Постоянство Полярной.

*** Слишком ярко, тесно, душно, ещё и какой-то назойливый запах, витающий под самым носом… Пиппа очень медленно переваливается из сна в реальность, пытается отрицать её какое-то время, лёжа с закрытыми глазами, но в итоге открывает их, поднимает тяжёлые веки. И сразу же щурится от слепящего солнца, что светит прямо в лицо через ничем не занавешенное окно. Закрывается от него, понемногу привыкает — и уже тогда осматривается. Понимает, где находится… Всё, что случилось прошлым вечером накатывает враз, ухает комом страха в желудок, дёргает его в позыве тошноты, но та утихает по мере того, как Пиппа стряхивает с себя остатки сна. Веки зудят, и она потирает их раскрытой ладонью, а затем и лоб, на который упали лохматые волосы. Они противно щекочут кожу, так что приходится убрать их с лица, забрать упрямо назад и только потом подняться на кровати. Точней, на самом её краешке, где Пиппа приютилась, завернувшись в покрывало, как буррито — только голова наружу торчала. А теперь она из него выбралась, наполовину оттуда высунулась, попутно обнаружив, что лежит раздетой: штаны и рубашка валяются в ногах, сваленные в кучу с остальной одеждой. Что ж, Фил в своём репертуаре — он всегда не переносил жару. Пиппа осторожно садится, придерживая одеяло у груди, оглядывается. Смотрит на часы — время совсем не раннее. Пора вставать и начать как-то этот день своей новой жизни, о которой она понятия не имеет. Ну, то есть, выходит, она может быть тут… собой? Говорить только за себя, делать всё, что вздумается? А это как вообще?.. Слишком сложные пока что для неё вопросы, так что сосредотачивается она на другом. Пиппа прислушивается — в тишине квартиры не раздаётся ни звука. Кажется, Мэдс спит, по крайней мере затаился в своём, как он сам сказал, логове — значит, можно одеться. Что она незамедлительно делает: выскальзывает из-под одеяла, тянется воровато к вещам и первым делом хватает по привычке бандаж, пристраивает себе на грудь и уж потом накидывает сверху рубашку. Прямо на кровати влазит ногами в штаны, торопливо застёгивает их, спрыгнув на пол, и вот уже она полностью одета — как обычно, не подкопаешься. Она снова то, чем должна быть. Пиппа ловит своё отражение в большом зеркале над комодом. Смотрит на себя — всё вроде в полном порядке и всё же… С сомнением, очень медленно, продолжая следить за каждым движением зеркального двойника, она поднимает руку к горлу и выворачивает самую верхнюю пуговицу. Ждёт, привыкает к этому ощущению, а после расстёгивает рядом с ней ещё одну. Не так уж долго раздумывает и освобождает из петли следующую. В вырез видна шея, ямка под ней, узкий треугольник голой кожи и это так… странно. Непривычно и немного тревожно. И всё же Пиппа решает оставить, как есть. Очень тихо она идёт до двери, высовывает голову в коридор и как-то опасливо смотрит сначала в одну, затем в другую сторону. Ничего особенного не замечает и решает пройти на кухню — так же тихо, почти на цыпочках. Пробирается туда мимо пустых комнат, а по пути закрадывается мысль «что, если Мэдс ушёл?» Кто знает, может так оно и есть — но проверять, конечно же, она не станет. На кухне светло, даже слишком — солнце бьёт в глаза прямо на входе, навылет пронзая высоченный проём окна, делает это место удивительно тёплым. Пиппа оглядывается, замечает на столешнице чайник и первым делом ставит на плиту его, но потом кое-что вспоминает. Пытается залезть в верхний шкаф, но роста не хватает, потому подставляет стул и уже взгромоздившись на него достаёт с полки золотистый пакет, бронзовую турку с палёной ручкой, потрёпанную упаковку тостерного хлеба и составляет всё это вниз, собираясь готовить кофе. Посчитав, что в этом не будет ничего предосудительного, Пиппа лезет в холодильник и находит его блаженно пустым, не считая пары полузасохших соусов в замызганных упаковках, батареи бутылок пива и непонятно как затесавшегося здесь полусгнившего лимона. Не густо, конечно, но за пивом каким-то чудом прячется картонная коробка с яйцами, ещё годными, и банка яблочного джема. Пиппа забирает их и начинает варить кофе — сосредоточенно, рутинно даже. Рутина сейчас — то, что нужно. Помогает отвлечься, занять руки и голову, потому как тревожность начинает зудеть ещё сильней, когда где-то в глубине дома раздаётся шум, а затем и шаги, которые всё приближаются… На пороге объявляется Мэдс — в неизменных джинсах, босой, но на этот раз натянул на себя футболку. — Доброе утро, — приветствует его Пиппа робко. Он оглядывает её, недовольно сощурясь от бьющего в лицо света, и изрекает: — Значит, вчера не привиделось. После чего проходит к мойке и прямо там начинает умываться, включив воду и разбрызгивая её вокруг. — Завтракать будешь? — спрашивает Пиппа, со скрипом открывая дверцу духовки и доставая оттуда сковороду. — А чё, есть что? Мэдс вытирает руки не о полотенце, а о собственную шевелюру, пригладив её назад мокрыми руками, отчего короткие пряди у лица завиваются ещё сильней, напитавшись влагой. — Глазунья и кофе. И гренки из старого хлеба с джемом. — Зашибись. Он идёт в сторону стола и садится за него, плюхнувшись на стул. Ждёт. Пиппа начинает готовить, а сама по-прежнему ощущает тревогу. Точней неловкость — ото всего. Быть не-Филом, не спрятанной у себя в голове оказывается чем-то очень непривычным. Это как заново учиться ходить, осваивать незнакомый навык — ни в чём не уверен, мало что соображаешь и всё кажется, будто вот-вот споткнёшься и сядешь в лужу, сделаешь что-то не то. Тем не менее, она всё равно чего-то делает: жарит яйца, хлеб, а когда он покрывается тонкой корочкой забирает его и мажет джемом. Кофе уже сварился, так что она разливает его по красивому фарфору Дига, глазунью кладёт в тарелки и ставит на стол. Мэдс всё это время наблюдает за ней, постукивая пальцами по столу, вроде собираясь и не собираясь заговорить с ней, но теперь пододвигает к себе завтрак и начинает есть. Молча. Пиппа садится напротив, вроде как присоединяется к нему, но кроме кофе и краешка тоста в неё ничего не лезет и когда тарелка Мэдса пустеет наполовину она-таки решается спросить: — Ты… всё ещё злишься на меня? — С чего взяла? — он резко поднимает на неё взгляд, не переставая жевать. — Ну, ты молчишь, и я подумала… Мэдс подгребает к себе кофе, отпивает и выдаёт: — Во-первых, я с утра так-то не особо разговорчивый пока чего-нить в себя не закину, а во-вторых… — чашка ставится обратно на стол. — Нет, не злюсь. Точнее злюсь, но проку-то от того. Не твоя во всём вина. — Он снова возвращается к недоеденной яичнице, сосредоточив своё внимание исключительно на ней. — Ну и я не особо привык с баб… женщинами… это всё. Пиппа решается осторожно уточнить: — Что? — Ну это… Она предполагает очевидное: — Завтракать? — М-гм, — с запинкой кивает Мэдс, растянув в едва заметной усмешке губы, — завтракать. — Ясно. Не привык… а так и не скажешь. Глядя со стороны на то, как легко он кадрит незнакомых девчонок и вьёт из их верёвки. Пиппа ковыряет вилкой желток, водит по нему зубьями, когда говорит: — Знаешь, если тебе так проще будет, можешь представлять, что я Фил. В смысле, как с ним раньше было. Я ведь и он тоже. Мэдс снова вскидывает на неё глаза, на этот раз перестав жевать: — Ага, щас. — Почему нет? — Да как тебе сказать… Он мажет по ней взглядом — по мелким родинкам на щеке, поджатым в смущенье губам, вихрам волос, лёгшим на шею — останавливается на расстёгнутой по верху рубашке и произносит тише, как бы про себя: — Как Фил… Ишь чего удумала. Возвращаясь к еде, он кидает в себя ещё кусок тоста и делает вид, будто очень этим занят. В обоюдном молчании Мэдс поглощает свой завтрак, хрустит хлебом, прожёвывая его быстро челюстями, а когда проглатывает вроде невзначай спрашивает: — А ты сама как? — сталь клацает о дно тарелки. — Спала нормально? Пиппе хочется улыбнуться. Это мило, как Мэдс пытается поддержать беседу. — Да, хорошо всё. — Я вчера… — Мэдс увлечённо пилит поджаренный край яичницы, — не слишком?.. Вот теперь она не может сдержаться — улыбается: — Нет. Вовсе нет. Откромсав кусок, вилка застывает. — Я не спецом так, просто… — пальцы крутят серебристую ножку в одну, потом в другую сторону: — натура такая. Чуть что перегибаю. — У тебя была причина. Молчание Мэдса поначалу кажется немного удивлённым, но в итоге завершается согласным: — Ну да. Была. Он возвращается к своему завтраку и в пару присестов приканчивает его, заглотив напоследок с хрустом тост. Запивает его кофе и когда ставит пустую чашку на стол словно между делом спрашивает: — Чем заняться собираешься? Пиппа теряется: — Когда? — Сегодня. Планы есть? Да какие у неё могут быть планы? Она вообще без понятия, что делать — дальше «гениальной» идеи открыться Мэдсу у неё мысли не заходили. Пиппа осторожно произносит: — Н-нет. — Мне по делам отъехать надо будет, — ставит её Мэдс в известность, пока стаскивает с запястья резинку, забирает назад волосы и перетягивает их. Тут же спрашивает: — Здесь останешься? Или со мной хочешь? — А можно? Пиппа не успевает подумать, как оно вырывается из неё — торопливое, приправленное надеждой. Мэдс глядит на неё, как взрослый на малышню — спокойно так, снисходительно, усмехаясь одними глазами — прежде чем бросает: — Можно. В тот же момент он отодвигает стул. Встаёт и идёт на выход, по пути обернувшись и кинув: — И это… спасибо. — Пожалуйста, — сияет Пиппа. Провожает его глазами. А сама с совершенной ясностью понимает — да она десяток таких завтраков готова сделать. Каждый день их готовить — лишь для того, чтобы услышать от него вот это «спасибо», которое не рядовая благодарность вовсе. Чтобы вот так сидеть с ним рядом: говорить о чём-то, пусть незначительном, и не притворяться — быть, как она есть. Без этой вечно накинутой шкуры того, чем подобает выглядеть, чему её за все эти годы так хорошо выучили. — Выдвигаемся минут через десять, лопай быстрее, — летит в неё уже из коридора. Пиппа опускает взгляд на свою тарелку и понимает, что та почти полная. И правда что, надо поесть. Она успевает допить кофе и даже сполоснуть тарелки, когда слышит откуда-то ближе к выходу: — Буду внизу в машине. А затем грохот закрываемой двери. Что ж, ей одеться — две минуты. Забрать только куртку с кепкой и… Пальцы задевают лежащее под ними оружие, привычно касаются — а потом отпускают. Пиппе это не нужно. Хотя Фил в корне с ней не согласен — она ловит в отражении зеркала его тяжёлый взгляд, а в голове не особо довольное тебе следует быть осторожной. Он хочет защитить её, как до этого она его, но с Мэдсом она в безопасности, она уверена. Фил уступает, слушает её нехотя, но скепсиса не скрывает, как и обещания вернуться, если только… — Ты быстро, — замечает Мэдс, когда она садится рядом с ним на сиденье машины. Он заводит мотор и пока объезжает потрёпанный «Плимут», приютившийся у обочины под одним из платанов, поясняет: — Мне надо в пару мест ненадолго. С нашими общими… с делами твоего отца это не связано. — Хорошо, — кивает Пиппа, пристраиваясь удобней. Мэдс уверенно выруливает на дорогу. — Там никаких напрягов. Просто перетереть кое-что надо, — уточняет он. После чего шумно выдыхает, дёрнув крыльями носа, а потом даёт по газам, огласив округу громким рёвом двигателя. Пиппу от рывка крепче вжимает в сиденье, но лишь поначалу: Мэдс сбавляет скорость на полусонной улочке района. И снова её набирает, когда они вливаются в городской поток. Здесь движение совсем другое, гораздо больше машин и прохожих — все спешат на работу. А пока Мэдлс рулит, Пиппа оглядывается, всё рассматривает. Это немного другое, не как смотреть глазами Фила — теперь она замечает то, что пропускала раньше, разные мелочи. Город становится иным, будто надевает новый наряд. Пиппа с удовольствием рассматривает дома, архитектуру, её смешение — тянущиеся ввысь стеклянные новостройки рядом со старыми, приземистыми зданиями, будто вросшими каменным брюхом в землю или скорей втиснувшимися в неё между полосами асфальта, бетонными плитами и брусчаткой мостовой, кое-где всё ж сохранившейся. С невольной улыбкой Пиппа глядит на торопливо бегущих на тонких шпильках женщин, поглядывающих на себя в отражение витрин, на втиснутых в костюмы кабинетных работников с кожаными портфелями, на работяг в простой одежде, на болтающихся вечно стайками девчонок-школьниц в мини-сарафанах и поголовно в модных высоких гольфах, на открывающих витрины своих магазинов продавцов, сами витрины с выставленным в них товаром — одеждой, техникой, книгами, цветами, выпечкой, кофе на вынос… Как же красиво. Какой же жизнь может быть всё-таки удивительной в своём многообразии. — Ты скажи, если тебе чего нужно будет, — вдруг заговаривает Мэдс, плавно крутнув руль основанием ладони. — Нужно? — он резкого поворота у Пиппы слегка кружит голову. Ко всему она не вполне понимает о чём он. — Ну, что там вам… В смысле… — Мэдс замолкает, смотрит вроде как внимательно на дорогу, постукивая пальцами по оплётке, а потом выдаёт резковато: — Короче, если надо остановиться или зайти куда, так и говори. — Хорошо. Видно, что все эти разговоры даются Мэдсу не особо легко, так что он соскакивает на привычное. — Почти приехали, — он сруливает на какую-то улицу с многоквартирными домами. — Я ненадолго. Подождёшь в тачке? Пиппа кивает и невольно натягивает пониже кепку, сползая по сиденью, пока они двигаются по вытянувшейся далеко вперёд улице, а потом подкатывают к одному из домов-муравейников со спортивной площадкой рядом, на которой тусуются молодые парни. Часть из них играет в баскетбол, остальные шатаются рядом, сидят на спаянных ярусами скамьях — кто-то курит, кто-то греется на солнышке, а кто-то комментирует игру, жестикулирует, подначивает — и один из них, завидев «Корвет», спрыгивает на землю, быстрым шагом направляется к нему. По виду он ровесник Мэдса, только ниже и гораздо более щуплый. Чего явно не стесняется: на нём майка с узкими лямками, которая открывает его сухие плечи и тонкие руки, широченные штаны, висящие на поясе так низко, что вот-вот свалятся (и так и было бы, не держи их повязанная вокруг бёдер рубашка в клетку) и высокие моднявые кроссовки. Не успевает Мэдс до конца затормозить, как на дверь с его стороны укладываются ладони, а коротко стриженная голова склоняется так, чтобы видеть пассажиров: — Здарова. Чё как? На удивление голос у этого доходяги хрипло-низкий, настоящий бас. — Как всегда, — бросает Мэдс, выключая мотор. В этот момент тёмно-карие глаза уже сканируют Пиппу: — А это кто? — Кто надо, — рубит Мэдс. И смотрит с внушением. — Догнал. Отваливаю со своим дружелюбием, — скалится парень, но и на дюйм не сдвигается, продолжая удерживать дверь и чуть ли не лезть в салон. — С собой взял? Вопрос Мэдса его как будто бы обижает: — Ты за кого меня держишь? Я ж не еблан какой — всё честь по чести, как договаривались. — Острые черты становятся воплощением довольства и гордости: — Токо ради тебя припёрся — я вчера с такой тёлочкой затусил, мама дорогая!.. Ты б оценил. Всю ночь куролесили — чё с ней только не перепробовали. Мне такого минета в жизни не дела… — Чед… — перебивает его Мэдс. — Чё? — Язык придержи. Чед от подобного совета теряется настолько, что поначалу впадает в ступор. — Не понял, — тянет он растерянно и так же вопрошает: — На кой хер? — Варежку прикрой. Вот на кой. Мэдс кладёт руку на оплётку руля, пока наклоняется, достаёт ключи из замка зажигания, шумно выдыхает и по ходу начинает заводиться — что Чеда определённо беспокоит (видать, с его характером хорошо знаком). — Бля, ты чо, Мэдс? Чё такого я ляпнул-то? Ну отсосала мне тёлка — так то ж дело житейское… — Чед, завали, а? — ладонь перемещается на ручку двери. Тот делает круглые глаза, зависает, чего-то обдумывая, а потом выдаёт: — Не, если я где лоханулся или обидел тебя чем — сорян. Но я не по умыслу, отвечаю. — Не в том дело. Мэдс толкает дверь, что вынуждает Чеда отпрянуть, почти отпрыгнуть в сторону. — Да чё ваще происходит? — тянет он непонимающе. — Отойдём давай, — командует Мэдс, выбираясь наружу, и когда уже хлопает дверью обращается к Пиппе: — Скоро вернусь. Они идут в сторону остальных собравшихся, которые Мэдса знают — поголовно здороваются с ним, кто руку протянув, кто просто кивнув. Тут же завязывается общий разговор, который Пиппа не слышит, но может видеть со стороны. Впрочем, очень скоро её внимание переключается на другое. Совсем рядом на баскетбольной площадке под аккомпанемент стоящего прямо на асфальте кассетника (играет что-то из рэпа) идёт игра и отнюдь не шуточнвя. Участники обеих команд выкладываются в ней на полную, почище, чем звёзды из НБА. Пиппа смотрит на их противостояние неотрывно, почти завороженно — парни разной национальности, комплекции, разного возраста, кто-то с синью чернил на полтела, а кто-то как чистый лист, но одно между ними общее — страсть. Ярость, напор, ретивая сила, свойственные только молодой крови. Невозможно оторвать взгляда от того, как на всех парах они несутся по бетону площадки к подвешенному в вышине кольцу — полуголые, мокрые, быстроногие. Полные внутреннего огня, бурлящего под покрытой солью и по́том кожей, вздувшимися от напряжения мышцами — точь-в-точь подросшие псы, которые и не щенки уже и не самцы заматеревшие. Молодая бо́рзая стая. Они юны, всесильны, неостановимы, способны рвать своё из этого мира — но где они окажутся через десять лет? Через год? Да что там — завтра? С той жизнью, которая их выбрала, и оно может не наступить… Пиппа задумывается о нём — о времени. О том, сколько ей его отведено, хотя думать о таком совсем не хочется. Но эйфория момента признания (как и всякого, свершённого под влиянием сильного чувства поступка) развеялась — наступил не столь приятный момент протрезвения, когда сброшенная ночью в порыве страсти одежда наутро торопливо собирается и приходится уходить украдкой, чтобы не встретиться с последствиями. Вот только штука в том, что их никак не избежать, так или иначе придётся с ними столкнуться. И теперь в наступившей трезвости Пиппа понимает — у неё не так много времени. Сколько — она понятия не имеет. Прямо сейчас ей не хочется заглядывать далеко — дальше, чем на пару-тройку дней. Они у неё точно есть, а вот что потом… От одной этой мысли сердце сжимается. Значит, нужно взять от них всё, что можно — а там будь что будет… В этот момент на площадке забивают трёхочковый, а Чед вытаскивает что-то из кармана и передаёт Мэдсу — что-то мелкое, умещающееся в ладони, издалека не видно — тот прячет это в задний карман. После чего говорит с Чедом совсем недолго, прощается и идёт к машине. — Порядок, — бросает он, усаживаясь на водительское сиденье. «Корвет» немедля оживает, подрагивая мелкой вибрацией, пятится обратно на дорогу. Развернувшись, он оставляет позади площадку, собравшихся на ней и игру, результат которой Пиппа никогда так и не узнает. Они вновь едут по городу, который Пиппа с интересом рассматривает через приоткрытое окно — погода тёплая, солнце набирает обороты с каждой минутой. К полудню оно светит вовсю, обжигая через стекло, поэтому Пиппа опускает его, ловит прохладный ветер, пока наблюдает, как Мэдс внимательно выслушивает пожилого хозяина автомастерской, к которой они подъехали. По ходу кивает, говорит что-то в ответ, лезет в задний карман и достаёт оттуда свёрнутые купюры. Передаёт их хозяину, заключая сделку, и не чураясь жмёт торопливо вытертую тряпкой от остатков мазута руку. Мужчина уходит, но спустя буквально минуту возвращается, держа перед собой нечто тяжёлое, завёрнутое в мешковину. Протягивает это Мэдсу, тот забирает свою добычу и идёт обратно к машине. Следующая их остановка — автомагазин, где Мэдс не задерживается, за пять минут купив то, что нужно. В этот раз это какой-то похожий на змею шланг, который он так же кидает назад, прежде чем занять место водителя. Дальше они просто колесят по улицам — точнее, едут обратно кружным путём. Мэдс не спрашивает, он просто показывает Пиппе город. Здесь красиво: то густо засаженные, то открытые набережные, текущая вдоль них река с перекинутыми через неё дугами каменных и стальных мостов, зелень парков в серо-голубых каплях озёр, геометрия усеянных фонарями проспектов, уличные граффити, нарисованные столь детально, что вполне сошли бы за искусство… Пиппа не замечает, как они оказываются в уже знакомом районе. Совсем медленно они проезжают мимо ряда магазинчиков и паркуются около подъезда под одним из платанов. — Если хочешь, поднимайся. Я заскочу кое за чем, — Мэдс звенит ключами, глуша мотор. — Я тут тебя подожду, — говорит Пиппа, выбираясь из машины. — Как скажешь, — вслед за ней он захлопывает дверь со своей стороны. Мэдс засовывает ключи в задний карман (брелок всё равно остаётся болтаться снаружи) и пересекает улицу, скрываясь в одном из магазинов — продуктовом, как гласит на его вывеске. Пиппа в ожидании приваливается к тёплому боку «Корвета» откидывается на него и скользит глазами по названиям дальше: вот ремонт часов, вот новая и подержанная техника, рядом музыкальный с кассетами и компакт-дисками, тут же магазин белья, а за ним одежды с выставленными в витрине женскими манекенами, сбоку салон красоты с простой вывеской «У Лаверн»… Только сейчас Пиппа рассматривает в подробностях улицу, на которой была не раз. Замечает царящую здесь тишину, неторопливость жизни, в отличие от того же центра — всё-таки это ей ближе. Ей любопытен город, в нём много вещей, каких не встретишь в глубинке, но жить она хотела бы как-то так: в покое и тишине. Размеренности и уюте маленького места — зато твоего. Размышления занимют её настолько, что она пропускает момент, когда Мэдс возвращается. В его руках большой бумажный пакет, откуда торчит край багета. — Я подумал, надо чего-то в холодильник закинуть. А то у Дига кроме пива и косячков в доме нет ничего. Они поднимаются наверх, в этот раз пользуясь починенным лифтом, который движется со скрипом несмазанного механизма, немного дёргано. Зато решётка отодвигается, как по маслу — как и дверь в апартаменты Дига. Кухня встречает их тишиной и не таким ярким светом: солнце сместилось, так что больше не бьёт в глаза. Пакет Мэдс оставляет на столе, предварительно оторвав вылезший наружу хвост багета, откусывает от него и лезет в холодильник, уже оттуда доставая пиво. Открыв бутылку одним поворотом крышки и скинув ту на столешницу, он пьёт крупными жадными глотками, отчего кадык на его шее размеренно-плавно двигается. Пиппа отчего-то очень внимательно на это смотрит, а потом отворачивается и тянется к пакету — чтобы разобрать. Мужчины вечно такие — забудут и киселится полдня. А потом удивляются почему им приходится есть пропавшее… Она достаёт яблоки, овсяные хлопья, спаянные по четыре детские ванильные пудинги, шоколадные конфеты в воздушной рифлёной обёртке, батончик «Milky way»… Хм-м — по мнению Мэдса именно этим питаются девушки? — Я всего подряд понакидал, — объясняет он. Пиппа кивает, пряча улыбку. — Я с готовкой не особо дружу, так что… — Ничего, я умею, — разглядывает она в мешанине покупок банку с тунцом, зелёный горошек и новую упаковку яиц. — Это однозначно лучше, чем то, что лежит в холодильнике. Или точней там погибло. Мэдс посмеивается, хрустнув ещё одним куском багета: — Диг вечно так. Живёт не пойми на чём. Может на одном кофе, сигаретах и бухле неделю протянуть, не выходя из дома. Я сам-то не особо балованый, но этот кадр… — Не как все, я заметила. — Ты даже не представляешь. — Мэдс усмехается, отпивая из бутылки и закинув в себя остатки багета. Под зелёным горошком оказывается пачка макарон, кусок масла в шуршащем пергаменте и здоровенный кусок ветчины. — Он всегда такой? — Пиппа прикидывает, что первей положить в холодильник. — Сколько себя помню, — Мэдс кривится, пожимая плечом. — Зато с ним просто: что на коробке, то и в коробке. Мы тут с ним похожи. Он приканчивает пиво, отставляет пустую бутылку на столешницу и косится на пакет с едой, который Пиппа разбирает, явно приноравливаясь стащить оттуда ещё чего-нибудь. Замечая это, она спрашивает: — Голодный? Мэдс мнётся пару секунд, словно прикидывает, а потом выдаёт: — Да чёт да уже. — Если хочешь, я макароны с ветчиной сделаю. Это быстро, — предлагает Пиппа. Особо над её предложением он не раздумывает: — Ну давай. — Мне бы только кастрюлю какую найти… — Ща. Они начинают совместные поиски, открывая шкафы, заглядывая на полки, даже в тот выпендрёжный буфет в коридоре, где оказывается место для хранения всякой всячины. Посуды на удивление много, старой вместе с новой, но ею явно не пользуются, да ещё и перемежается она разным хламом. Они находят какую-то соусницу, странный механизм типа мясорубки, ручную вафельницу с остатками гари, странную металлическую форму для выпекания не совсем понятно чего — а Диг, оказывается, настоящий барахольщик. Над чем Мэдс тут же стебётся, выдав парочку забавных историй, которые весьма веселят Пиппу, пока она ставит наконец-то обретённую кастрюлю на огонь и достаёт из пакета коробку макарон и утянутую в тонкие верёвочки ветчину… Наверно, это правильно — что они делают вид, будто всё нормально. Так Пиппа не настолько остро чувствует свою неполноценность, а она ведь осознаёт, насколько ущербна по сравнению с другими девушками. Поломана, не от мира сего, незрела — но Мэдс всё равно ведёт себя с ней так, будто всё в порядке. Будто она обычная — ну, то есть, настоящая девочка. И она очень, очень ему за это благодарна. Он ведь всё понимает. Он умный. Хотя предпочитает, чтобы о его хороших качествах как можно меньше догадывались… В коридоре вдруг раздаётся шум, стук и за ним звук отъезжающей двери. Затем возня пополам с чертыханием, грохот чего-то падающего на пол и уже потом знакомое хрипло-громкое: — Эй, есть тут кто? Папуля вернулся! О, нет! Только не это! За всем происходящим они напрочь забыли о настоящем хозяине дома. Пиппа замирает, резко переводит взгляд на Мэдса, вскидывает к горлу руку и в испуге прикрывает его, судорожно стиснув расстёгнутый ворот рубашки. Мэдс замечает этот жест, обдумывает лишь секунду и выдаёт: — Я разберусь. Будь здесь. Да куда она денется?.. Мэдс уже в коридоре и сразу слышно недовольное, скребущее слух сиплым, постепенно приближающееся: — О, здесь он, значится!.. Я тут жду-пожду, а от него ни ответа, ни привета. Ни звоночка, ни весточки — уж думал, хана моей конуре любимой. Ан нет — всё на месте. Не пожёг, не пропил… Чего не звонил? — Диг… Погодь. Похоже, Мэдс всё-таки останавливает его: — Дело есть. Разговор резко замирает, а потом продолжается протяжным: — Та-а-ак. И в чём оно? — Ты можешь… дать мне тут на время зависнуть? — Мэдс решает быть более конкретен: — На пару дней. — Да не вопрос, я ж сказал оставайся сколько хочешь. Ты мне не в тягость… — Одному. А вот тут Дига стопорит. До него доходит расклад и тот явно вводит его в замешательство. — Ла-а-адно. Я у Гвен, моей нынешней, осесть могу, — говорит он осторожно-медленно. — А чё случилось? — Я, — отсюда слышно, как Мэдс вздыхает, — сам пока не разобрался. Воцаряется гулкая тишина, в которой Пиппа слышит собственное часто бьющееся сердце, а потом её разрезает хриплое и на удивление проницательное: — Он там? — М-гм, — подтверждает Мэдс, выбирает не лгать. — Случилось чё между вами? — Ну… типа. — Разговор был? — Был. Диг не отстаёт, ведёт свой допрос с пристрастием: — Кулаками махали? Я тя знаю, ты в горячке лютый. — Его тон вроде как шутливый, но в нём проскальзывает холодное подозрение: — Чё не пускаешь — не удержался, втащил? Завалил эту сладкую пампушечку?.. Ежели вы чо расхреначили… Мэдс повышает голос: — Нет! Ничего такого! — Запнувшись, он сбавляет обороты и уточняет в ответ на полное сомнений молчание: — За это можешь не волноваться, мы не… Мы просто говорили. — Мэдс замолкает, прочищает горло и добавляет: — Норм всё, короче. Отвечаю. — Норм, — повторяет Диг всё с тем же оттенком сомнения плюс удивление. — Точняк. — Так пацан в порядке. — В… полном. — Просто говорили, значит, — снова повторяет он, уже с многозначительностью. — Слышь, ну чё ты доеб… Диг, заканчивай. Свернули тему. За этим следует очень и очень долгая пауза. А потом такое тихое, что Пиппа едва разбирает: — Ты ж знаешь, я всегда за тебя. А я вижу, что чего-то неладное с тобой последнее время творится. И ежели ты… это… ну в смысле… — Диг нехарактерно неуклюже запинается на каждом слове, а потом совсем сникает. Совершенно очевидно, что он мечется, выбирая, как сказать пришедшее ему на ум, так что в итоге просто вываливает на друга сердешное: — Короче, ты мне всегда братан. Мэдса тут же подбрасывает: — Ты серьёзно? — Ну а чё? Со мной можно поговорить по душам! — свистящий шёпот такой громкий, что Пиппа слышит каждое слово. — Да я самый понимающий на свете человек! — Нихрена я тебе не скажу, — рубит Мэдс, но беззлобно. — А вот и зря! — Всё, на выход давай. — Это моя хата, между прочим! — возмущается Диг. — Ты ж знаешь, как мне похер. — Да уж знаю. Из нас двоих самый поддерживающий и неосуждающий — это я, — бурчит Диг. Фыркает, присовокупив что-то на ирландском, топчется на месте, шуршит подошвами мартинсов по полу, но в итоге произносит: — Я серьёзно — подсоблю в любом случае. — Я знаю, — бросает Мэдс без сомнений. Выжидает, молчит, а после всё ж отдаёт: — Ты мой единственный друг. Сказать, что это впечатляет Дига — не сказать ничего. — Та-а-ак. Это чё за херня? — тянет он тоном бабки, которую ослушался ненаглядный внучёк. — Ты опять ввязаться во что-то решил?.. Не дай тебе боженька снова помирать, Вулфард — в этот раз я тя с того света доставать не буду! — Нет, Диг, — роняет Мэдс со смешком. — Не собрался я помирать. Тот сопит громко, но уже не так сердито: — Точняк? — Точняк. — Зуб даёшь? — Даю. — Смотри мне. Подошвы снова мажут по полу, раздаётся протяжно-горестный вздох и уступчивое: — Ладно, оставайся тут сколько надо. И насчёт меня не парься. — После чего звучит тоном чревовещателя и с намёком жирней некуда: — Без звонка не явлюсь. — Господи, вали уже! Слышится возня, смешки, звуки то ли потасовки, то ли мужицких объятий (а возможно и того и другого), что-то совсем тихое из разговора, чего Пиппа уже не разбирает, а спустя минуту дверь снова гремит, выпуская наружу хозяина квартиры. Пиппа резко вспоминает, что вообще-то кастрюля кипит, так что хватает коробку, высыпает в воду половину макарон, а чтобы помешать их забирает висящую на виду поварёшку (та, правда, настолько в пыли, что приходится предварительно помыть). В этот момент объявляется Мэдс: неторопливо заходит и так же не торопясь устраивается неподалёку, откинувшись на стоящий посреди кухни стол. — Порядок, — сообщает он, наблюдая за действиями Пиппы. — М-гм, — кивает она. — Диг оставил квартиру в нашем полном распоряжении. — Здорово. — Ну то есть… — Мэдс делает паузу, поглаживая пальцами ребро стола. — Если ты хочешь остаться. Он говорит это так, что в горле почему-то пересыхает. Пиппа поспешно сглатывает и спрашивает очень вежливо, отвлекаясь на нарезку мяса: — Я тебе мешать не буду? — Нет, — чеканит Мэдс, после чего его тон становится вкрадчивей некуда: — А я тебе? И снова он делает это — что-то такое невидимое, неосязаемое, но что Пиппа чувствует всем своим существом. От Мэдса словно исходит призыв, волна тяжёлой силы, которая вынуждает Пиппу ответить, потянуться, посмотреть украдкой — на черты его, разворот плеч, оголённые руки с нитями вен, плавные движения пальцев — и мигом вспыхнуть, загореться. К щекам приливает, а внутри раскручивается воронкой тепло — прямо в солнечном сплетении, пониже сердца. Оно немедля находит лазейку, струйкой льётся вниз, в живот — как тогда в подворотне около полицейского участка, когда она Мэдса поцеловала. Только на этот раз всё мягче, не обрушивается стеной и не сбивает с ног. Пространство кухни постепенно затапливает напряжение — тягучее, жаркое. Пиппа пытается его игнорировать, но куда там — это сильней её. Это такое, что опутывает тебя по рукам и ногам, связывает, забирает дыхание… Даёт крылья. — Ты сказала, что решилась открыться из-за меня, — говорит вдруг Мэдс. Пиппа лишь коротко кивает. Он смотрит, как аккуратно она режет ветчину на тоненькие полоски и произносит немного глухо: — Я не лучший кандидат для всех этих дел. Она знает. Она, может быть, и в край наивная, но отнюдь не глупая. — Я понимаю. Правда, — произносит она едва слышно. — И ничего не жду — я лишь хотела, чтобы ты узнал меня… другую. — Пиппа опускает глаза, ворошит мясо и очень надеется, что сейчас не такая же красная, как варёный рак. — Но, как говорится, сердцу не прикажешь. Мэдс на это ничего не отвечает, а вот деревянный край стола сжимает крепче. Смотрит с мягким прищуром, исподлобья. — Извини, я что-то не то, наверно, сказала. Я не очень умею общаться с парнями. — Чтоб отвлечься Пиппа снова мешает в кастрюле. — Ну… то есть… я. Не Фил. — Я понял. А ты… — его голос становится ещё мягче, а взгляд остреет, — общалась? Сказать вот так, что она в делах амурных, флирте и всяком таком ничегошеньки не смыслит стыдно жутко, потому Пиппа отшучивается: — Смотря что под этим подразумевать. На свидания, как ты понимаешь, я не ходила. — Совсем? — приподнимает Мэдс брови. — Чтоб отец узнал и голову открутил? — Пиппа строит «страшные глаза». — У нас, если ты помнишь, городок не особо большой, да и нравы строгие. — Ну да… Мэдс умолкает — отстраняется как-то, отгораживается, смотрит в окно на крышу дома напротив — а потом отрывисто, будто самому себе не даёт времени опомниться, произносит: — А хочешь? — Что? — На свидание. У Пиппы сердце делает такой кульбит, что под дых бьёт. — С кем? — говорит она очевидно глупое. — Со мной. Колибри в её груди взмывает вверх, трепещет отчаянно, с ума сходит. — Ты же сказал, что такое не по тебе. — Когда? — В баре. Поначалу Мэдс теряется, а потом до него доходит, и он досадливо кривится, потирая пальцами меж бровей: — Мать же ж… не напоминай. Очевидно, в его голове всплывают подробности того вечера (включая речи про развлечения на заднем сиденье тачки и в туалетных кабинках) и он смахивает их, спешит избавиться. — Давай так — будем считать, что это в виде исключения. В образовательных целях, так сказать, — проведя назад руками по собранным волосам, он останавливается на резинке, крепче её затягивает. — Надо ж тебе попробовать, как оно. Потренируешься на мне, меня не жалко. — Ты зовёшь меня на свидание? — Пиппа всё ещё не может поверить. — Ну очевидно. Или… — он кривится, прищурив один глаз: — Я что-то особенное должен сделать? У вас на этот счёт своя какая-то ковбойская церемония? — Да нет. Просто… — Ладно. Мэдс оставляет в покое волосы, делает шаг ей навстречу и с фиглярским поклоном, заложив руки за спину и выставив вперёд ногу в тяжёлом ботинке, произносит: — Не соблаговолишь ли ты пойти со мной на свидание? Обещаю вести себя прилично и выполнить все обязанности твоего кавалера. …Да не может быть — не может такого быть! И впрямь как в книжках, которые она тайком читала… Пиппа подхватывает игру: приседает, элегантно взмахнув поварёшкой, и даёт свой ответ: — Я принимаю твоё приглашение. — Сегодня в восемь, — ставит он условие тут же. — Мне подходит. — Отлично. А после не отступает — наоборот, подаётся ещё ближе. Напирает, уверен в своём превосходстве, пока возвышается над ней, сверху-вниз смотрит. — Так значит… я нравлюсь тебе? — в тоне Мэдса сплошь ноты довольства. — Нет. — Нет? Его брови взлетают вверх, а Пиппа честно выражает то, что чувствует: — Это сильнее, намного. Это когда ты смотришь на кого-то и задыхаешься. И сердце большим-большим становится. И ноги слабеют. Мэдс выглядит так, будто она ему сейчас не что-то хорошее сказала, а ударила — замер, вмиг оброс бронёй. Медленно смаргивает своими чернющими ресницами, а когда возвращается к обычно самоуверенному виду, произносит с короткой усмешкой: — Чёрт, ты точно меня доконаешь. После чего тянется Пиппе за спину, забирает со стола большое зелёное яблоко, подкидывает в воздухе, а когда его ловит, то с хрустом надкусывает, брызнув во все стороны спелым соком. ***