Постоянство Полярной.

*** Пиппа стоит у обочины, смотрит на проходящую мимо влюблённую парочку, на улицу, постепенно тонущую в сизых сумерках, на загоревшиеся вдоль неё фонари, спрятавшиеся меж старых платанов, и только потом переводит взгляд наверх, на другой свет. Тот, что манит её сильней всего. Настолько, что она поднималась к нему уже два раза. Поднималась и уходила, позорно бежала, но… Как там говорит отец — бог любит троицу? Да уж, точно. Пиппа думала, что всё закончилось, она правда в это верила. Однако с принятыми решениями, особенно если они идут в разрез с сильными чувствами, вот какая штука — следовать им до крайности тяжко. Прям невыносимо. И ты изворачиваешься, твой мозг ищет любую лазейку, чтобы отменить всё, переиграть и потянуть тебя за нужные ниточки, чтобы ты как надо сплясал. И ты, конечно, можешь какое-то время посопротивляться, но в итоге покоряешься, слушаешь этот проклятый голос внутри себя, который кричит одно и то же, не устаёт, идёт по кругу и буквально силком тащит тебя к тому, что засело в тебе на уровне потребности. Одержимости. И ты можешь сколько угодно уговаривать себя, взывать к разуму, логике, пониманию правильности вещей — и проигрывать. Каждый раз. Потому что то, что зовёт тебя — оно старо, как мир. Старее мира… Пиппа не думала, что будет так. Не представляла, что всё зашло так далеко. Когда Фил вновь прибился к своим, вернулся к рутинным делам, он вроде как отвлёкся, ему даже стало чуточку легче. Занимаясь грузом, его отправкой, договариваясь, подтверждая оплату — нырнув в прежнюю жизнь — он ненадолго почувствовал себя тоже прежним, не затронутым поразившими его переменами. Главное слово — ненадолго. А потом, засев в мотеле, он пил. Беспробудно, закидываясь каким-то дешёвым виски снова и снова — травил Пиппу, вот эту свою часть вместе со всеми её чувствами, и она покорно позволяла ему это делать в надежде на то, что поможет — лишь бы отключиться, лишь бы отпустило. Но не отпускало. Ни его, ни её — впрочем, ничего удивительного, они теперь почти срослись. Стали единым целым. Самое забавное, что когда виски кончилось, они попытались уехать. Сбежать. Закопать всё, как изначально планировали, но — сюрприз-сюрприз! — не вышло. Их вернуло обратно. Притащило на привязи, как телка. Закинуло назад, как в проклятой петле времени. И они поняли, что разобраться с этим окончательно надо по-другому — никак иначе не выйдет. Вот Фил — здесь только он — и разбирается. Проклятье, не было бы это так трудно!.. Он снова перед железной дверью. Третий, чтоб тебя, раз. Стоит, собирается с силами, а потом плюёт на всё и стучит — бьёт в неё, как в набат. А ему и впрямь следует приготовиться к тому, что скоро случится. Время идёт, тянется слишком медленно, но вот замок лязгает, дверь открывается и за ней показывается Диг — как всегда в своём репертуаре. На нём розовая футболка с единорогом— настолько короткая, что открывает волосатый пупок — треники с лампасами и растянутыми коленками, вправленные в высокие яркие носки, и неизменные тапки-божьи коровки. Его волосы как обычно вздрючены, во рту торчит самокрутка, а глаза расширяются, ползут вверх вместе с бровями, когда видят перед собой Фила. — Здрасьте-матрасьте, кого закинуло в нашу скромную обитель, — гостеприимно раскидывает он руки. Фил мнётся, не улыбается — скорей болезненно кривится, когда спрашивает: — Мэдс здесь? — А куда ж ему деться? — фыркает Диг, сморщив свой острый нос. Чёрт, как сложно-то. — Я могу?.. — Фил делает паузу, прежде чем закончить: — …зайти. Вместо ответа Диг отодвигает пошире дверь, пропускает его внутрь: — Да заходи, конечно, чё как не родной. Одной ногой он сгребает в сторону обувь, среди которой валяются знакомые тяжёлые ботинки, чтоб пройти можно было, вынимает косяк изо рта и незамутнённо наивно спрашивает: — А ты каким макаром в наших краях? Я слышал, твои уехали. Всё-то он, чтоб его, знает. — Ага, уехали. А я это… с Мэдсом поговорить хотел. Диг какое-то время молчит, оглядывает Фила и его кислую физиономию, а потом резко меняется в лице, сметая с него беспечное выражение. Суёт курево в рот, скидывает с ног тапки и начинает натягивать на цыплячьего цвета носки стоящие в прихожей мартинсы. — Ты куда? — хмурится Фил. — Как куда — сваливаю, — ставит Диг его в известность, борясь со шнурками. — Я жареное за милю чую. Нахер мне ваши разборки не сдались. Он выпрямляется, сгребает с вешалки длинный сюртук, в котором не стыдно и оркестром дирижировать, и пока напяливает его на себя, бросает: — Как порешаете, позво́ните дяде Дигу, соколики. Покедушки. Он отдаёт браво честь и выныривает наружу, задвигая за собой дверь. Пару секунд стоит тишина, но потом дверь снова гремит и в её щель просовывается всклокоченная голова вместе с указательным пальцем. Назидательно наставив его на Фила, чудом удерживая косяк краем губы, Диг уточняет напоследок: — Ежели чё сломаете, выебу обоих. И снова исчезает, грякнув замком… Фил стоит какое-то время в растерянности, собирается с духом. Собирает себя до кучи и медленно, с усилием переставляя ноги, направляется по уже знакомому коридору внутрь. Прикидывает, где может быть Мэдс, но гадать тут особо нечего — свет горит только в пустой кухне, мимо которой Фил уже прошёл, и в спальне, откуда раздаются едва различимые звуки чужого присутствия. На её пороге Фил застывает и всё ж преодолевает своё же сопротивление, входит внутрь. Мэдс в одних джинсах развалился в кресле Дига, закинул голые ступни на злосчастную овцу, курит, читает какой-то журнал и первое время Фила не замечает — но потом в нём словно что-то включается. Он вскидывает свои ярко-голубые глаза, цепляется ими за Фила и выдаёт короткое, несдержанное: — Да твою ж… Мэдс замирает, но тут же оттаивает: журнал медленно откладывает в сторону, про сигарету в зубах пока забывает, а глаз так и не отводит — будто отведи он их и хрен знает, что Фил вытворит. Будто не доверяет ему, ждёт от него подлянки. Фил не знает, что сказать, как всё начать и единственное, что приходит ему в голову это тупое: — Неплохо выглядишь. И это правда — лицо больше не опухшее, хоть синева с зелёно-жёлтым ещё проступает местами, рана на плече затянулась, а остальные порезы значительно побледнели — как и гематомы по груди и животу (живот, кстати, у Мэдса как всегда чёртова стиральная доска, прорисованная, как в учебнике геометрии). Мэдс резко вспоминает о сигарете, вынимает её изо рта и вместе с дымом выдаёт бесстрастное: — На мне как на псине заживает. Он наблюдает за подпирающим косяк Филом, лениво поводит лежащей на пуфе босой ногой и типа между делом спрашивает: — Чё надо? Ну всё, началось… — Я не… Господи, как сказать-то? Фил знал, что будет непросто, но не думал, что настолько тяжко ему дастся каждый шаг, каждое слово. А сказать надо — иначе зачем вообще всё? Второго шанса точно не будет. — Я не могу вот так, — говорит он чистую правду. — Вот так что? — Уехать. Мэдс отводит взгляд на стоящего рядом бронзового Купидона (видать, судьба у того такая, сопровождать Мэдса по жизни), смахивает пепел в переполненный окурками подсвечник и с усталостью проговаривает: — Слышь, мы ж со всем вроде разобрались. Ты своей дорогой, я своей. — Это ты разобрался, не я. Мэдс кривится, будто сейчас ему придётся сделать нечто крайне неприятное. Добивает последней тягой сигарету и топит её вместе с остальными: — Бля, ненавижу это всё. — Что всё? — Разговоры эти ёбаные. Он нарочито тяжко выдыхает и откидывается головой назад на спинку кресла, стукнув о неё затылком: — Ну чё ты лезешь-то? Бередишь. — Мне не всё равно. — А я тут при чём? — Мэдс снова поднимает голову, уставившись на Фила в растущем раздражении. Фил тяжело сглатывает: — Просто… Не могу я так всё кинуть. Мэдс продолжает водить из стороны в сторону босой ногой, склоняет набок голову, отчего светлые кудри укладываются на его голое плечо, а потом спокойно так интересуется: — Что «всё»? — Вот… — Фил ведёт рукой, показывая то на себя, то на Мэдса: — это. Мэдс улыбается одними губами, глаза по-прежнему держа в холоде: — Дружок, ты что, в тот раз не усвоил? Нет ничего «этого». — Я помню-помню, — бросает Фил торопливо. — И ты прав, просто… всего не знаешь. Не понимаешь. Я должен объяснить… — Та-а-к, давай сразу определимся. Я польщён, серьёзно, но я ж сказал тебе, что не по твоей части, — Мэдс прерывает его с удивительным терпением. Даже сочувствием: — Прости, парень, ты и правда смазливый, и болтать с тобой по душам можно, и в разборке ты надёжный — спасать меня вон полез, на себе вытащил, — но я таким не занимаюсь. Фил выслушивает эту речь, а затем коротко усмехается. Молчит, а после говорит с горечью: — В том-то и дело. — В чём? — Ты сказал «парень». Мэдс хмурится: — И чё не так? — Я покажу. Руки тяжёлые, будто гири к ним привязали, так что движенья у Фила выходят заторможенные, когда он начинает стаскивать с себя куртку. Бросает себе под ноги, достаёт из-за пояса оружие и вот тут Мэдс оживает: мягко гнётся, поднимаясь с кресла. И сразу видно, что былой слабости в нём как не бывало — он опять в форме, при силе, вернул своё. Снова в боевой готовности — и впрямь как пёс, зализавший раны. Готовый грызть и рвать, укажи только, кого. — Слышь, давай прекращать эту херобору, — выпрямляясь, произносит он ровно, с угрозой. — По-хорошему говорю. Вали. — Я уйду, — обещает Фил. — Только… Оружие падает к куртке. — …ты должен знать кое-что. Останавливаться нельзя, решение принято, так что руки подцепляют толстовку и неуклюжим движением выпутываются из неё, стаскивают через голову, задевая вечно растрёпанные вихры. — Так, серьёзно. Прекращай прям щас, — Мэдс звучит по-прежнему угрожающе, но ко всему он явно озадачен происходящим. — Это уже ни в какие ворота… Фил даже не думает его слушать. Он решителен смертельно. — У меня есть секрет, который никому нельзя говорить, — пальцы дрожат, пока поддевают ворот всегда наглухо застёгнутой рубашки, выворачивают верхнюю пуговицу. — Но ты должен знать. Она хочет, чтобы ты знал. Голос срывается, пальцы тоже, пока расстёгивают одну за одной мелкие пуговицы, доходят до самой нижней. Справляются с ней и застывают, удерживая полы рубашки по-прежнему вместе, не делая самого последнего шага. — Только не обижай её, ладно? — просит Фил, смотря прямо на Мэдса, пока улыбается устало, немного грустно. Вот и всё — он своё дело сделал. Остаться он не может, нужно перестать быть главным, а её держать в вечной тени. Ей надо дать волю, предоставить возможность стать собой, только так всё решится. И Фил отступает. — Какого… — тянет Мэдс растерянно. Сдвигает брови и в полном непонимании смотрит, как Пиппа скованно-обречённым движением, будто не ткань, а шкуру с себя сдирает, стаскивает с плеч рубашку, открывая торс — не мальчишески-угловатый, плоский, а изящный, ладный, со спрятанными под вечно мешковатой одеждой изгибами. С перетянутой тесным бандажом грудью. —- Что за?.. Мэдс пялится на Пиппу в ступоре, проходится взглядом сверху донизу. Возвращается к её испуганным глазам, затем снова падает им на грудь. Смотрит так, будто не может поверить тому, что видит, будто в собственном здравом уме сомневается — застыл, заледенел, даже моргать перестал, вперившись в полосу изрезавшей тело ткани… И тут его включает. Не просто включает — врубает на полную. Он срывается с места, летит к Пиппе с безжалостностью тарана, нависает, хватает за голые плечи. Смотрит сверху, изучает каждую её черту, будто заново узнаёт, а потом рывком склоняется. Утыкается лицом в висок, прямо в хаос волос, протяжно-медленно вдыхает — словно обонянием, по запаху может её вычислить — и уже после ползёт вниз сомкнутым ртом, пробуя им ухо, ямку под ним, линию шеи вплоть до сгиба плеча. Там задерживается, вбирает в себя ещё немного воздуха над голой кожей — шумно, угрожающе. Пиппе кажется, что ещё чуть-чуть и он зубами в неё вцепится, но он отстраняется. Не из милосердия — Мэдс сгребает руками бандаж. Кромсает, стаскивает, отбрасывает в сторону… — Какого, мать твою, хрена? Перед ним женская грудь — с проступившим узором ткани на покрасневше-тонкой коже, с впечатанными на ней по́лосами, следами заломов — и всё-таки что ни на есть женская. Округлая, мягкая, с тёмными ореолами крохотных сосков, мгновенно съёжившихся, стоит только накрыть ладонью. Сжать. Настоящее. Мэдс зависает так ровно на миг, не останавливается — желая убедиться окончательно, он дёргает на Пиппе ремень, одним движением его расстёгивает, суёт руку в штаны, рвётся ниже в бельё… Пиппа вздрагивает, когда его жёсткие пальцы проходятся по чувствительному. — Твою ж… Мэдс отдёргивает руку, будто ошпаренный, резко отступает. Он смотрит на Пиппу и, кажется, до него только сейчас начинает доходить на самом деле. — Ты… девчонка? Пиппа не отвечает, молчит. Стоит, ссутулясь, закрывшись крест-накрест руками, обнимает себя защищающе. Она хотела бы сейчас быть смелой, иметь силы стоять прямо, но внутри всё сжалось, мелко потряхивает — от смущения, страха. Стыда. От того, что коленки едва держат её, из своей скорлупы впервые выбравшуюся, а между ног всё ещё чувствуются пальцы Мэдса, отголосок их давления. — Что за игры чёртовы? — тянет он хрипло, напряжённо, пока делает шаг назад. — Это… не… игра, — заикается она на каждом слове. Мэдс продолжает отступать, смотря на неё настороженно, опасливо даже. Всё ещё с ожиданием подвоха. — Не игра? Тогда… И тут его шок сменяется злостью. Светлые глаза начинают неуклонно темнеть, чернота зрачков ползёт вширь, заполняет радужку, пока сам Мэдс пригибает голову, очень медленно втягивая в себя воздух — раздув ноздри, точно готовясь ринуться в атаку — а контур его плеч вздымается, агрессивно топорщась. Постепенно подбираясь, сжимая в кулаки свои огромные руки, он говорит тихо, свистяще, в край бешено: — Ты понимаешь, что наделала? Я ж… Он застывает напротив Пиппы, дышит всё быстрей, всё тяжелее… Как вдруг резко сдаёт назад и бросается к выходу, попутно срываясь на хлёсткое: — Сука! В этот момент он сшибает попавшегося ему под руку бронзового Купидона и тот с грохотом летит вниз, брызнув во все стороны окурками и выгоревшим пеплом. По комнате тут же плывёт запах застарелого табака, подсвечник катится по паркету, издавая дребезжащий звук, но не успевает он куда-либо докатиться, как Мэдс останавливается. Зависает в дверях — ни туда, ни сюда — ждёт секунды, тикающие часовой бомбой, а потом взрывается: вскидывает кулак и лупит в досаде его внешней стороной по деревянному косяку с такой силой, что тот хрустит. И тут же разворачивается, размашистым шагом идёт обратно к Пиппе — так, что волосы откинулись назад с голых плеч и за спиной развеваются. Резко затормозив, он застывает перед ней — совсем близко, вновь нависнув, буравя полными штормовой ярости глазами. — Ты хоть представляешь, каково мне было? Ты ж… — Мэдс дерёт взглядом её черты, а челюсти сдавливает так, что желваки на скулах вздуваются, — мозги мне набекрень скрутила. Пиппа пытается устоять, оправдаться за свой невольный обман: — Я… не хотела… — Не хотела? — голос Мэдса ползёт вниз, съезжает на рык. — А чё тебе тогда было надо? Чё, бл… Что это вообще было? Его злость справедлива, абсолютно оправданна, потому Пиппа не имеет права его винить. Винится сама: — Прости… Мне было нельзя… иначе. И ничего не может с собой поделать — в носу начинает поначалу мелко, а затем всё сильней щипать. В горле растёт ком, заставляя дышать чаще, глаза зудят, а нижняя губа предательски дрожит несмотря на то, что Пиппа старается удержать её, смыкает рот крепче, изо всех сил подавляет рвущиеся эмоции… Да куда там. — Клянусь, я правда не хотела, — успевает она сказать ломающимся голосом, прежде чем горло сдавливает окончательно. Пиппа понимает — ещё секунды и она позорно расплачется. Как девчонка. И тут Мэдс — который укладывает любого в драке как нечего делать и готов голыми руками головы отрывать — снова меняется. Его устрашающе-дикий запал гаснет — с шипеньем тухнет в огромных, наполненных влагой и отчаянием глазах, на него обращённых. Взметнувшаяся в нём злость на удивление схлынывает, а вместо неё проявляется напряжённое: — Чёрт… Его голос по-прежнему сиплый, но ржавый в нём разбавляется настороженным: — Напугал, что ли? Пиппа часто смаргивает, пытается удержать подступившие слёзы, но ничего не выходит — те срываются, крупно скатываются, ползут вниз до самого подбородка. Вытереть их она не может — в это время закрывается руками — так что так и стоит перед Мэдсом: полураздетая, в расстёгнутых штанах, с солёными от слёз щеками и сопливым носом, ко всему стремительно опухающим. Господи, стыдно-то как! Мэдс от этого зрелища каменеет, хмурится, донельзя напрягается всем телом и становится правда как тот камень — весь жёсткий, громоздкий. Только глаза следят за лицом Пиппы: оглядывают, будто что-то новое в нём ищут и теперь находят. Он молчит, выглядя по-прежнему смурным, очень медленно выдыхает и внезапно выдаёт короткое и — кто бы мог подумать! — угрюмо-утешающее: — Не реви. Мэдс наконец-то оживает: шевелится, переминается с ноги на ногу, как тот медведь, не зная куда себя деть и что точно сделать. Ведёт своими большими руками странно-дёргано, вроде как хочет до Пиппы дотронуться, чего-то предпринять в этой совершенно безумной ситуации, но в итоге опускает их и трёт ладонями швы на своих джинсах возле карманов. — Да не реви ты, — повторяет он. — Ладно, — соглашается Пиппа, коротко кивнув. Шмыгает носом, смаргивает слипшимися ресницами и всё равно продолжает плакать. — Ну хорош… Я ж не… Мэдс продолжает хмуриться, мять ладонями джинсы, когда спрашивает с досадой: — Больно сделал? Пиппа сразу же машет в отрицании головой. — Обидел? Она снова отрицает. — Стесняешься? — наконец-то доходит до Мэдса. Пиппа думает, что это ближе всего к тому, что она чувствует, потому кивает. — Ты это… — прочищает он горло, прежде чем выдать: — прикройся тогда давай. Как-то слишком быстро Мэдс наклоняется и подбирает с пола из вороха вещей кофту. Протягивает Пиппе, отдаёт вроде как в руки — тычет куда попало, потому что взгляд отвёл, не смотрит на неё, полуголую — а когда она берёт её, то бросает короткое: — Мне остыть надо. Тут же отворачивается и стремительно выходит из комнаты, оставляя Пиппу одну. Поначалу она слышит его шаги, шлепки босых ног по полу, постепенно удаляющиеся, а потом устанавливается тишина. Тревожная, густая, дрожащая от всё ещё витающего в воздухе напряжения. Наверно, самое страшное уже позади, но Пиппе по-прежнему страшно. Да и что теперь делать, она не знает. Пожалуй, одеться всё-таки — не стоять же тут полуголой. Потому она вытирает лицо тыльной стороной ладони, ею же трёт мокро-скользкое под носом и уже после натягивает на себя толстовку. Подбирает с пола остальные вещи и поначалу стоит с ними рассеянно, не зная, куда девать. В итоге пристраивает их на изножье кровати, а потом очень медленно, будто так может оттянуть неизбежное, направляется в тёмный коридор. Там только один ориентир и она идёт к нему — до тех пор, пока не оказывается в дверном проёме большой, освещённой густо-жёлтым кухни. Мэдс сидит за столом, на котором стоит стеклянный графин и наполненный его содержимым стакан. Курит. Он смотрит перед собой, Пиппу как бы не замечает — сознательно, он в курсе её присутствия. Молчит, пока одной рукой крутит стакан, а второй держит сигарету. Делает ещё одну тягу, после прилично отхлёбывает и наконец произносит, по-прежнему не глядя на Пиппу: — Да уж, поизмывалась ты надо мной знатно. В ней тут же взметается протест и заевшее «я не хотела», но какое это теперь имеет значение? Она сделала то, что сделала и ей с этим разбираться. И это самое тяжкое — дать ответы на вопросы. А она на них и себе-то не может ответить, что уж говорить о других. — Так ты притворялась всё это время, — Мэдс не спрашивает, он озвучивает это, как факт. — Я не притворялась! — вырывается из неё. Но на самом деле да, именно это она делала всю дорогу. Всю жизнь. Пиппа тянет нервно рукав, в нерешительности дерёт пальцами резинку и всё-таки заходит внутрь. Стоит посреди кухни, не знает первое время, куда себя деть и в итоге идёт к столу. Отодвигает со скребущим звуком деревянных ножек один из стульев, осторожно присаживается на него напротив Мэдса и с волнением ждёт, что же будет дальше. Собирается с духом. — Ты про это сказала тогда, в ванной? — вдруг вспоминает Мэдс. — Ну, про «лгу о том, кто я». Что ж, то действительно была правда. Попытка открыть самый главный в её жизни секрет. Вот только попытка Фила, не её. — Про это, — подтверждает она. — Но зачем? — Мэдс наконец-то переводит на неё взгляд. Снова хмурится: — Что вообще происходит? Тебя же все парнем считают. А вот Пиппа глаза опускает. Крутит пальцами ниточку на рукаве, выдёргивает её с упорством. Кивает: — Считают. — А кто знает правду? — Отец, — срывается с губ тотчас же. Завершается уже более робким: — Ты. — Серьёзно, бл…? Больше никто? — Мэдс вспыхивает, но отчего-то снова глотает ругательство. Бросает, стопорясь на каждом слове: — Да… как… это… вообще возможно? Пиппа тяжело вздыхает, продолжая компульсивно дёргать злосчастный рукав: — Когда мы переехали я уже была… другим. Филом. — Что зв Фил? — говорит Мэдс в нетерпении. — Откуда он взялся? Пиппа долго думает над ответом. Не потому, что не знает его, а потому что произнести — всё равно что в себя выстрелить. И всё ж отвечает: — Он — это мой брат. — Стоп. Мэдс зависает с сигаретой в руках, его словно клинит. А когда вновь заговаривает, то сосредоточен крайне, выверяет каждое слово: — Давай-ка сначала. Какой ещё брат?.. Когда это началось? Очень хочется не отвечать, отгородиться, уйти. Что угодно, лишь бы не туда, где больно. Но после вскрытия сразу не зашивают. Сначала нужно вычистить — придётся, если хочешь дальше жить. — Я не помню точно, — признаётся Пиппа. Раздумывает, говорит неуверенно: — Мне порой кажется, так было всегда. Наверно, всё началось, когда мамы не стало… Ну, то есть да, тогда. Точно. Мэдс щурится, рассматривая Пиппу с той стороны стола сквозь сигаретный дым: — Ты в мотеле сказал… сказала, что мать умерла при родах. Тебя когда рожала. — Фила, — поправляет Пиппа. — А с ним что? — Он… тоже умер. Прожил всего несколько дней, — голос Пиппы становится очень тихим. — И тогда я стала им. — Стала им? То есть… — Мэдс выглядит совсем запутавшимся: — Как?.. Зачем? Пиппа зависает. Она никогда не задумывалась над этим, просто жила, как живётся. Делала то, чего от неё ожидали, следовала пути, для неё очерченному. Так что произносит первое, что приходит в голову, очевидное: — Папе так нужно было. — Папе нужно?.. — повторяя, Мэдс уже не хмурится, а как-то гадливо кривится. — Господи, бред какой-то. Он хватает стакан, опустошает его махом, берёт бутыль, снова наливает. Тушит остаток сигареты, с силой вдавливая его в пепельницу, и тут же поджигает новую, глотнув попутно из стакана. Курит, как паровоз — затягиваясь подолгу, часто, уставившись в проём окна с прильнувшей к стеклу чёрной ночью, — а потом разрезает тишину хриплым: — Так это он тебя в пацана вырядил. Удивительно, но почему-то первый позыв встать на защиту отца. — Нет! Он… — Пиппа кидается объяснить, но тут же сникает. Какое-то время борется с собой, а потом уступает: — Я не знаю, как сказать. Просто так случилось. Мэдс сразу режет: — Такие вещи «просто так» не случаются. Такое делается долго и планомерно. — Он сейчас жёсткий, холодный, полон варящейся где-то там под кожей агрессии. И как всегда в такие моменты, его голос становится особенно ровным: — Получается, ты была старшей, а при попытке номер два вся херня и закрутилась. А вот это Пиппа помнит очень хорошо: — Не два. Больше. Потому папе так важно было, чтобы Фил выжил. Они с мамой до этого ещё пытались. — Час от часу не легче. Мэдс прикрывает глаза, потирает пальцами переносицу, будто пробует снять подступающую головную боль. Похоже, своих плодов это не приносит, так что он оставляет в покое лицо, забирает назад рукой длинные волосы и откидывается на спинку стула, оглядывая Пиппу свысока и по-прежнему изучающе. Затягивается, выпускает краем рта дым и пока тот медленно плывёт в густо-жёлтом свете висящей над ними лампы, выносит свой вердикт: — Значит, папаша твой был на рождении сына помешанный, а когда матери не стало совсем с катушек слетел и заставил тебя стать тем, что ему надо было. — Мэдс качает в неверии головой, отчего некоторые пряди снова падают ему на плечи. — Охренеть. А я своего считал звезданутым ублюдком, но до твоего ему пилить и пилить. — Он ядно и совсем невесело ухмыляется: — Мой хоть причиндалы мне оставил и в платья не вырядил. Мэдс удерживает пальцами сигарету, наблюдает за Пиппой. Рассматривает её мешковатую толстовку, остриженные вокруг лица кудлатым гнездом волосы, почти сошедший синяк на скуле и уже спокойней проговаривает: — Выходит, ты так уже давно? — Давно. — И неужели за это время никто… вообще никто не заметил? У Пиппы чуть не вырвалось «ты тоже», но это не правда. Он ведь понял, что что-то не так, почувствовал. Иначе не сложилось бы оно между ними, как сложилось, она не была бы здесь. Так что отвечает Пиппа другое: — Как ты и сказал «люди не любят разбираться, лезть глубоко, думать». А я очень хорошо исполняла свою роль. Я очень старалась. — Зачем? — интересуется Мэдс, потянувшись к стакану. Этот вопрос вгоняет её поначалу в ступор. Она смотрит на него поражённо: — Я не могла по-другому. Это всё, что я знала. Просто, когда ты в этом — растёшь, живёшь, не видишь ничего больше — ты иначе не умеешь. Всё кажется… нормальным. В порядке вещей. Как оно должно быть. Тон Мэдса становится ещё спокойней, пока пальцы накрывают сверху обод стекла, неторопливо его покручивают: — А теперь не кажется? — Нет. — Почему? — голос Мэдса становится гораздо мягче. — Почему сейчас призналась? Пиппа смущается. Сказать, что из-за него, потому что она испытывает к нему чувства было б слишком смутительным и она пытается уйти от прямого ответа, перевести его во что-то безопасно-нейтральное: — Не могла по-прежнему. — Отчего же? Да уж, сгладить это не в натуре Мэдса. Ну и ладно, он и так всё знает. — Ты встретился. Конечно знает — это очевидно по ухмылке, в которой он расплывается и той вальяжности, с которой подносит к лицу стакан и отпивает из него, меж тем продолжая буравить Пиппу взглядом. — Что ж, польщён. Получается, я особенный. Пиппа помнит его любимый трюк — соблазнить, чтоб обезопасить. — Особенный, — признаёт она и добавляет: — До этого никто не вынуждал Фила отступить. Он всегда был главным. Это резко меняет настрой Мэдса — он сметает с себя налёт плейбоя, снова щурится, перехватывает пальцами жёлтый фильтр и после очередной тяги с долей сомнения замечает: — Но он — это ж ты. — Не совсем. — Как так? Ох, и как же объяснить ему все эти вещи, которые создал её разум? Все те комнаты, укромные уголки, линии и безопасные дорожки, по которым она столько лет ходила внутри себя, сохраняя шаткую видимость цельности, собирая себя каждый день по крохам заново… Пиппа подбирает слова очень тщательно, осторожно: — Я сделала так, чтобы он — то есть Фил — не знал обо мне. Не помнил. А вот я за ним приглядывала. Если что-то шло не так, я забирала это себе, вытирала. Страх, тоску, плохие чувства. Боль. Я появлялась, только когда ему было совсем трудно. Скрашивала его одиночество. Так было всегда — ну, то есть, очень долго. С тех пор, как мы… разделились. С того момента мне нельзя было выходить, я появлялась только когда уходил он. Наверно, в глазах любого нормального человека это выглядит полным бредом, но ничего другого у Пиппы нет. Только честность — вот такая. Странная в своей чокнутой логике и неприспособленности к этому миру. — Я же говорю — я не притворялась… в каком-то смысле. Фил правда верил, что он настоящий мальчик. Пока я не вмешалась. Она совсем тушуется, опускает взгляд на свои стиснутые пальцы, цепляющиеся друг за друга. Судорожно вздыхает: — Это сложно объяснить. Она смущённо замолкает и Мэдс не нарушает эту тишину — просто сидит напротив, добивает раз за разом сигарету, выпуская всё новые облака дыма. Думает себе что-то, прикидывает, а когда решает сбросить с её конца выгоревший нарост пепла, говорит вроде как отвлечённо: — Я помню, ещё когда пацаном был, была на слуху одна история. Про парня, которого судили за несколько преступлений и у которого оказалось много людей в голове. Его по телеку постоянно крутили и во всех газетах печатали с заголовками в духе — мол, он внутри полон монстров. Идиотская формулировка, кстати, но народу катила, хавал. — Пепел летит вниз, а за ним и окурок нещадно давится. — Вот так смотришь и думаешь — не бывает такого, фигня полная. Ан нет. Мэдс хватает стакан, добивает его одним большим глотком и громко ставит обратно на стол. — Ладно, хватит на сегодня. У меня и так башка кру́гом. Переварить надо. Он отодвигает стул, встаёт из-за стола. Смотрит на Пиппу сверху вниз, ловит на себе её взволнованный взгляд и деловито спрашивает: — Уйти хочешь? Есть куда? Она кивает, отвечая с ходу: — В мотель могу, — и добавляет со свойственной ей честностью: — но не хочу. Уголок рта Мэдса едва заметно подрагивает: — Тогда оставайся. Только здесь я буду. Тебе норм? — Да. — Вот и порешали. Снова воцаряется тишина, в этот раз недолгая, и Мэдс первым нарушает её, стукнув ладонью по спинке стула, его самой верхней перекладине: — Ладно. Расходиться давай. Поздно уже. Пиппа повторно кивает, поднимается с места. Свой стул осторожно задвигает и не придумывает ничего лучше, чем последовать за Мэдсом. Идёт за ним, как утёнок за мамой-уткой и не успевает опомниться, как они оказываются там же, откуда пришли — в спальне Дига с королевских размеров кроватью. — На сегодня это твоё. — А ты? — поспешно вырывается у Пиппы. — За меня не волнуйся, я себе логово везде найду, — ухмыляется Мэдс. Оглядывает её по-новому, с налётом интереса — и с этаким рыцарским пафосом, но больше подколом, изрекает: — Дамам нужно уступать. А ты у нас, оказывается, дама. На этом, по его мнению, разговоры можно считать законченными, так что без лишних слов он разворачивается и пилит на выход. Однако по пути внезапно что-то вспоминает: — Эй! Обернувшись, он обыденно спрашивает: — Главное не сказала. Звать-то тебя как? Всё становится почему-то отчётливым до предела, ясным до самой мелкой детали, будто зрение враз на максимум выкрутили, и рот сам произносит запретное, почти чужое, от чего давно отвык: — Пиппа. Она замирает, объята вящим ужасом, невероятным облегчением от того, что наделала, и поправляется на автомате, неосознанно: — Филиппа. Мэдс усмехается, но совсем не весело: — А, вон оно что, значит. Ну, будем знакомы. Он коротко кивает, пока смотрит, как она судорожно опирается рукой об изножье кровати со сваленными в охапку вещами, среди которых серебристый «Кольт». Остановив взгляд на нём, считает нужным уточнить: — И не бойся, не трону больше. Он имеет в виду всё, что случилось в момент признания: бандаж, ремень… О том, что было после, Пиппа принуждает себя не думать. И всё ж тесней сжимает колени. Он уже двинул прочь, маячит перед глазами постепенно удаляющейся спиной и когда почти выходит в коридор, по дороге погасив верхний свет, Пиппа очень тихо его окликает: — Мэдс! — Чего? — сдаёт он назад и застывает на пороге, взявшись рукой за шаткий косяк, которому сегодня прилично так досталось. Она крепко стискивает изножье кровати и спрашивает едва слышно, с обречённостью и в то же время с хлипкой надеждой: — Ты думаешь, я сумасшедшая? Пробивающийся сквозь бархатный абажур свет, единственный оставшийся гореть в комнате, заливает всё вокруг густым алым, одевает Мэдса в тени с кровавым подбоем и Пиппа невольно отмечает, что багряный — его цвет. Он ему не то что идёт, подходит к его сути — воинственной, во многом режущей, но столь же честной. Оттого ей можно верить. Возможно, не всегда принимать, но точно верить. Потому Пиппа берёт каждое слово, отданное ей Мэдсом. — Я думаю, что ты многое пережила. И сделала всё, чтобы выжить. Кажется, он уже ничего не скажет, но он добавляет весомо, с убеждённостью: — А ещё, что я был прав. Твой отец — вот кто чокнутый. Одно бесконечное мгновение Мэдс глядит на неё прозрачными, почти светящимися в красной полутьме глазами, а затем отворачивается и исчезает в темноте коридора, оставляя Пиппу одну. ***