Постоянство Полярной.

*** Что ж, свершилось: первый раз в жизни Пиппа идёт на свидание. С Мэдсом Вулфардом собственной персоной — предметом её несбыточных, казалось бы, грёз. Это победа? — О да, ещё какая. Но чувствуется она, как полный провал. Его глубину Пиппа ощутила сразу же, как только поняла, что всё происходящее взаправду: они встретятся, как пара, пойдут вместе куда-то — это всё реально, по-настоящему. В смысле, раньше — когда Пиппа позволяла себе только смотреть украдкой, когда мечтала, придумывала у себя в голове — оно было сказочным, во всём идеальным: просто желание, поселившееся в её мыслях, надёжно запертое там, в комнате её сокровенных секретов. Ни к чему не обязывающее, невозможное к осуществлению и оттого безопасное. А теперь оно настоящее. Живое. Когда можно протянуть руку, дотронуться, говорить от своего имени — разве не об этом она столько мечтала? Но теперь, когда получила, испугалась. Того, что она больше не в безопасности своего разума. Того, что не выдюжит. Да кто она такая? Маленькая девочка — незрелая, смешная. Только вылезшая из своей скорлупы, всё ещё стоящая на её осколках. Куда ей тягаться с другими девушками, осознающими силу своей привлекательности, выросшими в мире мужчин и знающими, что с ними делать. Как говорить, улыбаться, привлекать внимание, флиртовать…. Пиппа же во всём этом неумёха, полный ноль — и какие у неё шансы?.. Внутри от этой мысли цепенеет. Становится по-настоящему страшно — от своего бессилия, нелепости неуклюжего ребёнка. И всё же что-то она должна сделать, хотя бы попытаться. Она знает, с чего начнёт. — Мэдс? — осторожно заглядывая на кухню, зовёт Пиппа. В этот момент он, оказывается, говорит с кем-то по телефону, придерживая мобилу ухом и параллельно шаря в холодильнике. — Сек, погодь, — бросает он в трубку, прерывая чужой монолог, выглядывает из-за дверцы и обращается к Пиппе: — Агась? Тут же возникает желание пойти на попятный, но поздно и приходится из себя вытянуть: — Я сказать хотела… — Это надолго? — Ну… — Ща, — поднимает он палец с видом «минуту» и теперь адресует уже собеседнику: — Короче, лады, я не против. Ему что-то отвечают, он мычит в согласии, тем временем достаёт из холодильника пласт ветчины, суёт в рот и захлопывает дверцу. — Точняк, — говорит он не вполне внятно. — Я подтянусь, когда смогу. Мэдс жмёт отбой, откладывает телефон и спрашивает, быстро прожёвывая: — Что там у тебя? — Я хотела сказать… — ну почему даже самые простые вещи вроде разговора с ним в преддверии свидания вызывают у неё чувство смятения? — Что уйду ненадолго. — Зачем? — Пройтись хочу. — А, — тянет он с понимающим видом, вскользь оглядывая её. — Ну иди, чего там — я ж силком тебя не держу. Прежде чем отхватить ещё кусок, он интересуется по-деловому: — Тебе надо что? — Да так… Купить… разное, — запинается Пиппа на каждом слове. Да ну боже мой, почему она такая косноязыкая с ним? — Купить разное, — повторяет он, пока жуёт и едва заметно улыбается. Обмозговывает что-то, сглатывает, плавно дёрнув кадыком, и выдаёт: — Тогда и я по своим делам мотнусь. Мне шланг в тачке надо заменить и насчёт вечера выяснить кой-чего. — Улыбка, причём каверзная, проступает явственней: — Раз обещал свидание, то будет по полной программе. Уговор так уговор. От подобного обещания Пиппа не воодушевляется, а тихо обмирает. — Ты прям щас собралась? — уточняет Мэдс, забросив в себя последний кусок ветчины. — Д-да. — Ну пошли. Мэдс сгребает со стола мобилу, ключи, идёт на выход, а Пиппа (ей иного не остаётся) прямо за ним. Они спускаются на лифте, вместе идут до припаркованного неподалёку «Корвета», но там расходятся. Пиппа уже ступила на дорогу, собираясь перейти на другую сторону, когда ей летит вдогонку: — Эй! Ты надолго? Пиппа понятия не имеет, сколько ей понадобится времени: — Не знаю точно. — Тогда… — Мэдс, который уже открыл дверь машины, смотрит на часы, прикидывает. — Я до вечера уеду. В сторону Пиппы летят ключи, которые она ловко схватывает. — Деньги-то у тебя есть? — Есть. — Могу подкинуть. — Нет-нет, не нужно, — машет она головой в отрицании. — Ну смотри, — тянет Мэдс, будто даёт ей возможность передумать, а потом припечатывает: — В восемь буду. После чего забирается в тачку и даёт по газам. Пиппа провожает машину взглядом, а затем переводит его на другую сторону улицы, точней на витрины выстроенных в ряд магазинов. Примечает нужный, переходит дорогу и шагает к своей цели мимо отдела техники и радиотоваров, музыкального, а затем огромного прозрачного стекла с женскими манекенами в неглиже, от которых хочется отвернуться, но ещё больше смотреть во все глаза. Перед прозрачной дверью она останавливается, пару секунд решается, а потом толкает её, попутно задев колокольчик, который звенит в воздухе протяжной трелью, возвещая о её прибытии. Не сказать, чтоб оно кого-либо впечатлило. В магазине пусто, ни одного посетителя среди полок со стопками вещей и рядами вешалок, на которых самыми разными цветами и оттенками пестрит одежда — женская. Блузы, брюки, платья, костюмы… У Пиппы с порога голова идёт кругом. И как девушки во всём этом разбираются? — Чем-то помочь? Пиппа оборачивается и видит молодую брюнетку, восседающую в углу за высокой стойкой прилавка — очевидно, она тут работает. В её руках книга, от чтения которой она только что оторвалась, во рту жвачка и на нового посетителя она взирает без особого энтузиазма. — У нас женский магазин, а не… — Я знаю, — говорит Пиппа, поправляя назад со лба волосы. Продавщица приподнимает брови под стриженной чёлкой и смотрит уже по-новому, приспустив очки. Плавный вырез её трикотажного топа тянется на плечах, а линия каре мажет по овалу лица, в точности его повторяя и заостряясь у подбородка — кого-то Пиппе эта девушка напоминает… Ну точно — Матильда из не так давно вышедшего «Леона»! Даже тот же бархатный чокер на шее, только очки другие. Не круглые, а в форме сердечек, обведённых алым пластиком. — Пардон, не поняла сразу, — глаза из-под очков ещё раз проходятся по пацанским вещам и грубым ботинкам. — Ничего. — Нужно что-то конкретное? Да откуда Пиппе знать? — Нет, — машет она головой и говорит, скрывая неловкость: — Я… осмотрюсь. Осматривают в этот момент её, причём с любопытством. Подкрашенные бордовой помадой губы выдувают из жвачки большой пузырь, тот хлопает с характерным звуком, а потом продавщица выдаёт: — Да пожалуйста. И возвращается к чтению своей книги. Пиппа проходится глазами по рядам вешалок, крутит головой по сторонам, пытаясь хоть как-то в этом хаосе сориентироваться и только сейчас представляет в полной мере, насколько же она здесь беспомощна. Она не знает ни фасонов, ни размеров, ни что сейчас модно, ни что ей идёт. В растущем отчаянии она бредёт вдоль стоек с одеждой, будто бы с интересом рассматривает их и в итоге, чтоб не сойти совсем за идиотку, наугад берёт вешалку, на которой оказывается платье с короткими рукавами и низким вырезом. Вряд ли оно ей подойдёт, так что Пиппа возвращает его на место и берёт следующее — о, вот это уж точно не её фасон. Слишком обтягивающее, словно вторая кожа. Да как в нём вообще ходить, оно наверняка едва причинное место прикрывает… — Помощь точно не нужна? Продавщица смотрит на Пиппу поверх раскрытых страниц, прежде чем перелистнуть следующую. На жёлтой обложке виднеется тиснёное чёрным «Портрет Дориана Грея». — Я не… Да кого она пытается обмануть? — Наверно. Книга откладывается в сторону, девушка спрыгивает со стула и идёт к Пиппе — вот теперь можно рассмотреть остальную часть её наряда. Помимо топа, который оказывается столь коротким, что открывает пупок, он состоит из плиссированной юбки-шотландки и гранжевых чёрных ботинкок, из-за голенищ которых торчат гармошкой белые носки. — На какой случай надо? — вопрошает девица, притормозив рядом. — Случай? — Ну, для чего наряд? Пиппа теряется. — Мне надо просто, — она не знает, как сказать, почему-то быть девушкой оказывается чертовски сложной штукой, и она выдаёт очевидное: — Женское. — Да это понятно, — продолжает жевать резинку девица. — А куда собралась? — В смысле, место? Не знаю. — Да господи, — закатываются глаза. — На учёбу, работу, повседневка, на тусу… Ты откуда вообще? В последнем недоумение, любопытство и Пиппа отвечает на него как есть: — С… ранчо. — подумав секунд пять она уточняет: — Из Вайоминга. Глаза над вырезами сердец смотрят долго, пристально, а потом девица горестно вздыхает, стаскивает очки и кидает их на одну из витрин: — Ладно, наездница. Найдём тебе чего-нибудь. Я Тина, кстати. Это всё ещё непривычно, так что произносится опасливо, медленно: — Пиппа. Тина реагирует на её нерешительность по-своему: встряхивает волосами и умильно морщится. — Да не тушуйся ты. Всё путём будет. Пиппу осматривают с особым тщанием и только потом спрашивают: — Так куда собралась? Во вранье нет резона, так что приходится сказать правду: — На свидание. — Ясно. Важное? — А бывают неважные? На это чистосердечно-наивное Тина коротко ухмыляется: — Ещё как! От скуки, на пробу, время провести. Но хуже всего обязаловка. — Она произносит, продолжая меланхолично жевать: — Я полгода бегаю от совместного ужина с Ари Зильбергом, сыном папиного начальника, которого мне навязывают предки. Видела его пару раз — жуткий зануда. Да я помру от тоски на свиданке с ним. — Темноволосая голова склоняется набок. — Так у тебя какое? Пиппа молчит, а потом говорит много тише, снова правду: — Важное. На губах Тины расцветает улыбка: — Он тебе нравится? — Кто? — Парень. Пиппа опускает глаза, смотрит на одну из вешалок и просто кивает. Кажется, её щёки начинает заливать теплом. — Ну, тогда надо постараться, — бросает Тина и улыбка слышна даже в её голосе. Она замолкает, пока осматривает Пиппу уже профессионально. — Ты хоть подскажи, на кого равняться будем — Алисия, Лив, Дрю (Алисия Сильверстоун, Лив Тайлер, Дрю Бэрримор)?.. Может Вайнона — после «Дракулы» она дико популярна, ну и вся эта готика, бледно-чёрное, хотя тебе больше пойдёт винное что-то. Или ты вообще по Скалли фанатеешь? — никакого осуждения, она даже в классике горячая штучка. Пиппа хмурится, вспоминая, что там Фил включал иногда по телеку: — Скалли?.. А, ты про тот сериал. — Ага, агенты Малдер и Скалли. — Тина закатывает глаза: — Я небось не дождусь, когда они роман закрутят. Ну так что? Последнее звучит донельзя чётко. — Честно говоря, я… — Пиппа мнётся и дёргано ведёт плечами, прежде чем признаться: — понятия не имею о чём ты. — О-о-кей, всё сложней, чем я думала, — вздыхает Тина, но без осуждения. Щурит глаза, считывая чужую беспомощность, а потом выдаёт командирским тоном, который почему-то успокаивает: — Давай так — я организую тебе пару прикидов, а там посмотрим. Идёт? — Идёт. — Жди в примерочной. Пиппа проходит к отделённым шторками кабинкам и занимает одну из них, крайнюю. Крутится, не знает куда себя деть — то ли обратно выйти, то ли сесть на небольшой стульчик — и в итоге решает не делать ничего. Стоит, наблюдая за передвигающей вешалки со скоростью света Тиной, и смиренно ждёт, пока та найдёт нужное. А когда это происходит, принимает из чужих рук ворох одежды. — Держи, — вручает Тина свою добычу. — Посмотрим, как оно. Пока Пиппа скидывает с ног ботинки, привычно ловко стаскивает бандаж и переодевается за задёрнутой шторой, Тина поясняет: — Это сейчас на пике. После выхода «Бестолковых» все хотят выглядеть, как Алисия. Помешались на ней. Ну, знаешь, как это бывает — фишка сезона. Надо ловить, пока оно не ушло. А уйдёт быстро, я такие вещи чую. Но тебе может пойти, надо хотя б глянуть… Однако, когда Пиппа отодвигает штору, Тина раздумывает не более трёх секунд, чтобы сказать: — Нет. И слава богу, потому что Пиппе жуть как неуютно в обтягивающем весь верх коротком топе, клетчатой юбке-трапеции и такого же цвета пиджаке. — Мне не… — она стыдливо прикрывает ладонью голую полосу живота, — очень в этом удобно. — Ещё бы! Выглядишь, будто тебя в подарочную коробку засунули. Снимай! Последнюю команду Тина даёт, уже отправившись на поиски нового наряда. — Прикинь это, — её рука просовывается за штору к застрявшей в одном из длинных рукавов Пиппе и пока та переодевается, Тина продолжает беззастенчиво болтать. — Попробуй образ Дрю. Она клёвая, но слишком отвязная. Совсем безбашенная, понимаешь? Настолько, что такие штуки плохо заканчиваются, сечёшь, о чём я? Это как с Куртом, он делал офигенно крутую музыку… кстати, вы там у себя в Вайоминге чего слушаете? Кобейна знаешь? Даже если б хотела не забыла бы. — Знаю, — легонько улыбается Пиппа, вспоминая любовь Фила к «Nirvana», пока застёгивает на себе пуговицы. — Он классный. — Ага — был. Жаль, что он так. Но я тебе точно говорю — этот чувак и через тридцать лет будет легендой. Его не забудут. Точно. На этот раз новый образ Пиппы вызывает больше одобрения. Тина оглядывает бархатистый жилет с бронзовыми пуговицами в компании с джинсовой юбкой, по нижнему краю которой висит бахрома из драных ниток, с видом «вполне неплохо», но замечает сконфуженный вид Пиппы. — Тоже мимо? — Не… — Пиппа тянет юбку пониже, пытается приспустить, — знаю. — А если с ковбойскими сапогами? Сюда пойдёт. Будешь отпадно выглядеть. Выглядеть? — ну наверно. А вот чувствовать… — Ладно, — Тина ловит её сомнение. — Найдём что-нибудь другое для твоего ковбоя. Он ведь ковбой? Ну, твой парень. Почему-то Пиппе от последних слов жутко приятно. — Нет, — мотает она головой. — А кто тогда? — Он… — пару секунд на раздумье, прежде чем сказать: — бунтарь скорее. Рок-н-ролл и всё такое. Тина многозначительно поднимает брови, округлив глаза и цокнув языком: — Поняла. Нравятся плохиши? — Не в том дело. — Пальцы, как назло, путаются в нитках юбки, вырывают одну. — Просто он… — Да не парься, — расплывается Тина в коварной ухмылочке и на этот раз бровями играет: — А кому они не нравятся? Она подмигивает, да так и оставляет один глаз прищуренным, пока смотрит на Пиппу взглядом, который не сулит ничего хорошего, уж слишком хитро́-лукавый, прежде чем выдаёт: — Есть идея. Тина вновь отправляется на поиски, пронырливо щёлкает вешалками, ничего не находит и тогда идёт к дальней стойке. Перебирает висящую уже на ней одежду, недовольно кривится, а потом и вовсе куда-то исчезает. В подсобку, наверное, так что Пиппа возвращается в кабинку. Снимает с себя жилет с юбкой, аккуратно вешает на крючок и, когда к нему тянется, ловит своё отражение в зеркале. Замирает. Она никогда не видела себя вот так — во весь рост, почти голой — не рассматривала, не имела на то права. А теперь она может, хочет— ей очень хочется узнать себя. Увидеть, какова она без чужой шкуры, без постоянно накинутой иной личины, с которой за эти годы срослась, к которой так привыкла. И вот сейчас Пиппа понимает, как же это трудно, насколько проще быть в ней. Насколько образ Фила прикипел, стал для неё защитой и отречься от него, вот так снять, чтоб узнать, что же там под ним — страшно. Но она узнаёт. Стоя перед зеркалом в одном белье (даже оно у неё мальчишеское, хлопковыми боксёрами), впервые без бандажа, Пиппа осмеливается взглянуть на свою наготу, изучить её. Изучать себя — всё то, чем она является на самом деле: длинная шея без кадыка, которую вечно приходилось скрывать воротником да волосами, тонкие плечи с проступающими ключицами, узкие предплечья, того меньше запястья, впалый живот под линиями рёбер, а грудь такая маленькая, что Мэдс, когда бандаж сорвал, всю пятернёй накрыл — ну точно заморыш. Неуклюжая, несуразная, угловатая, как подросток тощая… Но это она — Пиппа — какая есть. Живая. Настоящая девочка. — На, — раздаётся совсем рядом, отчего Пиппа вздрагивает. Рука Тины отодвигает штору, чтоб отдать добытое. — Посмотрим, как сядет это. Пиппа в съехавших от всех этих примерок носках топчется на коврике, пытается удержать равновесие, пока влазит в одну за другой штанины брюк, а затем снимает с тонкой, как струна, вешалки топ — в бельевом стиле, но без кружев, гладкий, из текучей атласной ткани. Поначалу путается в нём, просовывает руки очень осторожно (чтобы не порвать тонкие бретели-спагетти), застёгивает молнию с пуговицей — и только потом отодвигает портьеру, показываясь Тине. Та аж шире глаза раскрывает, когда видит на Пиппе выбранный ею наряд. Её вид сплошное одобрение, когда она оглядывает глубокого серого цвета брюки — укороченные, с подворотами и защипами на утянутой поясом талии — и жемчужно-белый топ, мягко мерцающий перламутром даже в дневном свете. — Воу, — изрекает Тина и тут же угрожает: — Только вздумай сказать, что это не «то самое». Она заставляет Пиппу развернуться и посмотреть на себя в зеркало. Со спущенными носками, да ещё и запрятанным внутрь пацанячим бельём не так эффектно, но Тина права — вещи Пиппе правда идут. — Красиво, — кивает она робко, а потом осторожно поправляет бретельку на голом плече: — Я только не уверена… — И в этом твоя проблема, сестрица. Тина улыбается ей — в этот раз с теплом поддержки. — Не знаю, насколько это подойдёт, — продолжает сомневаться Пиппа, пытаясь представить всю эту сдержанную классику рядом с бандитским прикидом Мэдса. — Ну, то есть он… такое… грубое носит. — А я знаю, — звучит без тени сомнения. — Поверь, плохиши больше всего на свете любят хороших девочек, — с видом эксперта произносит Тина. И добавляет глубокомысленно: — Комплементарность. — Что? — морщит лоб Пиппа. — Комплементарность, говорю, — повторяет Тина. — Единство противоположностей, различия которых доведены до максимума. И чем больше различия, тем сильней стремление друг к другу, притяжение… Третий курс психологического, — показывает она на себя пальцем и выгибает бровь: — А ты думала я только шмотками торгую? Это магазин моей тёти, я тут подрабатываю на каникулах и между занятиями. В моде неплохо разбираюсь, ну и вижу кому что идёт. Так что поверь, вот это твоё. Только… Тина придирчиво оглядывает Пиппу, подмечая малейшие детали, порывается было что-то спросить, но сама себя стопорит. А ещё выглядит так, будто её только что осенила идея. — Не снимай, я скоро вернусь, — обещает она и торопливо идёт на выход. Открывает дверь со звоном колокольчика и куда-то направляется — её через большое стекло витрины видно, пока она за ним не исчезает. Пиппе приходится простоять в недоумении, не зная, куда себя приложить, не больше пяти минут, прежде чем Тина возвращается, причём с очередной добычей. — Это тебе, потом наденешь, — кидает она на стойку небольшой пакет с чем-то мелким внутри. — Можешь даже не примерять, твой размер. А вот это придётся. Она протягивает коробку, в которой оказываются туфли на невысокой шпильке. — Я не думаю, что… — Ну хоть попробуй. Они сюда идеальны. Однако, когда Пиппа снимает носки и всовывает ступни в лодочки, становится в них на пол, она тут же теряет равновесие и ей приходится упереться в стену кабинки, чтобы не свалиться. — Никогда каблук не носила? — удивляется Тина. О чём речь — да она юбки отродясь не надевала. — Нет, — мотает Пиппа головой. — Блин, жаль. Тина разочарованно вздыхает: — Ладно, тогда придётся рассмотреть второй вариант. Она берёт ещё одну коробку и, пока Пиппа снимает с себя туфли, достаёт из неё балетки на плоской подошве — кстати, очень удобные. После шпиилек так уж точно. — Это, надеюсь, ты носить сможешь? — бурчит Тина. — Смогу. Вот только… — Даже не пытайся отказаться от чего-либо, что на тебе сейчас. — Нет-нет, я про другое. А можно что-то… — Пиппа кладёт ладонь на голое плечо, — сверху? Ну, чтобы прикрыться. — Так в этом весь смак! Наверное, но Пиппе слишком уж смутительно вот так сразу перестать скрываться. Топ и правда красивый, он ей честно-пречестно нравится, и всё ж в нём слишком много голой кожи — руки, плечи, декольте над v-образным вырезом, а про спину и говорить нечего, открыта почти до лопаток. И снова Тина проявляет понимание: — Так уж и быть, скромница, придумаю что-нибудь. В этот раз она отсутствует совсем недолго, прежде чем приносит белую полупрозрачную блузу с заниженными плечами и широкими рукавами, которые подворачивает прямо на Пиппе, когда та её надевает. — Постой, попробуем так, — Тина подхватывает нижний край, завязывает его узлом на талии, но результатом остаётся недовольна. — Не, давай по-другому. Заправь. Пиппа послушно вправляет в брюки распахнутые полы блузы, её не застёгивая, и вот сейчас Тина оглядывает её с одобрением: — Теперь ты готова! Да чего уж там — Пиппа сама довольна тем, что в итоге получилось. Вот не зря она решилась на эту авантюру. Не зря рискнула выглядеть нелепо — выглядела она как раз-таки очень даже здорово. Конечно, ощущала себя не в своей тарелке, неуютно во всей этой новой одёжке, но это было нормальным для первого раза. Ей вообще очень повезло, что она встретила Тину — неизвестно, что с ней сотворила бы другая девчонка, ведь сама Пиппа во всех женских штуках совсем ничего не понимала. А Тина так ей помогла — буквально спасла, чего уж там. И сразу захотелось как-то её отблагодарить. — Это тебе, — протягивает ей Пиппа свёрнутую купюру уже у прилавка, расплатившись за вещи. — В качестве благодарности. Ты очень меня выручила. — Прекрати, — говорит Тина очень спокойно. — Я не возьму. Не у тебя. Она осторожно складывает в большой пакет вещи, чтоб не помялись, туда же прячет мелкий и добавляет: — А в качестве благодарности, если так уж хочешь, можешь прийти потом, угостить меня кофе и рассказать, как прошло свидание. Я жуть как охоча до сплетен о чужой личной жизни. — Хорошо, — Пиппа не может сдержать улыбки. Невольно смотрит на часы и замечает, что уже пять. — Торопишься? — интересуется Тина. — Нет. Время ещё есть. — Так вы сегодня встречаетесь? — Ага. Тина отводит глаза, аккуратно пододвигает пакет и пока делает это невзначай спрашивает: — Может, тебе ещё чего подсказать? — В смысле? — Ну там… побрякушки, духи, косметика — всякое, чтоб марафет навести. — Тина поднимает на Пиппу взгляд и, винясь, говорит: — Ты прости, что я так — просто вижу, что ты ничем не пользуешься. И что-то мне подсказывает, что с собой вряд ли чего в косметичке привезла. — Пытливый взгляд скользит по растрёпанным волосам Пиппы. — Парикмахеру твоему, кстати, руки б поотрывала — стрижёт тебя, как парня. Потому за него поначалу и приняла. Пиппа хмурится — ей такое и в голову не приходило. Для неё переодеться в женское было чем-то из ряда вон, а про то, чтоб наводить красоту даже мыслей не было. А вот теперь, когда Тина сказала… — Есть идея, — говорит та и усмехается: — Надеюсь, ты меня за неё не отпинаешь. Она тянется рукой к висящему на стене телефону, набирает какой-то номер и ждёт отклика. А когда дожидается, бросает в трубку: — Ла́ви, привет. Ещё работаешь?.. Слушай, дело есть. Пока идёт разговор Пиппа стоит около стойки, ждёт, от нечего делать загребает носком ботинка потоптанный коврик, а когда Тина кладёт трубку, собирается забрать свои покупки с прилавка, но не тут-то было. Буркнув «пошли» и дёрнув Пиппу за обшлаг рукава, потому что та застыла на месте, Тина буквально силком вытаскивает её на улицу, закрывает ключами дверь (перед этим повесив на неё табличку с расплывчатым «буду через 15 минут») и начинает целеустремлённо шагать куда-то по улице, увлекая Пиппу за собой. Идти приходится недалеко — через пару домов перед ними оказывается место, которое и было их целью. Им оказывается салон красоты «У Лаверн» — задрав вверх голову, Пиппа успевает прочесть вывеску, прежде чем войти. Внутри оказывается не так много места — салон рассчитан не более, чем на трёх посетителей. Кресла на хромированной ножке стоят вдоль одной стены, перед ними большие зеркала и полки, на которых расставлена всякая всячина в виде флакончиков самых разных цветов и размеров, пол собран из квадратов чёрно-белой плитки (ну точно шахматная доска), а в углу привинчен кронштейн с коробкой телека, на экране которого крутят клипы MTV. — Лави! — зычно кричит Тина. — Иду-иду! — раздаётся из соседней комнаты. Оттуда выходит, точней со стремительностью торпеды вылетает чернокожая девушка весьма выдающихся форм — пышногрудая, бедрастая. Несущая вместе с собой аромат горьковатого парфюма и несомненное море обаяния. — У меня двадцать минут до того, как придёт Джулс, а вечером ужин с предками Шона. Задержаться не могу, так что… Она прерывает свою речь, завидев девушек, и поправляет у себя на лбу широкую полосу ткани, которая словно обруч удерживает её объёмное афро — настолько густое, что оно окружает лицо пружинистым чёрным нимбом. Выглядит это, как из 70-х, да и яркие оттенки одежды с психоделической мешаниной принтов наводят на ту же мысль, но Лави это идёт. Замерев в изящной позе, она изрекает, обращаясь к Тине, но смотря на Пиппу: — Это она? Тина просто кивает. В тёмно-карих глазах полно сочувствия, когда они оглядывают сначала беспорядок на голове Пиппы, а затем её саму от макушки до пяток: — Не волнуйся, милая, мы всё поправим. Всё будет в лучшем виде. Вместе с улыбкой на темнокожем лице появляются ямочки. — Тина сказала у тебя сегодня важный день. Для начала давай определимся: делаем что-то кардинальное или… что ты хочешь, есть пожелания? — Я просто… — Господи, руки б поотрывала тому, кто тебя так обработал, — приговаривает Лави, уже вороша пальцами кончики волос Пиппы. — Я ровно то же сказала, — бросает Тина. — Так что делаем? Пиппа теряется. — Я думала… — вообще-то она ничего не думала, но сказать об этом как-то нехорошо. — Просто подстричь немного. — В каком стиле? Господи, час от часу не легче. — Я не знаю, что сейчас модно. — Она из Вайоминга, — бросает Тина, будто это многое объясняет. — Ясно, лапуля. Значит, действуем по ситуации, — вздыхает Лави манерно, меж тем выглядя несокрушимо уверенной в том, что делает. — Придётся мне довериться. Ты готова? Никаких других вариантов у неё нет, так что Пиппа набирает побольше воздуха и кивает. — Ну погнали, — подмигивает ей Лави. Она повелительно указывает на кресло с мойкой и когда Пиппа в него усаживается, начинает быстро мыть ей голову. Ополаскивает, отжимает и лихо закручивает в тюрбан полотенца, чтобы довести до зеркала, стащить его уже там. В отражении видно, как от воды волосы загибаются в разные стороны, торчат птичьим гнездом (поди уложи эти выкрутасы или придай им хоть какую-то форму), но Лави сложность задачи не пугает — вытерев Пиппе голову с большей тщательностью, она секунд десять смотрит на неё в зеркало, ерошит мокрые волосы так и эдак, приглаживает, а потом берётся за ножницы и со скоростью света начинает кромсать кончики, вытягивать, отстригать, кроить косые линии. — Сильно не обкарнаю, не переживай. Откроем немного шею? — Лави показывает, насколько. — Хорошо. — И скулы — у тебя шикарные скулы, их нужно показывать. Ты ведь хочешь себя показать? — На смущённое молчание Пиппы она изрекает, отодвигаясь с той манерной грацией, которой обладают только чернокожие женщины: — Не нужно стесняться, лапуля, для того мы и созданы. Бог дал мужчинам силу, а нам слабость, но взамен подкинул то, что бьёт все их козыри. И на этом языке с ними нужно говорить — красоты. — Её смуглое лицо освещает белозубая улыбка: — А ты и впрямь красавица, только посмотри на себя. Пиппа смотрит, внимательно причём, шмыгает носом и вздыхает — да ничего такого. — Я не утешаю тебе, я правду говорю, — Лави мигом считывает её неуверенность. — Ко мне много женщин приходит и, клянусь богом, каждая из них красива. Главное — она сама должна в это верить. Пиппа не считает себя красавицей. Более того, она знает, что по части внешности проигрывает многим девушкам, так что говорит, как думает: — Одной веры недостаточно. — О, милая, всё совсем не так! — Лави качает головой, отчего её курчавые волосы мягко колышутся. — Я видела девчонок с идеальным личиком и совершенно несчастных с мужиками, тратящих себя на подонков, и тех, кого считали дурнушками, но которые крутили с самыми классными парнями. Отличало их только одно — убеждённость, чего они заслуживают. Понимание, чего они хотят и чего с ними делать нельзя. Не зря говорят «каждому по вере своей». Она мягко мажет указательным пальцем по подбородку Пиппы, приподнимая его: — Так что повыше нос и стой на своём, детка. И ты отхватишь лучшего парня. Уж голову ему сегодня заморочишь — это я тебе обещаю. Лави откладывает в сторону ножницы и берёт в руки фен. Прямо пальцами она ворошит волосы Пиппы, высушивая их и стряхивая остатки стрижки, а Тина тем временем за соседним креслом вовсю наводит красоту — выглаживает щёткой своё каре и берёт лак, чтоб сбрызнуть получившийся результат. — Лави, я погромче сделаю? — кричит она сквозь шум работающего фена, заслышав музыку из телека. — Она мне жуть как нравится. Та кивает и Тина ищет пульт телевизора, а когда находит, то делает звук погромче: пространство тут же заполняется характерным женским вибрирующим вокалом, легко узнаваемым — играет Zombie «The Cranberries». Тина громко подпевает, хаотично двигаясь и вырисовывая своими ботинками по квадратам плитки, дирижирует пультом, так что не видит, как за её спиной входная дверь открывается и в неё заходит посетительница. Первое, что бросается в глаза — её собранные в хвост огненно-рыжие волосы. Ей за двадцать, она одета стильно и модно: юбка-трапеция с запа́хом в мятно-ванильные ромбы, водолазка лапшой, высокие гольфы и туфли на платформе, а на предплечье бежевая сумочка. — Десять минут, — Лави зычно перекрикивает и гудение фена и вокал Долорес О’Риордан. Джулс (очевидно, это она) лишь машет рукой — мол, порядок, — бросает в кресло сумку и идёт к кофеварке, без стеснения заправляя её, будто она у себя дома. После чего скрывается в соседней комнате, отсутствует буквально минуту, а потом выглядывает оттуда с разочарованным: — Лави, хотя б печеньку. Фен к тому времени выключен, а в ход идёт круглая расчёска. Накручивая на неё и вытягивая волосы Пиппы, Лави изрекает: — Дорогая, я первый день после выходных и как белка в колесе, так что прости — пуста, как холодильник Шона после нашествия его дружков. Джулс строит горестную мину: — Умираю есть хочу, не успела сегодня пообедать. — Блин, я бы тоже перекусила, — вклинивается Тина (к этому моменту «The Cranberries» начают затихать, и она угомонилась). — Решено, — изрекает Джулс и идёт к висящему на стене телефону с длинным шнуром. Спрашивает, снимая трубку: — Как обычно? Все дружно кивают и пока Джулс заказывает пиццу Долорес О’Риордан на экране исчезает, чёрно-белое изображение сменяется яркими красками какого-то парка аттракционов, звучит хрипловато-томный женский голос и в кадре объявляется девица на роликах. Лави останавливает Тину, которая собирается убавить звук: — Оставь. А вот эта нравится мне. Под голос Мэрайи Кэри Лави продолжает расчёсывать волосы Пиппы, параллельно тянется к высокой тумбе с рядами ящиков и достаёт оттуда коробку. В ней оказываются бигуди разных форм и размеров вырвиглазного розового оттенка, так что, отобрав нужные, Лави начинает накручивать на них волосы Пиппы, напевая при этом «шу-ду-ду-би-ду» в унисон с мелодией, и в итоге голова Пиппы становится похожей на огромный розовый пузырь бабл-гама (пара бигудей торчит даже над глазами в чёлке). Посчитав работу законченной, Лави оставляет Пиппу, а сама начинает заниматься сидящей в соседнем кресле Джулс — точнее, смешиванием для неё краски, пока Тина сторожит у кофеварки, наблюдая, как та постепенно наполняется. — Привет. Я Джулс, — дружелюбно обращается к Пиппе рыжеволосая и делает это как-то так, что сразу располагает к себе. — Пиппа. С каждым разом произносить это становится всё легче. — Не видела тебя здесь раньше. — Я только приехала. — Она из Вайоминга, — говорит Лави, продолжая мешать краску, словно венчиком взбивая тесто. — У неё сегодня свидание. Он «тот самый», — сообщает Тина несомненно важный, по её мнению, факт. Глаза Джулс широко распахиваются. — Так ты ухватила удачу за хвост!.. — и тут же сужаются. — Он красивый? Почему-то прямота вопроса не кажется назойливой, скорей прямодушно-искренней, да и врать совсем не хочется, так что Пиппа признаётся: — Красивый. Щёки тут же согревает тепло, которое оборачивается огнём при следующем вопросе. — Он секси? — Судя по всему даже очень, — вновь комментирует Тина. — А есть разница? — Лави сбавляет скорость в перемешивании краски. — Если он красавчик, то по любому секси. — Вообще ни разу! — возражает Джулс. — Если он смазлив это совсем не значит, что горяч. Мордашка может быть сладкой, а вот всё остальное… — Хвост рыжих волос эффектно забрасывается за плечо. — В мужике важнее другое — харизма, уверенность, сила, которую он проявляет. Характер. Ну и неплохо, чтобы сложён он был повнушительней, не люблю хлюпиков. Мне нравится, когда есть за что подержаться… если вы понимаете, о чём я. Чтобы без одежды было лучше, чем в ней — лучше того, что ты себе напредставляла. — Голос Джулс ни на йоту не меняется, когда она обращается к Пиппе, словно между делом интересуясь: — Ты уже представляла его голым? — Я бы представила, — Тина отрывается от созерцания кофеварки и кивает в подтверждение. — Ну… я… Пиппа как наяву вспоминает момент в мотеле, когда она за Мэдсом подглядывала и от этого стыдно становится, но ещё больше… Ей хочется рассказать. Поговорить о том, что она чувствует. Отдать хоть кому-то все те мысли, страхи и надежды, в которых она варится столько времени одна, совершенно одна… — Я видела. — Видела? — бровь Лави гнётся в невообразимую линию. — Так вы уже?.. — ахает Джулс. — Уже… что? — То самое, — намекает Тина. Подобные мысли не то, чтобы были для Пиппы под запретом, они были вообще вне поля её зрения, чем-то смутным. — Нет. Я… о таком не думала, — моргнув, тянет она. — Она не думала, — Лави приподнимает вторую бровь, пока смотрит на подруг с многозначительностью, которую те немедля подхватывают, становясь воплощением девчачьего ликования. — Так значит, это твоё… самое первое родео? — округляет глаза Тина и прям видно, как едва сдерживает эмоции. — Родео? — уточняет Пиппа, не совсем понимая. — Девочки, правда первое, — вздыхает Лави, приложив руку к груди, которая внушительно приподнимается при трепетном вздохе. — Обожаю такие истории! — Сестрица, прими мои поздравления — тебе откроется дивный новый мир, — обещает Тина. — Чё-ё-ёрт… я не могу! Как же это всё волнительно! — стонет Джулс и взгляд её становится отстранённо-мечтательным: — Помню мой первый раз с Лиамом… Тина хихикает и легонько пинает Джулс в бок, а Лави выставляет ладонь и выдаёт: — Та-а-ак, не будем вдаваться в те горячие подробности. У меня через час ужин с будущей свекровью, мне нельзя распаляться. Чёрт, уже через час! — спохватывается Лави. Она забирает ёмкость с краской и начинает наносить ту на волосы Джулс под аккомпанемент «Boyz II Men», исполняющих как всегда нечто чувственное своими мелодичными голосами. Лави явно благоволит им: улыбается, пока смотрит на экран, пританцовывает и полна довольства. Когда она заканчивает, приносят пиццу. Джулс с возгласом «наконец-то!» забирает её, пихнув разносчику купюры, хватает кусок из коробки, суёт в рот и тот торчит оттуда изогнуто-длинным треугольником, поддерживаемый пальцами, пока вторая рука забирает следующий. Не успевает Пиппа и слова сказать, как он ей втюхивается, а рядом ставится чашка кофе, которую притащила Тина. Собственно, она налила кофе всем, но свою чашку берёт с собой, когда собирается выйти на улицу: — Я перекурить. — Я с тобой! — снимает Лави перчатки и адресует Пиппе: — Ты с нами? — Я… Пиппа медлит, а потом вспоминает, что курит Фил, а не она: — Нет. — Ну как знаешь. Девушки выходят в подсобку и уже оттуда слышен звук открываемой двери чёрного входа. — Божечки, кажется, я возвращаюсь к жизни, — вздыхает Джулс, проглотив последний кусочек треугольника пиццы. Забирая следующий, она проговаривает: — Ты прости, если мы слишком на тебя насели. Просто знаем друг друга с детства, вот и болтаем без умолку по привычке. — Всё нормально. — Ох, смотри, опять пристанем с расспросами, — щурит она один глаз. — Да ничего. Я вон время твоё заняла, это мне должно быть неудобно. — Только вздумай ещё раз сказать такое. Второй кусок пиццы проглатывается не так спешно и пока Пиппа потихоньку жуёт свой, Джулс спрашивает, забирая вместе с блюдцем свою чашку кофе: — Так значит, у тебя сегодня особенный вечер? Пиппа замирает, легонько улыбается: — Ты даже не представляешь. Джулс делает глоток и смотрит сквозь поднимающиеся от чашки завитки пара: — Он так сильно тебе нравится? — Он… — пальцы сжимают хрусткую корочку, мнут её. — Я… Джулс на это кивает и улыбается: — Здесь встретились? — Нет. Дома. — Пиппа не понимает, почему она так откровенна, но понимает одно — ей отчего-то хорошо в том, где она сейчас. — Мы совсем недавно познакомились, я знаю его всего ничего. — Да какое это имеет значение? — улыбка Джулс становится задорной, широкой. А потом очень мягкой: — Какой он? Пиппа замирает. У неё никогда не было друзей. Подруг. Девочек, с которыми можно поговорить: обсудить все те вещи, которые для остальных являются совершенно естественными. Которые бродят в нас, переполняют и хотят на свободу — быть озвученными, отданными, разделёнными с кем-то. Пиппа никогда ни с кем не делилась своими мыслями, не было возможности. А теперь есть. — Какой?.. — она коротко усмехается: — Совсем мне не подходящий. Так он сам говорит. Она задумывается, соединяя воедино все те кусочки воспоминаний, чувств и образов, из которых Мэдс для неё собран, и произносит много тише: — Он сильный, будто неуязвимый, не знающий пощады — на своём стоит до последнего. Не терпит над собой власти, но сам её проявляет и не боится ничего, вот совсем ничего — словно побывал уже на том свете. — Пиппа продолжает с немного грустной улыбкой: — Он умеет вызывать к себе самые сильные чувства — злости, почти ненависти… но ещё больше притяжения — и это в одно и то же время. А своих чувств не скрывает: может любому сказать в лицо, что думает и ему плевать, что ответят, как при этом он в чужих глазах выглядит. — Пиппа качает головой: — Никогда прежде я не встречала человека, с которым мне было бы так тяжко и так хорошо одновременно. А потом признаётся — в первую очередь себе: — Такого, что больше всего на свете мне хочется быть с ним. — А иногда хочется быть им, не так ли? На удивлённый взгляд Пиппы Джулс поясняет, глотнув кофе и глядя на неё своими выразительными глазами: — Знаешь, в какой-то момент я поняла, как часто мы эти вещи путаем. Она тянется ко второй чашке и подаёт её в руки Пиппе. — Я всегда была правильной — слишком правильной, понимаешь? — говорит Джулс с невесомым вздохом. — Уроки, учёба, только высшие оценки, ни грязного пятна, ни мятой складки на одежде — вся такая прилежная, хорошая девочка. Я всем очень такая нравилась. Всем, только не себе. — Она смотрит в свою чашку, загадочно ухмыляется и говорит: — А потом появился Лиам. Приехал с братьями на заработки — их пятеро, представляешь? Он механик, собрать и починить что угодно может. Вот я его в провонявшем машинным маслом гараже, куда свою тачку на ремонт пригнала, и встретила. Джулс замолкает, продолжает удерживать тонкую керамическую ручку, когда поднимает на Пиппу спокойный взгляд: — Теперь я с ним. И рядом с ним я гораздо больше себе нравлюсь. В несколько глотков Джулс допивает свой кофе и отставляет посуду в сторону. — Мама недовольна, что я встречаюсь с ирландцем. Она говорит, что они все любят выпить и драчуны. И она права, так и есть — если Флэнеганы вместе собираются, то лучше под руку не лезть. Мой Лиам и правда шебутной, но у него есть главное — характер. Он меня никому в обиду не даст и за ужин всегда заплатит и платье купит, только заикнусь. Ну и что, что на «Харлее» гоняет — он с мозгами, не глупит почём зря. Зато я могу на него рассчитывать. А все эти маменькины сынки… Джулс забрасывает нога за ногу и слегка кривится: — Мама считает, что мне будет надёжно с каким-нибудь… Гарретом Финли. — А ты? — А я так вовсе не считаю. Не, я как раз очень даже за надёжность, вот только в другим её вижу. Я вообще-то практичная, ты не думай, что вот так на «Харлей» и губёхи его повелась — кстати, целуется он просто отпадно, — поясняет Джулс, задорно подмигнув. — В парнях секу будь здоров и вижу, что к чему. Лиам с характером, да ещё каким, но он всё для меня сделает и при этом спуску не даст — а мне спуску давать нельзя. Пиппа хмыкает, Джулс усмехается вместе с ней, а потом серьёзнеет, становясь сдержанней, тише. В какой-то убеждённости проговаривает: — Срастётся у нас с ним, я вижу. Пиппа отпивает кофе, думает, а потом всё-таки спрашивает: — А как ты… — Что? — Ну, как ты это поняла? — Да никак — знаю и всё тут, — Джулс пожимает плечами, а затем умильно морщится, прикрыв один глаз: — Вот и ты всегда за собой иди. Не слушай никого, кроме сердца. Оно подскажет, как надо. Пиппе от этих слов почему-то легко становится, спокойно — будто её чем-то тёплым укрыли, солнечным. В этот момент слышится звук открываемой двери и шаги в соседней комнате: возвращаются Лави с Тиной, обдавая всё вокруг волной постепенно тающего сигаретного запаха. Их чашки пусты, но в кофеварке ещё осталось, так что они выливают оттуда последнее, утаскивают каждая по куску пиццы из распахнутой коробки и начинают увлечённо есть, при этом болтая о всяком — о кино (они бурно обсуждают свой любимый фильм «Интервью с вампиром», точнее Брэда Питта и Тома Круза, причём Лави последнего явно недолюбливает), о музыке (они спорят, кто выдаст лучший альбом — Джанет Джексон, Мэрайя или Мадонна — но Тина клятвенно заверяет, что Энни Леннокс уделает их всех, в конце фальшиво пропев «No more I love you’s»), а вот лучшим видеоклипом единогласно признаётся Crazy «Aerosmith». Пока Джулс расписывает, какая же Лив Тайлер красотка, Лави проверяет краску в её волосах, а Тина под шумок утаскивает последний кусок пиццы… Пиппа в это время молчит, сидит тихо, наблюдает за остальными. Наблюдает за собой во всём этом водовороте смеха, шуточек, заядлых сплетен, запаха еды, кофе, лака для волос и жжёного феном горячего воздуха… Удивительно, но она совсем не чувствует себя здесь чужой. Она чувствует себя принятой… — Джулс, тебе ещё десять минут, — глянув на часы, сообщает Лави. И принимается за Пиппу. Она снимает с неё бигуди, ворошит волосы, распределяет их прямо пальцами, наносит на самые кончики какое-то средство из баночки и снова выглаживает короткие непослушные пряди, придавая этому хаосу больше порядка. Тина в это время начинает вертеться рядом, шарит в ящиках, выдвигая-отодвигая их, в одном что-то находит и добычей её оказывается нечто мелкое, вроде кисточек-карандашей и разноцветных пластиковых футляров. Пиппа не успевает опомниться, она вообще сейчас мало что видит из-за мелькающих перед глазами пальцев и падающих на лоб волос, но тут они убираются и на лицо сразу же начинает наноситься нечто приятно-прохладное, вроде какой-то крем. Тина вбивает его аккуратно пальцами, приговаривая: — Не волнуйся, я знаю, что делаю. О, этого у Тины не отнять. Она мажет по коже уже чем-то другим, берёт новую баночку, красит Пиппу так и этак, проходится по лицу кистью, аккуратно сдувает что-то и снова колет волосками скулы и даже нос, вынуждая зажмуриться и сморщить его — настолько это непривычно. — Готово, — руки Лави убираются прочь. — Отлично. Как раз закончу, — говорит Тина. Она разворачивает Пиппу к себе, просит ту прикрыть глаза и снова мажет щёкотно кисточкой — на этот раз веки. Потом просит открыть, снова закрыть и так несколько раз, пока осторожными движениями наносит тушь, ещё немного теней, подводит карандашом уголки глаз. — Помада слишком… — перебирает она насыщенно-ягодные оттенки. — У меня блеск есть, — Джулс уже собралась смывать краску, но лезет в сумку, шарит там и извлекает тонкий, едва розоватый тюбик. Она кидает его Тине, и та осторожными невесомыми движениями наносит из него нечто мягкое и липкое, наподобие свежего мёда, на губы Пиппы. — Всё, — возвещает Тина. — Смотри. И разворачивает кресло вместе с Пиппой к зеркалу. Та поначалу моргает растерянно — это… она? Она может быть… такой? Не то, чтобы в ней кардинально что-то поменялось, но в то же время в ней изменилось всё. Волосы больше не топорщатся во все стороны как попало, а лежат вроде как беспорядком, но художественным, открывают шею и овал лица, падая на них лишь кольцами отдельных прядей. Макияж вовсе не броский — так, подчеркнуть глаза, в которых теперь почему-то больше зелени, чем золотисто-карего — но он в совокупности с окружающей лицо копной волос, делает его совсем иным: мягким, женственным. Красивым. С ума сойти, она теперь совсем другая. — Нравится? — спрашивает Тина, зачинщица всех этих изменений. Пиппа кивает робко и совершенно счастливо, пока с осторожностью касается руками новой себя. Тина смотрит на неё с удовлетворением от проделанной работы, с настоящей гордостью, как вдруг резко вспоминает: — Чёрт, уже семь!.. Она подхватывается, наспех целует Лави, а Джулс машет рукой, потому что та уже с головой, опущенной в раковину. Пиппа вспоминает про свои оставленные покупки и бросается вслед за Тиной, кладёт второпях на стойку деньги, но перед порогом оборачивается. Говорит чистосердечно, обращаясь к девчонкам: — Спасибо вам. Лави отмахивается мокрой по локоть рукой: — Ой, да ладно тебе! Заходи ещё, лапуля! — Удачи тебе сегодня! — кричит Джулс из мойки. Оказавшись на улице, Пиппа мчится вдоль ряда магазинов, некоторые из которых уже вывесили жалюзи и таблички «закрыто», натыкается на такую же на заветной двери, но не успевает расстроиться, как из неё под трезвон колокольчика вываливается Тина с пакетом в руках. — Держи, — протягивает она его и торопливо закрывает ключами замок. — А я погнала, мне на автобус надо успеть Просунув голову в длинную ручку сумки и закинув ту наискось на плечо, она собирается уже было сорваться с места, но задерживается, чтобы спросить: — Кстати, ты далеко живёшь? — На той стороне улицы. — Будет время, заходи. Я завсегда поболтать. — Она тычет пальцем: — Смотри, ты обещала! Вот теперь она убегает, запихивая на ходу поглубже в сумку книгу, но Пиппа не даёт ей далеко уйти, окликает: — Тина! — Чего? — оборачивается та, крутнувшись на одной ноге, отчего волосы косой чёрной линией взвиваются и тут же ложатся вокруг её лица. — Почему ты мне помогла?.. Вы все? Тина смотрит на неё, будто не понимает, о чём она, а потом отвечает, как нечто само собой разумеющееся: — Потому что ты в помощи нуждалась. Её лицо меняется, приобретая плутоватое выражение, которое Пиппа уже хорошо знает: — Заходи, я серьёзно. Тина подмигивает, взметает руку в жесте прощания и теперь уж точно убегает, шлёпая подошвами ботинок по асфальту, освещаемая пробившим кроны платанов жёлтым солнцем, всё ещё ярким. Пиппа смотрит ей вслед — на подпрыгивающую у бедра сумку, на мельтешащую клетку шотландки под ней, бьющую по ногам, на собранные гармошкой носки на щиколотках — и от всей души желает Тине удачи, успеть на тот самый автобус, а когда та скрывается за поворотом, разворачивается, пересекает улицу и идёт мимо всё ещё припаркованного у обочины старого «Плимута» к знакомому подъезду. Поднимается наверх, открывает ключом дверь и заходит в чужой дом, который теперь её тоже, пусть и ненадолго. Первое время Пиппа стоит у двери, будто ждёт чего-то, слушает тишину, а затем идёт внутрь. Она складывает покупки на кровати, топчется подле неё рассеянно, а потом садится на самый краешек. Замирает. Смотрит на улицу сквозь арку огромного окна, за которым едва заметно покачивается на ветру зелень одного из платанов и всё ещё не верит, что у неё получилось — она вправду справилась. Смогла выбраться из своей скорлупы. Она готова попробовать быть новой собой… Пиппа смотрит на часы — осталось тридцать минут. Пора собираться. Она идёт в ванную, снимает с себя одежду, аккуратно складывает и включает воду. Душ она принимает осторожно, чтобы не испортить усилия, которые были для этого вечера приложены, а затем вытирается полотенцем, точней кутается в него. Оставляя на полу влажные следы, она возвращается в спальню, поначалу в нерешительности застывает, и всё-таки разворачивает покупки. Достаёт вещи бережно, раскладывает их по кровати, а вместе с ними и мелкий пакет, который ей подсунула Тина. В любопытстве Пиппа заглядывает в него… Её лицо невольно освещает улыбка. Ох уж эта Тина! Ткань текуче-гладкая, нежный персик облачён в кружево — такого роскошества Пиппа отродясь не видела. Не носила. А теперь вот может. Что ж, Тина была права — размер точь-в-точь. Тонкая полоса нижнего белья ощущается немного странно, слишком тесно обнимает бёдра и с непривычки Пиппа тянет её то вверх, то вниз, ёрзает, поправляя, но свыкается. Бикини сидят гораздо лучше мальчишеских боксёров — это становится очевидно, когда Пиппа надевает брюки. Их силуэт теперь выглядит иначе, лежит ровно в каждой складке, подчёркивает изгибы — его не портят ни заправленный топ, ни полы рубашки. Последним штрихом становятся балетки: эти простые, почти детские туфли оказываются мягкими и на удивление удобными. Вот теперь она готова. Пиппа подходит к большому зеркалу, смотрит на себя. Она кажется себе чужой — та девушка, которую она видит в отражении, не может быть ею. Но это она, настоящая — самая настоящая. Живая настолько, что страшно, в груди обжигает и дико хорошо, свободно. Пиппа правда это ощущает — свободу. Первый раз в жизни. Не потому, что она шкуру сменила, натянула на себя новую обёртку и лицо раскрасила, а потому, что она себя такой разглядела. Почувствовала. Нашла это в себе, откопала давно схороненное, почти сгинувшее, и согрела, оживила. И теперь стала той, кем быть не надеялась, но в глубине души так хотела… Тишину квартиры разрезает громкий звонок, от которого сердце Пиппы вмиг пускается галопом. А вот и Мэдс. ***