Да уж, это точно: штаны, заляпанные грязью с кровью, лучше б сменить. — Я поищу, — кивает Фил, а потом решает дать совет: — Но тебе сперва помыться надо. А то ты как этот маньяк из «Молчания ягнят» после кровавой бани. Мэдс осматривает себя — видок у него тот ещё — и в согласии кривится: — Н-да, неплохо бы. — Базара нет. Фил идёт к стоящей поодаль ванной, тянется к латунному крану, похожему на старый телефон, включает воду. Мэдс смотрит на его действия с недоумением: — И чё ты делать собрался? — А что, неясно? Фил суёт руку под кран и остаётся удовлетворён результатом. — В медсестричку решил поиграть? — язвит Мэдс. — А если и так? Очень медленно, с неторопливостью тяжело больного Мэдс выпрямляется. Вздёргивает подбородок, упрямо смотрит на Фила глазами, один из которых совсем заплыл, а другой густо заволокло красной сеткой сосудов, и тихо проговаривает: — Слышь, если ты из этого своего должествования, то не надо. Оставь свою заботу при себе, обойдусь. — Он растягивает рот в холодной ухмылке: — Хорошо не жили, нечего и начинать. Неплохая попытка, но всё это Фила не задевает, уж точно не вынуждает отступить. Наоборот, добавляет решительности. Потому что выдаёт, насколько для Мэдса такие вещи, как забота и простая человеческая доброта, чужды, далеки от чего-то нормального. — Мэдс… — негромко зовёт Фил. — Чё? — Нахер иди, вот чё, — обрубает он на корню. — Буду делать, что считаю нужным. А свои загоны с тем, что не умеешь помощь принимать потом как-нибудь решишь. Меня ты всё равно не остановишь — силёнок-то нету. Мэдс молчит — лишь сощурился подбитым глазом. Выдержав паузу, угрожает: — Я ж потом припомню. — Ага. Кто б сомневался, — фыркает Фил. — Ключевое слово — "потом". Тогда я буду в полном твоём распоряжении. — Не искушай. Мэдс нехотя признаёт своё поражение, вроде как смиряется. По крайней мере ничего больше не говорит, лишь тянет одной рукой с себя джинсы — одной, потому что вторая едва слушается — пытается от них избавиться. Получается откровенно хреново, так что Фил и тут ему на помощь приходит: с видом, будто исполняет обязанности сиделки, просто делает свою работу, он становится перед Мэдсом, даёт ему пару секунд на то, чтоб понять, что сейчас будет, а затем берётся за его штаны по бокам. Тот не сопротивляется, смирился вроде как — и тогда Фил начинает постепенно стягивать джинсы. Они узкие, идут туго и Филу приходится присесть на корточки, чтобы было удобней. Когда же он доходит до щиколоток, то останавливается. — О меня обопрись, — вроде как командует он. И чувствует на своём плече ладонь. — Не запутайся, медленней, — он держит гармошкой одну штанину, затем другую, а Мэдс переступает через них. Остаётся в одном белье. Ситуация неловкая в край, но раз начал, надо заканчивать, потому Фил не идёт на попятную — обыденным жестом берётся за резинку белья и намного быстрей (в отличие от штанов) его стаскивает. Ожидать шуточек ниже пояса в этой ситуации сам бог велел, но Мэдс молчит. Даже руку с плеча убирает, переносит её на умывальник и, опираясь о него, высвобождается из последнего клочка одежды. Делает пару неуверенных шагов в сторону ванной, доходит всё-таки до неё, а вот перед бортиком стопорится. Пытается поднять ногу, сам залезть, держась за край, но оскальзывается, цепляется снова — и тут Фил опять у него на подхвате. — Давай помогу. Он придерживает растопыренными ладонями верх пресса и спину Мэдса — чтоб не завалился ни в одну, ни в другую сторону — но тот равновесие держит. Чутка качается и хмыкает, на этот раз беззлобно: — Ага, ещё на ручки возьми. Направляя его вперёд, Фил отвечает: — Не поверишь, но так и было, пока мы тащили тебя сюда в отключке. Очень медленно он помогает Мэдсу перевалиться внутрь ванной, а затем и усесться в неё. Берёт рукоять душа, тянет шланг, распутывая, и когда ему это удаётся слышит приказное: — Дай мне. Фил не спорит, вручает Мэдсу душ и тот пытается с ним управиться, но ручка то и дело выскальзывает из ослабевших пальцев. Фил поначалу молчит, не вмешивается, но когда вода который раз брызгает во все стороны, в том числе и на него, предлагает: — Может, всё-таки я? Тело у Мэдса и впрямь едва работает — руки будто плети, движенья тяжёлые и взгляд поплывший, мутный. В обезбол явно чего поядрёней добавили, но тут никакого осуждения. Когда больно, чем угодно закинешься, лишь бы отпустило. Мэдс раздумывает на удивление недолго: — Хер с тобой. Он отдаёт душ, укладывает предплечья на согнутые колени и замирает, сидя посреди здоровенной белоснежной ванной. Фил первым делом снимает промокшую толстовку, а когда остаётся в рубашке, подворачивает рукава. Уже потом приближается к Мэдсу, берёт душ и начинает поливать водой засохшую кровь и разводы йода. Думает мочалку поискать какую, но где ж её возьмёшь, да и негигиенично оно вроде как — новую он вряд ли найдёт — так что плюёт на всё и трёт грязь рукой, осторожно проводя по мокрой коже. По выступающей кости́ ключицы, линии плеч, узору мышц спины… Красноватый свет делает всё не совсем реальным, будто из сна, а вот гематомы обрисовывает фактурно, почти художественно — фиолетовый с разными оттенками синего расползлись по всему торсу. Чёрт, сколько их… — Прости, — вырывается из Фила. — За что? — За это, — он аккуратно поливает размокшую корку крови. — Моя вина. — Опять твоя херня с самокопанием, — Мэдс делает вид, будто ему всё равно. — Забей. Чего?.. — Шутишь? Это всё из-за меня — если б я не полез… — Фил запинается. Говорит уже сдержанней: — Я тебе не доверял, потому и следил. Сунулся туда, куда не следовало. Не головой думал, а… Как дурак себя повёл. — Да как обычно. Фил пропускает этот укол, сделанный скорей по привычке — лишь усмехается. Ну и, раз он тут откровенничать начал, решается сказать ещё кое-что. А то Мэдса не раз упрекал, а теперь сам таким грешит. — И… спасибо, — произносит он, замерев пальцами на линии торчащей лопатки. — Ну а это за что? — За то, что спас. Перед глазами тут же всплывают картинки случившегося на складе, а где-то в груди теперь притупленный страх пополам с яростью. Те минуты — самое жуткое, что происходило в жизни Фила. Того, что он пережил в том проклятом месте, он не забудет никогда. А Мэдс, как всегда, в своём репертуаре: — Это ж ты нас оттуда вытащил. — Ты знаешь, о чём я. — Понятия не имею, — отрекается он от роли спасителя. Да уж, а маску злодея цепляет не задумываясь. Фил колеблется ровно секунду, прежде чем отстраняется — настолько, чтобы видеть лицо Мэдса — ещё миг ждёт, а потом признаётся: — Меня никто так раньше не защищал. Фил решается пойти до конца, потому делает ещё одно признание: — И самому не хотелось никого так защитить. Мэдс смотрит ему в глаза, не отвечает. Присобирается как-то, опирается сильней предплечьями о колени, напрягает спину — отчего мышцы агрессивно очерчиваются, как перед грядущим броском — но голос его, когда он начинает говорить, слишком тихий, вразрез реакции тела спокойный: — Я ж ведь не врал. — Когда? Мэдс дёргает желваком щеки — коротко, будто в судороге: — Когда сказал, что мы б вас кинули, дай вы слабину. — Он делает паузу, а потом поясняет, чтоб никаких сомнений не осталось: — Перебили бы, а тебя б я самолично прирезал. Это могло бы Фила впечатлить, если б не одно «но». — Знаю, что не врал, — кивает он, добавляя: — мне вот было велено тебе башку при случае прострелить. Они смотрят друг на друга, пар медленно поднимается между ними, на дно ванной шумно льётся вода — и тут Мэдс произносит, весьма правдоподобно изобразив удивление: — Так наше сотрудничество основано не на взаимном доверии? Фил тянет вниз уголки рта, кривясь в фальшивом огорчении: — Какой ужас, прикинь. Мэдс хмыкает, дёрнув в сторону краем губы, и поднимает повыше голову, когда Фил теперь уже вполне обыденно начинает смывать буро-рыжие разводы с его шеи и ключиц, особо аккуратно обходясь с раной на плече. Старается не задеть её, обтирает с груди засохшую сукровицу и только сейчас замечает на ней зажившие бледные линии — старые шрамы. Наблюдая, как розоватая вода воронкой уходит в слив, Фил озвучивает то, что думает: — Для тебя это всё не впервой. Мэдс язвит: — А ты догадливый. — Ага — Шерлок Холмс, блин, метод дедукции. Съюморив, Фил серьёзнеет. Смотрит на торс с синяками и следами порезов, сухо сглатывает и говорит много тише: — Там, в той комнате, ты был… крут. Но и пугал до чёртиков. В этом было что-то… завораживающее, понимаешь? Мэдс смотрит перед собой, задумчивым жестом берёт своё же запястье, потирает, а потом говорит немного глухо: — Причинять боль — то, что я хорошо умею. Фил помнит наставление Дига — не лезть, не совать бошку в пасть — но когда он слушал чьи-то разумные советы? — Лучше всего мы умеем то, к чему нас приучили, — говорит он, прекрасно зная, как рискует. — Что нам знакомо, на чём мы выросли. Слишком резко Мэдс переводит на него взгляд, смотрит тяжело, буравяще. А Фил смотрит в ответ — не отрываясь, не уклоняясь, проживая внутри всю правду, — и ловит момент, когда Мэдс осознаёт: он знает. Знает всё. И тогда, чтоб уравновесить этот секрет, Фил говорит свой: — Я вот притворяюсь. Постоянно. Лгу о том, кто я. И что на самом деле чувствую. Фил понимает, что всё на грани. Что столкновение с подобным тяжело выдержать — оно становится фатальным, рушит созданное ранее. Правда, особенно самая тёмная, отталкивает. Пугает. Заставляет бежать в инстинкте самосохранения — а ну она заденет своё тщательно схороненное? Распахнёт двери в комнаты, открывать которые нельзя, крайне опасно. А то, что происходит между ним и Мэдсом очень опасно — чёртова правда, она способна доконать кого угодно. Но они справляются. Принимают этот новый уровень — Фил чувствует. Позволяет себе в кои-то веки. И делает то, на что раньше бы не осмелился. Он направляет Мэдса назад — не словами, руками. Кладёт их ему на шею, мягко её касается, поднимается выше к вискам. Заставляет запрокинуть голову, прежде чем ведёт пальцами по заскорузлым слипшимся волосам, поправляет их назад, отчего они повисают вдоль спины гребнистым хвостом, и поливает их водой. С пришедшей откуда-то нежностью расправляет светлые кудри, которые на ощупь оказываются шелковистыми, младенчески мягкими — ну вот опять он дал слабину, совсем раскис… Впрочем, какая теперь разница… Он моет Мэдсу голову — как в кино, как в слезливых историях, как… в детстве. Когда тебя любят, защищают. Когда о тебе по-настоящему заботятся. Или, по крайней мере, тебе так кажется. Но Филу не кажется — у него это было. Не от отца только, а давно. Очень давно. Теперь он помнит. Вода льётся, пробирается по льняным кудрям, перебирает их вместе с пальцами. В этом есть что-то медитативное, успокаивающее, близкое — та близость доверия, о которой Фил столько грезил, которую так ждал. Он получил её, наконец, от Мэдса — вот такую… …но она не может длиться вечно. Фил проводит ладонью по мокрым волосам, в последнем жесте их отжимает. Мэдс в этот момент будто в себя приходит — всё это время он сидел не шелохнувшись, прикрыв глаза и подчиняясь чужим рукам, растворяясь в убаюкивающем ритме их движений. — Ну вот, готово, — говорит Фил едва слышно. Выключив воду, он ненадолго залипает на каплях воды, стекающих вниз, отмеряющих последнее его здесь время, а потом отворачивается, чтобы взять с полки сложенное полотенце. — Держи, — передаёт он его Мэдсу. — Подождёшь тут, пока я у Дига шмоток тебе поищу? — Угу. Фил выходит из ванной, идёт по бесконечному в полутьме коридору, попадает в спальню и там роется сначала в комоде, а потом в шкафу. Там дофига вещей, но всё не подходящее — то выпендрёжное, то явно маленькое. Фил уже отчаивается, когда натыкается на обычные треники — о, вот это должно подойти! Торопясь вернуться, он оборачивается… И натыкается взглядом на Мэдса — оказывается, этот уже вылез из ванной, обвязал полотенце вокруг бёдер и сам пришкандыбал обратно. — То есть, тебе вообще доверять нельзя? — вопрос Фила, конечно же, риторический. — Ты оскорбляешь меня предположением, что можно. Мэдс неторопливо выгибается, разминая шею и плечо со здоровой рукой, при этом теряя равновесие, слегка покачиваясь (по ходу, обезобол с наркотой так и не отпустили), крутит головой из стороны в сторону и выглядит в этом своём накачанно-полуголом виде, как клише дамских романов — если б только не синева со штопанными порезами и морда в край покоцанная. А медик-то был прав, фингалы расцвели на оба глаза. Точняк панда. — Чёрт, реально лучше после душа, — заявляет он, медленно смаргивая раз, другой. — Разморило токо меня совсем. Поворачивается, рассеянно шарит глазами по комнате. — Ищешь чего? — Сигареты мои где? — спрашивает Мэдс. — Курить охота. — Кажись… — Фил припоминает. — На кухне вроде были. Сейчас принесу. — И выпить чё-нить притащи! — летит ему вслед. Фил прав — сигареты вместе с зажигалкой оказываются на кухне. Прихватив их, Фил достаёт из холодильника ещё и сок, который успел купить днём в каком-то жутко дорогом магазине, и возвращается обратно. Мэдс стоит, опираясь о комод, почти усевшись на него (и так бы и сделал, будь там места побольше, чем для бронзового Купидона на одной ножке), ожидает. Фил идёт в его сторону и с каждым шагом отчего-то становится всё менее уверенным, робеет. Наверное, от взгляда, которым его Мэдс встречает — плывущего малость, смазанного. Пристального. — Держи, — протягивает Фил свою добычу. Мэдс её забирает, меж тем смотрит прямиком на него. — Под выпивкой я подразумевал нечто другое, — кивает он на стеклянную бутылку с выжатым апельсином, а потом отставляет ту в сторону. — Знаю. Но тебе пока нельзя ничего крепче сока. — Боже-боже, ты такой заботливый, — пальцы крутят пачку сигарет с зажигалкой внутри, а потом откладывают и её. Слишком яркие глаза Мэдса по-прежнему на лице Фила: изучают, разглядывают (чёрт, со всей этой свистопляской он забыл, что у него самого губа разбита и скула опухла) и от этого совсем смутительно становится. Особенно, когда Мэдс поднимает руку, подносит её к лицу Фила и укладывает на шею сбоку — как само собой разумеющееся, будто так оно и должно быть — а в подбородок давит снизу большим пальцем, заставляет приподнять и отвернуть в сторону. Рассматривает, делает это вроде как деловито, а потом мажет пальцем по линии челюсти, словно проверяет зажило ли. Касается синяка, скребёт по засохшей ранке. — Болит? — голос у Мэдса низкий, спокойный. А глаза хмельные, тяжёлые. — Ты дурак? — выпаливает Фил. И добавляет: — Сам весь как Чаки штопанный, а меня про ссадину спрашиваешь. Мэдс молчит, но хмыкает громко. Медленно растекается в пьяной улыбке. И руку ничерта не убирает. Проходится затуманенными глазами по коже туда-обратно — задумчиво вроде как, по-свойски, — но у Фила от этого вмиг жилы тянет и нутро сводит в нечто туго-горячее, что давит прямиком в рёбра. Растёт, становится всё больше, горячее — особенно, когда Мэдс съезжает взглядом на его рот. И Фил теряет власть, уплывает в знакомые тёмные воды. Его снова заволокло… В этот раз Пиппа приходит осторожней, мягко вливается в реальность. …В ней — той, куда утягивает её только Мэдс — целоваться хочется. До одури. С ним одним. Как в кино, как в книжках про любовь, которые она читала. Внутри вспыхивает необъятных размеров солнце и в его тепле снуют бабочки. Точней колибри: порхают где-то под сердцем переливами крыльев и в груди стеснено, давит, — только музыки романтичной, как в фильмах, не хватает. Пиппа напрягается новообретённым телом, пытается избежать соблазна, удержаться, но оно предаёт: глаза опускаются на губы Мэдса, медленно смаргивают. Могут только наблюдать, как ноги сами несут её к нему, неуклонно подтаскивают — настолько, что вот они уже стоят друг напротив друга и хлопок рубашки почти задевает влажную кожу в заживших порезах. Лицо к лицу, глаза в глаза, дыханье к дыханью — так близко, что невыносимо. Пиппе хочется ещё ближе. Мэдс по-прежнему держит её за шею: держит глазами, пальцами, разлившимся между ними томительным напряжением… колючим электричеством, от которого всё тело в гусиной коже, охвачено табуном мурашек и плавится, горит, тонет, леденеет — всё сразу — настоящее помрачение на двоих А они в нём оба, Пиппа это знает. Она и Мэдсу в мысли влазить может. — Слушай… я… не из этих, — пытаясь его разорвать, произносит он заторможенно, севше-хрипло. И всё ж не отпускает — опутан мороком, который Пиппа навела на него. — Я тоже, — говорит она. А Мэдс-то думает, что Фил. И это странно, очень странно — быть и тем и другим одновременно — но это то единственное, что она может себе позволить… Впрочем, почему бы ей не осмелиться и не забрать от этой драгоценной минуты ещё немного, только для себя? Она ведь уже была храброй. Удивительно, но Мэдс не отстраняется, когда Пиппа кладёт руку ему на бок, на край полотенца и мокрую кожу. Подаётся вперёд ещё чуть-чуть, тянется на носочках вверх и останавливается в каких-то сантиметрах. Замирает на вдохе и едва-едва, удивительно нежно толкает лбом лоб Мэдса — доверительно в него утыкается, как почуявший своего человека зверёк. У Мэдса от этого её жеста дыханье рубит. Он стоит, застыл безвольно, всё продолжает держать в ладони её шею, а она закрыла глаза и млеет, тихо плавится от того, что происходит между ними. От того, что сейчас каждой клеточкой, каждой частицей того, что она украла, вот так нагло присвоила себе, чувствует. Пиппа не хочет, чтобы всё заканчивалось — пусть бы этот миг длился, застыл навек, как насекомое в смоле — но она понимает, что это невозможно. Всё изменится всего лишь через секунды. И её разрывает от того, чего ей на самом деле хочется и что в итоге случится, что Мэдсу придётся сделать. Что будет для него правильным. По ощущениям он сам себе на горло наступает, ломает отданное ему в дар нечто хрупкое и безумно ценное, когда вытаскивает из себя, будучи в полукасании от губ Пиппы: — Не надо. Она знала, что так будет, но ей всё равно дико больно. — Я не могу, — несмотря на электричество вокруг них, Мэдс говорит незыблемо. — Не про это я, понимаешь? Пиппе сейчас так горько и разочаровательно, что она дышит с трудом. И всё ж подчиняется: глотает подступившую к горлу горечь, но делает то, что должно, что обязано быть сделано. — Понимаю, — кивает она. Отступает назад шаг, другой — до тех пор, пока не упирается спиной в подпорку кровати. Мэдс смотрит на неё неотрывно, со странной обволакивающей тяжестью, а потом отворачивается, тянется к брошенной на комод пачке «Marlboro». Забрав её, он вытряхивает оттуда сигарету, рассеянным жестом суёт в рот и проговаривает: — Знаю, в прошлый раз я вроде как… среагировал, но чтоб окончательно прояснить — все эти дела не по моей части. — Мэдс делает паузу, а после добавляет чуть тише: — И не бойся, я никому не скажу. Выудив из пачки тёртую «Zippo», он закуривает. — Я не боюсь, — произносит Пиппа едва слышно. — Серьёзно?.. А с твоим папашей стоило бы. Распознать и изгнать собственного дьявола — вот что мы должны каждый день делать звучит в голове, как наяву. Да уж, своего дьявола Пиппа теперь хорошо знает. — Он же у тебя чокнутый, — добавляет Мэдс с враждебностью, холоднее. — Что угодно может сделать. Сигарета находит своё место во рту, пока рука тянется к Купидону, пододвигает ближе. — Мой хотя бы не притворяется — он садист. А твой всё про бога и мировую справедливость вещает. Мэдс откидывается назад, устраивает затылок на стену и смотрит на Пиппу свысока, пыхая дымом через губы: — Ну а он — бог то есть — завещал нам соблюдать его заповеди. Служить его воле. Он наблюдает за ней, выпускает дым густой струёй, пока прокатывает затылком по стене: — Твой папаша именно так думает. И действует соответственно — под себя всё подгоняет. Тебя вот тоже. Ты ж его создание, точней собственность — так что, если разозлишь, то познаешь на себе его гнев. А он всяко может придумать, судя по тому, как давит тех, кто ему под руку попадается. Глядя на Пиппу свысока, через всё ещё мокрые ресницы, он проговаривает: — Впрочем, мой от твоего не далеко ушёл. — Откуда знаешь? — О, я знаю. Мэдс вытаскивает изо рта сигарету, оставляет ею в воздухе сизый след и почти философски изрекает: — Когда таким, как они, достаётся полная власть над другими, они используют её, как все боги — забавляются. Заставляют плясать, прыгать выше, склоняться перед собой… Ползти. Пиппа медленно сглатывает резко выросший удушливый ком в горле, и вдруг спрашивает: — А ты… никогда не отвечал? — Кому? — Отцу, — поясняет Пиппа. — Ты ж его одной рукой бы уделал. Мэдс медленно курит — кажется, тянет время — а потом пожимает плечами, на вид безразлично: — Наверно. — Так почему не ответил? Мэдс слегка щурится от едкого дыма и вдруг кидает в обратку: — А ты почему? — Не про меня… — Не соскакивай. — В его ухмылке примесь коварства: — Скажешь ты — скажу и я. Может быть. Слишком много правды на сегодня, но… а когда ещё? С кем ещё Пиппа сможет говорить о том, о чём запрещала себе даже думать? — Я нуж-ен отцу, — проговаривает она с запинкой. — Несмотря на то, что я не тот… сын, которого он ждал, он всё равно возится со мной. Он обо мне заботится. Раздаётся протяжно-едкий смешок: — О, мой тоже мне это втулял! Когда давал очередную оплеуху. Когда ломал который раз, — от широкой улыбки Мэдса тянет холодом. — Говорил, что делает из меня мужчину, учит быть сильным. И я верил ему. А потом перестал. Когда допёрло, что забота — это немного другое. Его взгляд становится снисходительным, почти сочувствующим: — А ты, по ходу, своему всё ещё веришь. Доказать ему что-то пытаешься. — Я делаю, что должно. — Не-а, — отбивает Мэдс. — Ты и сюда попёрся только потому, что он указал. А ты приучен его приказы исполнять. Приучен к тому, что отдавать их тебе он имеет полное право. — Как будто у тебя иначе. — Не иначе. Оттого схемку всю вижу и знаю. Мудак мудака и всё такое, — пепел с сигареты вновь сбивается в чашу. — Но мы срулили с темы. — Ты вроде получил ответ. — Ваще нет. Мэдс склоняет набок голову, пока держит у лица сигарету. Рассматривает Пиппу с колким вниманием, будто просчитывает шансы — прикидывает, выгорит задуманная шалость или нет. — Так почему ты оставляешь всё, как есть? Ничего не меняешь?.. Ну давай, хоть раз скажи — признайся уже. Признаться?.. А впрочем — что ей ещё терять? — Потому что надеюсь, — произносит Пиппа тихо. — На что? Мэдс выглядит расслабленным, а сам словно акула в чужих водах. — Что когда-нибудь… — Пиппа всё-таки решается и пускает себе кровь: — Я дождусь. Что он поймёт — как я пытаюсь, как всё это время стараюсь. Делаю всё возможное. Он увидит, что для меня значит. И тогда всё будет не напрасно. Всё будет хорошо. Мэдс держит сигарету, которая медленно тлеет, и на этот раз в его глазах настоящее сочувствие, когда он устало вздыхает: — Господи, как же эта дрянь нами правит. Его голос такой же усталый, когда он добавляет: — Как же хочется, чтобы папа наконец-то сделал всё правильно — сказал «я люблю тебя», «я горжусь тобой». Уложил спать, прочитав на ночь сказку, подул на ранку, покатал на плечах… Рассматривая Пиппу с хладнокровным любопытством того, кто собирается нанести последний удар, он произносит: — Ты ведь понимаешь, что ничего из этого не будет? Если не дали до сих пор, не дадут никогда. Пиппа не отвечает, отгораживается, пытается выстоять. — А ты всё равно ждёшь, всё равно хочется — правда же? Да уж, словами Мэдс умеет резать не хуже, чем ножом. — Любовь — это всё брехня, — его низкий голос почти ласков. Почти убедителен. — Но мы всё равно её хотим, — звучит с безысходностью — той самой, что заставляет псовых выть на луну. От сказанного тошно — от себя, слабости своей, нелепых ожиданий — и Пиппа невольно бросает, глядя на откинувшегося вальяжно на стену Мэдса, в своей уверенной силе кажущегося непробиваемым: — Вот сейчас я тебе завидую. — Просветишь чему? — Тому, что ты умеешь вот так — не начинать любить. Выражение лица Мэдса ни капли не меняется: — Точно, есть чему завидовать. Неторопливым жестом он топит в чаше, которую держит в своих пухлых ручках крылатый божок, сигарету. Поправляет упавшие на лоб мокрые волосы, молчит, смотрит куда-то в сторону. Опирается ладонями о комод, обхватывает его край пальцами, отчего мышцы на его больших руках проступают буграми, и тогда говорит — но так, будто не хочет, будто вынужден это сделать: — Боль и потеря на каждом сказываются по-своему — кто-то ломается, кто-то свыкается. Кто-то становится тем, кто ломает других. Мы не выбираем то, что нам поможет, что склеит осколки. Наконец он переводит взгляд на Пиппу: — Ничего уже не отменить, не переделать. Я теперь вот такой. — Какой? — А то ты не знаешь. Мэдс смотрит исподлобья, тяжело. Чего уж там — пугающе. — То, что было на том складе — это я. Какой есть. И я так тебе скажу — никому в здравом уме оно не может быть нужно. А если нужно, то там точно с башкой беда-бедёшенька. Пиппа немедля кидается на защиту: — Ты не… не плохой человек. — Ты правда в это веришь или меня пытаешься убедить? Потому что меня не надо — мне на это давно накласть. — Я просто хочу сказать… — Господи, да что ты привязался-то? — откидывается Мэдс головой на стенку в растущем раздражении. — Просто ты… Ну знаешь, можно же что-то сделать… — слов катастрофически не хватает, но Пиппа пытается: — Мы могли бы… — Та-а-ак, давай вот без этого. Мэдс выпрямляется, присобирается настороженно: — Ты чего, кина насмотрелся? Ну, где тёлки ссут кипятком по плохишам, спасают там… Оно конечно хорошо, так проще их клеить, вот только по чесноку — это говно не работает. — Мэдс говорит на полном серьёзе, пытаясь втолковать немного смысла в дурную голову: — Я ведь не плохой — я хуёвый. Прям полная жопа. У меня реальные проблемы с башкой, алкотой, гневом… я задолбусь перечислять с чем ещё, но я не строю из себя праведника. Что на коробке — то и в коробке. И спасать меня не надо. Если ты этой херью заняться решил, то завязывай прям щас. Наверное, он прав. Всё так. Так почему Пиппа не может отступить, не может сдаться? — И что, всю жизнь бегать будешь? — спрашивает она, всё равно лезет. — Куда? — Не куда, а от чего. Светлые глаза сужаются: — Кончай с грёбаной психологией. — Боишься ответить? — Даже не собираюсь. И вот как прикажете с этим упёртым разговаривать?.. — Ты всегда такой? — Какой? — При нормальном отношении нападаешь. И вот тут Мэдс по-настоящему меняется — не внешне, а внутренне. Так, что у Пиппы мурашки по загривку бегут, а живот подбирает в тошнотворном чувстве опасности. И оно оправданно, ещё как — стоит только услышать этот мягкий бархатный тон, который Мэдс приберегает для особых случаев: — Давай-ка проясним кое-что. Я тебе не щенок хромоногий, которого ты подобрал на улице и домой принёс. Не птенец подбитый и не хомяк в коробке. Мэдс остро щерится: — Не надо этого. — А что плохого в том, что мне не всё равно? Зубы обнажаются ещё сильней: — В том, что вся эта сердобольность детская — она ненадолго. С ранеными зверушками такая штука: возятся только первое время, а потом интерес к ним пропадает и их сбагривают куда подальше. — Почему ты так думаешь? — в Пиппе разворачивается поганое предчувствие. — Почему за меня решаешь? — Опять двадцать пять! — рыкает Мэдс. Медленно цедит воздух и ведёт из стороны в сторону нижней челюстью, играя желваками. Сдерживается и всё с тем же терпением поясняет: — Потому что лучше щенка добить. И птичку сраную. Так милосердней. Некоторым не нужно выживать. — Он замолкает, а потом свою мысль заканчивает: — Есть вещи, сломанные настолько, что чинить их нельзя. Это уже не предчувствие — это пропасть, разверзающаяся у ног Пиппы. — Не говори так, — её голос ломается, подводит. — А в чём проблема? Правда глаза колет? — Мэдс приподнимает брови, улыбаясь той садистски-приторной улыбкой, которая причиняет Пиппе боль. — Ты ж знаешь, что я делаю. Своими глазами видел. И хочешь сказать, что у этого есть будущее? Что мне есть место, возможность нормальной жизни… дом со сраным белым заборчиком?.. — Только теперь веселье сползает ошмётками с лица Мэдса, являя то, что под ним: — Всё, что я могу себе позволить, это побегать в грёбаном колесе и классно потрахаться, прежде чем меня достанут из клетки, уложат в коробку и похоронят под каким-нибудь деревом — как это и бывает со зверушками. А потом меня забудут и заведут нового. И правильно сделают. Он пялится на Пиппу немигающим взглядом, сдавливает исходящую от неё надежду в кулак и не церемонится, сворачивает ей шею: — Так что вот тебе мой совет — поступи так же. Закопай и не вспоминай больше. Он держит Пиппу глазами ещё секунды — смотрит пронизывающе, хлёстко, словно сдирает с неё часть шкуры, себе забирает — а потом отворачивается, тянется к сигаретам: — Всё, баста. Закончили трёп. Забирая их, поджигая очередную, он отсекает: — И вообще — ненормальная эта херня, что между нами творится. Прекращать это всё надо. — Мэдс… — Съеби. Устал я. Пиппу враз накрывает страхом грядущей потери, чувством подползающей чёрной пустоты: — Ты хочешь, чтобы я… ушёл? — У тебя проблемы со слухом, что ли? — Тебя нельзя оставлять, — она сама знает, насколько бесполезна эта попытка. Мэдс тут же это доказывает: — Жалость свою можешь сам знаешь куда запихнуть. Без тебя разберусь. Сунув в рот сигарету, а на лицо напялив скотское выражение ублюдочности, которое удаётся ему всегда на славу, он проговаривает равнодушно: — Мне никто не нужен. Выдохнув облако едкого дыма, вздёрнув повыше подбородок и расправив плечи, он повторяет с жестокой мрачной ухмылкой: — Никто. После чего указывает Пиппе на дверь и цыкает, вздёрнув верхней губой: — Съеби сказал. Ей не остаётся ничего другого, как уступить — здесь она бессильна, ничего не может поделать. Она может сколько угодно Мэдса убеждать, что ей на самом деле не всё равно, что он для неё важен, хоть глотку сорвать — а толку? …не пытайся, не лезь, не спасёшь… И всё же она решает сказать напоследок: — Ты не прав. — В чём? Пиппа уже почти в коридоре, на границе света и темноты — ещё немного и ступит в неё: — Что некоторым не нужно выживать. Каждый заслуживает второго шанса. Мэдс усмехается, окидывая её провожающим взглядом: — Вот и шуруй отсюда, пока я тебе его даю. Коридор тёмный, совсем тёмный — одинокий тусклый светильник остался где-то за спиной — а ещё слишком длинный, будто бы бесконечный. Пиппа всё идёт по нему, а он не заканчивается, как в кошмарах входная дверь уплывает, прячется где-то в черноте, но в итоге Пиппа её находит, толкает. Буквально вываливается наружу и стоит, слушая, как железо грохочет за её спиной. Теперь вправду всё кончено — но она ещё этого не осознаёт. И всё-таки Мэдс прав в главном — нужно как можно быстрее закопать это, чтобы больше не помнить. Иначе оно уничтожит Фила. Сломает всё. ***