Постоянство Полярной.

Пиппа стоит перед дверью, замерла, не решается что-то сделать — страшно. До жути волнительно. Она сглатывает, даёт себе ещё немного времени — поправляет суетно брюки, оглаживает ладонями пояс, волосы вдоль шеи — глубоко вдыхает и на выдохе, словно с высоты в воду прыгает, а не за дверь взялась, отодвигает ту в сторону. Перед ней Мэдс — улыбающийся своей любимой наглой улыбкой. Как всегда уверенный во всём, что делает. Он и сейчас не изменил себе, остался всё тем же бунтарём, но… изысканным, что ли. Бледно-голубые джинсы, цвета выцветшего летнего неба, сидят на нём, как влитые, и точно так же его торс облегает рубашка — кипенно-белая, расстёгнутая до той самой точки, откуда виден его медальон. Свои тяжёлые ботинки он сменил на другие, что-то типа казаков, со скошенным каблуком и острым мысом, зато по-прежнему чёрные: того же цвета, что и косуха, едва достающая до пояса джинс — длинные кудри на её маслянистой коже отливают на свету контрастным золотом. Улыбка Мэдса меркнет, когда он видит Пиппу. Его взгляд враз остреет, ползёт вниз — по вырезу декольте, проглядывающему сквозь распахнутые полы блузы, по утянутой поясом талии, по ногам до голых щиколоток, — а потом вновь взметается к лицу. Исследует каждую черту, изгиб ресниц, порядок хаоса обрамляющих лицо волос, задерживается на тех, что щекочут скулы и шею, и в итоге цепляется за губы — глянцевые, словно в меду (блеск ощущается на них всё ещё непривычно). Цепляется и застывает, вязнет — Мэдс смотрит на них как-то совсем уж пристально, будто задумал что-то нехорошее, но Пиппе почему-то это ужасно, ужасно нравится… Только сейчас она понимает, как хотела этого — восхищения в его глазах. Того взгляда, которым он окинул её, всё ещё держал — взгляда очарованного прелестью женщины мужчины. Ему не нужно говорить, что она красива — она чувствует себя красивой, видит себя такой в его глазах. И всё же он говорит, но в своей манере: — Вау, — приподнимает он одну бровь — ту самую, рассечённую надвое тонким шрамом. — Знал бы, что ты такая красотка, раньше бы подкатил. И снова расцветает самоуверенной улыбкой. Они стоят друг напротив друга, замерли в странном молчании и, если честно, Пиппа не совсем понимает, что делать. Пригласить его, сказать что-то, или это он должен с ней заговорить?.. Она ведь настоящих свиданиях знает только то, что почерпнула из старых книг и сериалов с фильмами. Мэдс нарушает молчание первым: — Это тебе. Он протягивает руку, которую до того держал за спиной, и в ней оказывается небольшой букет. Пиппа его принимает, рассматривает — там мешанина сиреневых фиалок с жёлтым глазко́м, каких-то белых цветов с широкими лепестками, в мелкий горошек веточек и листьев зелени, в которые это всё завёрнуто. Выглядит букет очень мило, нежно, он Пиппе нравится — да что там, она в восторге. Ей такого в жизни не дарили, а уж то, что сделал это Мэдс… — У нас же всё… по правилам вроде, — поясняет он. Ну да, точно. — Спасибо, — кивает Пиппа, прежде чем наклоняется к цветам, нюхает. — Очень красивые. — Ага. Она крутит в руках туго стянутые бечёвкой стебли, к себе прижимает, а потом отступает в квартиру: — Я поставлю. — Я тут подожду. Пиппа оставляет открытой дверь, а сама направляется на кухню. Там оглядывается и, разумеется, никаких ваз не находит. На поиски нет времени, так что она прикидывает, что можно использовать, пытается засунуть букет в широкий стакан для виски, из которого пил Мэдс, но цветы едва помещаются, заваливаются набок и в итоге Пиппа ставит их в кастрюлю, в которой днём варила макароны, предварительно налив в неё воды. После разберётся. — Готова? Пиппа кивает. Вместе они спускаются вниз, проходят мимо всё там же стоящего старенького «Плимута», чуть поодаль припаркованного «Корвета»… Пиппа невольно замедляет шаг: — А мы?.. — Сегодня не на колёсах, — бросает Мэдс, обернувшись. Пиппа весьма смутно представляет себе передвижения по большому городу, да и саму жизнь в нём — впрочем, не про неё он, так что она гонит лишние мысли прочь и просто следует за Мэдсом, снедаемая волнением и любопытством, пока они идут вдоль дороги, освещённой уже не столь ярким солнцем, проходят салон Лаверн, теперь закрытый, и сворачивают в сторону, противоположную той, куда убежала на автобусную остановку Тина. Здесь Пиппа ни разу не была — кажется, улица вообще ведёт в какой-то тупик, сужается, обрастает кустистой зеленью и низкими домиками с крохотными, порой на пару метров палисадниками, но вдруг заканчивается, упираясь едва заметным проёмом меж глухих кирпичных стен прямо в… — Нам туда? — указывает Пиппа на виднеющуюся воду. — Поменьше вопросов, — говорит впереди идущий Мэдс и ныряет в густую тень проулка. — Просто следуй за мной. Помнится, в прошлые разы из этого ничего хорошего не вышло напоминает Пиппе знакомый голос, но она игнорирует его и выдворяет Фила подальше, покрепче заперев за ним дверь. — Здесь осторожней, — предупреждает Мэдс. Они оказываются на узкой полосе набережной, буквально вырастающей местами из стен домов, и по хлипкой на вид лесенке спускаются на ярус ниже на дощатый настил. Пирс на удивление надёжен, тянется вдоль каменной стены в обе стороны и около него пришвартовано приличное количество судов. Небольшие лодки, катера, прогулочные яхты… — Это то, что я думаю? — спрашивает Пиппа. — Надеюсь, у тебя нет морской болезни. Хочется припомнить родео-быка (после таких финтов никакая качка страшна не будет), но Пиппа благоразумно об этом умалчивает. Лишь коротко отвечает: — Нет. — Вот и отлично. Нам сюда. Мэдс первым подходят к одной из лодок, на боку которой написано «Water taxi». Она необычная, не похожа на простой катер и скорей подошла бы прогулке где-нибудь в болотистой Луизиане — прямоугольного силуэта, с натянутым наверху тентом, выполняющим роль крыши, а внутри лишь один ряд сидений из полированного дерева. Рядом со сходнями стоит пожилой мужчина — загорелый, с почти белой от седины бородой — и курит трубку, как самый настоящий капитан. С Мэдсом он здоровается неспешно, пожав руку. Пыхнув табачным облаком и кивнув, он направляется на лодку, устраивается на корме у руля и достаёт откуда-то снизу не капитанскую фуражку, а самую обычную кепку, пустив под её козырёк ещё одно облако дыма. Мэдс заходит на лодку первым, за ним Пиппа, они устраиваются на сиденьях бок о бок (места мало, но Пиппа вовсе не возражает) и уже тогда мотор запускается и лодка мягко отчаливает от берега. Река здесь широкая, но стоит отплыть дальше, как её русло становится ещё шире, расходится в стороны берегами, вдоль которых поначалу лишь камень набережных, а затем и зелень. Правда, в ней всё равно торчат тут и там муравейники домов, трубы, промышленные сооружения, а где-то в отдалении горящие в закате оранжевым высотки офисных зданий. Впереди маячит один мост, под которым они проплывают, тут же следующий, а вот и что-то типа плотины с небольшим водопадом или точнее перепадом. Его лодка обходит на расстоянии, снова маневрирует — на поверхности торчат круглые островки бетона, а кое-где его длинные полосы, к которым прибились кучами брёвна и остатки деревьев. — Всё нормально? — спрашивает Мэдс, когда катер делает слишком крутой манёвр, чтобы обойти один из таких островков, отчего его вместе с пассажирами качает на бок. И невзначай забрасывает руку на спинку сиденья Пиппы, удерживает вроде как. — Всё хорошо. — Ага, — бросает Мэдс, смотря куда-то вперёд. И руку не убирает. Пиппа очень старается не улыбаться, хотя с этого момента их прогулка становится для неё в разы приятней. Теперь катер идёт ровно и она вновь отвлекается на пейзаж: рассматривает берег, проходящие мимо суда, среди которых есть даже двухэтажные, бело-синюю башню (что-то типа маяка) перед очередным поворотом и тёмную воду, в которой плавает длинная трава, листья, ветки, пучки водорослей… Пиппа запрокидывает голову, когда они снова проплывают под одним из мостов и тут же другим, очень старым, с тяжёлыми деревянными балками, от которых пахнет чем-то резким, мазутным, но в то же время приятным — рельсами, вереницей товарных вагонов, углём, паровозным паром. Мосты, мосты… Они связывают берега, соединяют… Сковывают. Вгрызаются в них стальными опорами, утопают в земле, а затем и мутной воде, что кружит вокруг металла пенным водоворотом, уходящим куда-то вниз, к самому дну. На одной из балок с кругляшами ржавых заклёпок Пиппа замечает слегка потрёпанных мокрых птиц — да уж, приходится выживать пернатым. Наверняка их подкармливают туристы и местные, но это ж не жизнь. Не настоящая для них… Жаль их — жаль отобранной у них свободы, подлинной дикости. Здесь нет ничего дикого. Всё упорядочено, упаковано, подсчитано и продано тебе с фирменной широкой улыбкой. И чего это люди стремятся в большие города? Чего в них хорошего? «Возможности» тут же всплывает в голове заезженное. Пиппа до конца так никогда и не понимала значения этого слова, что же за ним стоит. Все городские, которые приезжали на ранчо, по сути, хотели только одного: уйти в лес, в тишину, в молчание. Сесть на лошадь, разжечь костёр, заснуть под звёздным небом. Приезжали, оставались в глуши на уик-энд, а потом всё равно возвращались в свой закатанный под асфальт мегаполис. Были, кстати, очень вежливы (цивилизованные люди, как-никак), но местных про себя считали деревенщинами — это уж было дураку понятно. Впрочем, местные сами над ними посмеивались, видя, насколько неуклюжими и беспомощными городские оказывались, будучи один на один с природой. Банковскими картами светить, скупая туристическое снаряжение, или новомодными мобилами рисоваться — это они умели. А кинь такого посреди леса и помрёт через пару дней, а то и раньше, если со змеёй или чем крупней повстречается… — Точно не укачало? — спрашивает Мэдс. Елозит по сиденью, удобней на него откидываясь, и руку подгребает ещё чуть ближе. — Точно, — говорит Пиппа, чувствуя, как его пальцы легко задевают где-то за ухом её волосы. Она смотрит в ту же сторону, что и он — на группу каноэ, медленно отплывающую от полосы пляжа, усыпанного рыжим песком. На нём стоит пара машин, будка спасателя, а несколько человек в гидрокостюмах собирают вещи. — Любишь воду? — спрашивает Пиппа. Вместе они наблюдают, как медленно орудуют вёсла то по одну, то по другую сторону от каноэ. — Есть такое, — признаётся Мэдс. — Ты вроде говорил… — Пиппа всё же решается напомнить, — что у океана жил одно время. Мэдс хмурится, типа «когда это?», а потом вспоминает. — А, да. Было дело. — Давно? Он раздумывает как-то слишком долго, прежде чем отвечает: — Давно. Сделав ещё одну длинную паузу, он добавляет: — С матерью ещё. Пиппа чувствует нечто очень хрупкое, что можно сломать одним неосторожным движением, потому как можно аккуратней спрашивает: — А где? Мэдс поправляет назад взлохмаченные ветром волосы: — В Калифорнии. — На волнах катался? Длинные кудри всё равно падают на лицо. — Пробовал. — Здо́рово. Я всегда мечтала. Даже не представляю, каково это. — Мокро, — кидает Мэдс со смешком. — И солёно. Он снова убирает назад волосы и удерживает их рукой, пока смотрит вперёд на бликующую воду. Его взгляд смягчается, становится задумчивым, и он говорит, сузив глаза в прищуре – не злом, а слегка усталом: — Наглотаешься по самое не балуйся, пока хоть чутка стоять на доске сможешь. Пальцы через час уже сморщены, морда сгорела, а в штанах полно песка, после того как пару раз по берегу протащит. А ты всё равно назад в воду идёшь, гребёшь, глотаешь соль эту, ныряешь, выжидаешь иногда чёрт знает сколько волну, прежде чем она опрокинет тебя, как котёнка. И дай бог если парочку за всё время возьмёшь — считай, повезло. А как на берег выйдешь, валишься как подкошенный — сил никаких нет — и только пялишься в небо, пока песок жарит спину. А есть так охота, что кишки к спине прибило. Она смотрит на него — любуется, если так честно — и тихо говорит: — Звучит, как нечто потрясающее. Я б такое на всю жизнь запомнила. Пиппа правда это запомнит — то редкое счастливое воспоминание, которым Мэдс с ней поделился. — А я океана никогда не видела. Правда, о Калифорнии я, как другие, никогда не мечтала — мне… другое нравится. Не жаркое, летнее, а… прохладное, что ли. Как в Орегоне. Или Канаде. На севере, в общем. Мэдс глядит на неё искоса, прищурив один глаз: — Я в Портленде был как-то. — Правда? — М-гм. Там реально круто, хоть кино снимай. — Не думаю, что оно много кому понравится, — вздыхает Пиппа. — Туманы, сумерки, вечная сырость… Все любят Калифорнию. — Ну, переплюнуть «На гребне волны» будет сложно. У неё аж сердце замирает при упоминании: — Смотрел? — А то как же. Один из любимых. — Мой тоже. Она улыбается немного стеснительно, а потом отвлекается на проплывающего неподалёку гребца — в спортивной узкой лодке с вынесенными за борта уключинами, шустро орудующего вёслами и скользящего по поверхности так же быстро, как жук-водомерка. Он обгоняет неспешно идущий по волнам катер и с каждым взмахом вёсел оказывается всё дальше, буквально летит по воде в блестящую бликами полосу ало-оранжевого заката. Солнце совсем низко, уже зацепилось румяным боком за линию горизонта, втиснулось между башнями домов-высоток и Пиппа щурится, невольно откидывается назад, наблюдая за ним. Чувствует затылком руку Мэдса. Она всегда любила закаты больше, чем рассветы. Было в этом нечто особенное — в моменте расставания, прощании. Что-то сокровенное, оголённо-острое и очень красивое. Красота разрушения, угасания… Потери… Когда граница земли глотает солнце и на небе остаётся лишь его отсвет, лодка меняет направление, постепенно приближается к густо заросшему деревьями берегу. Сквозь них мало что видно, кроме небольшого пирса, на котором ни одной живой души. Лодка проезжает боком об одну из его опор, постепенно тормозит и пока капитан только собирается опустить сходни, Мэдс уже на корме. Он разглядывает причал, ждёт пару секунд и спрыгивает на него, ловко приземляясь и оборачиваясь к Пиппе, приглашая кивком. Она сомневается и тогда он протягивает ей руку, для верности уперевшись мысом ботинка в один из деревянных столбов. Пиппа смотрит сверху (что так непривычно) в его запрокинутое лицо, на его большую ладонь, раскрытую ей навстречу, и больше не сомневается — берётся за неё, сжимает… И оказывается в руках Мэдса. Он потянул её на себя, подхватил, как маленькую, и буквально переставил с места на место. — Спасибо, — говорит она очень тихо, всё ещё сжимая его плечи, за которые инстинктивно ухватилась. — Не за что. Его голос негромкий, спокойный — полная противоположность того, что Пиппа видит в его глазах. Что сама чувствует. — Нам сюда, — отпускает он её и снова идёт вперёд, указывая дорогу. Они поднимаются на берег — и всё равно остаются где-то над водой, потому что место, в котором они оказываются, пройдя по каменистой тропинке между зарослями дубов и крупнолистых клёнов, частично выстроено на сваях. Этакий плавучий, или полуплавучий домик из дерева и стекла, с выкрашенными в белое проёмами окон-дверей и просторной верандой, заставленной столиками с большущими зонтиками, сейчас закрытыми. Под треугольником крыши висят светильники, кашпо с кустистыми растениями, кое-где цветущими, а между ними натянуты шнуры с лампочками, которые загораются именно в этот момент, будто Пиппу с Мэдсом и ждали. — Здесь красиво, — оглядывается она. — Нравится? Она спешно кивает: — Да. — Хорошо. Они проходят, усаживаются за один из столиков, при этом Мэдс галантно отодвигает для Пиппы стул. — Какая обходительность, — замечает она. — Считай меня старомодным. Его-то? — Ну разумеется. Пиппа улыбается про себя, пока раскрывает поданное ей меню. Рассматривает его, а сама думает — интересно, что заказывают на первом свидании? Может, есть какие-то правила на этот счёт? Помнится, в баре девушки были в восторге от самой дорогой выпивки, которую заказывал Мэдс — может, ей тоже нужно выбрать что-то такое? Хотя больше есть хотелось: она толком не пообедала, а потом и подавно ничего не могла в себя впихнуть от волнения… — Голодная? — спрашивает Мэдс, стаскивая с плеч куртку и вешая её на спинку стула. И тут же упреждает: — Только честно. Пиппа признаётся: — Немного. — А я много, — садится он за стол с противоположной стороны. — Не против, если сам закажу? Просто я местную кухню знаю, но если ты… — Нет-нет, так даже лучше. Я ем всё. Мэдс согласно кивает, а потом подзывает официанта. Они остаются в ожидании заказа и между ними воцаряется тишина. Неожиданно она неловкая — Пиппа чувствует её, причём с обеих сторон, не только собственное стеснение. Чтобы как-то скрасить её она снова берёт в руки меню, перечитывает, а потом оглядывается, рассматривая зал ресторана и погружённую в постепенно густеющие сумерки веранду, Мэдс тем временем поправляет манжеты рубашки, тянет рукава выше, а потом и вовсе их расстёгивает, закатывает по одному до локтя (кажется, это у него привычка). Кладёт ладонь на стол, барабанит по нему пальцами и тоже оглядывается, будто оценивает окружающее. — Ну, — прочищает он горло. — Как тебе здесь? — Хорошо. Красиво, — кивает Пиппа и, замявшись, уточняет: — но я это уже говорила. — А, да. Точно. Говорила. Они снова молчат. Мэдс продолжает постукивать пальцами по столу — так же, как по оплётке руля своего «Корвета», когда сосредоточен на чём-то или раздражён… — Наконец-то! Он встречает подошедшего официанта с явным облегчением. Тот принёс с собой узкие фужеры и бутылку шампанского в ведёрке, но не открывает её, снова уходит, а когда возвращается ставит на стол свечи — и тут же их поджигает. Только сейчас он открывает бутылку с характерным хлопком, разливает её содержимое и удаляется, многозначительно напоследок улыбнувшись. Мэдс немедля сгребает бокал, провозглашая: — За встречу!.. Ну или как там… Пиппа аккуратно берёт тонкую стеклянную ножку. — Ты же шампанское любишь? — приподнимает Мэдс брови и добавляет: — Все девушки его любят. — Наверно. — Наверно? Его брови взлетают ещё выше, и чтобы прояснить Пиппа произносит: — Я никогда не пила его. — Серьёзно? Она конфузится, спотыкаясь на каждом слове: — Я… Фил… мы не… — Ясно, — припечатывает Мэдс, причём ногой — Пиппа чувствует, как стучит по полу мыс его ботинка. — Ну вот и попробуешь. Мэдс шумно выдыхает, подаётся было вперёд, чтобы чокнуться, но в итоге лишь приподнимает бокал, а потом опрокидывает его в себя одним махом и резко ставит на стол. Пиппа тем временем осторожно отпивает прохладный, колющий губы и язык напиток — вкусно. Сладко и шипяще, только сразу в голову бьёт — но то, наверное, потому что она почти ничего не ела. Мэдс тем временем подливает себе ещё, не рассчитывает, и пена поднимается слишком высоко, сползает по краю бокала, падает на скатерть, но в тот момент его содержимое уже оказывается в желудке Мэдса. Определённо ему не совсем комфортно во всём происходящем, хотя Пиппе казалось, что тут (в смысле, флирте и вопросах соблазнения любого рода) он как рыба в воде… Её осеняет очевидное. И на душе сразу гораздо легче становится. — Я думала, только мне будет непривычно. — Что? — Всё это. Мэдс откидывается назад, опирается плечами о высокую спинку сиденья, пальцами крутит стекло, а взглядом ведёт по початой бутылке и романтично горящим на столе свечам: — Если ты про ресторан, ужин… — Я про свидание. Которое настоящее. Он молчит, смотрит на неё, слегка сузив глаза, а потом усмехается: — Подловила. — Ты сам сказал. Похоже, его признания в баре ему аукнутся ещё не раз — а не надо было тогда откровенничать с Филом направо и налево. И всё же Мэдс возмущается: — Не тебе! И тут же сетует, мотнув головой, откинув назад волосы: — Блин, это несправедливо!.. Я ведь тогда не с тобой говорил, я ж ведь думал, что ты… — он загребает пятернёй кудри ото лба до затылка и там его конфузливо потирает: — Чёрт, нам никак не избежать этой темы, да? Думать о том, что Фил не будет присутствовать между ними третьим было бы наивным. — Всё в порядке, — мягко улыбается Пиппа. — Всё нормально. — Ага, как же, — фыркает Мэдс. — Тот, кто отродясь ни с кем не встречался теперь на свидании с… — он взмахивает над столом рукой, делая ею неопределённый жест, а потом выдаёт: — двумя сразу. — А почему? В смысле, не встречался. — Потому что… — он запинается, хмурится, будто впервые о таком задумался, а потом отвечает: — Не знаю… — Я понимаю. — Правда, что ль? — Мэдс не столько удивлён, сколько полон скепсиса. Так и есть — она понимает. И пытается объяснить: —Фил… то есть я, он… всегда легко знакомился с девчонками. Когда нужно было… ну, чтобы никто не догадался, — она сникает, отводит взгляд и, кажется, краснеет. Копит силы, прежде чем сказать, по её мнению, не очень хорошее: — Он легко цеплял их, находил с ними общий язык — всё потому, что относился к ним, как к чему-то… ненастоящему. А когда оно ненастоящее, то не может тебя задеть, не ранит, ты отпустишь в любой момент. — Пиппа с трудом подбирает слова, пытаясь выразить то, что чувствовала, будучи мальчиком. Что ей приходилось делать, чтобы остаться им. — Когда понарошку, то всё можно, не так важно. Никто тебя не достанет. Ничего тебе за это не будет. Мэдс смотрит на неё теперь по-другому. И всё молчит, лишь крутит пальцами бокал от шампанского, который смотрится в них как-то гротескно. — Кажется, я не очень верно выразилась… — Да нет, — перебивает он её. — Верно. Ей от этого странно приятно становится, внутри возникает стойкое тёплое чувство единения, даже близости. Немного неловко удерживая тонкий фужер, Пиппа говорит чистосердечно: — И чтобы ты знал — мне очень нравится свидание. Ты очень здорово всё придумал. Поначалу Мэдс держит серьёзную мину, чутка высокомерную даже, а потом хмыкает, выдав короткую усмешку. Его взгляд обводит пространство мягко освещённого зала, белые скатерти, цветы, огоньки под крышей и те, что танцуют в подсвечниках на столе, и вдруг признаётся: — Если честно, я тут первый раз. Мне это место Диг подсказал. Ну и… вообще всё. Лодку, прогулку эту, ужин. Шампанское, чтоб его. Он вновь усмехается, когда ставит пустой бокал обратно на стол. Да уж, оказывается и впрямь «в чувствах и всём таком» Диг сечёт будь здоров. — А как ты ему это… — О, даже не спрашивай! — фыркает Мэдс. — Еле отвязался от расспросов, вцепился в меня, как клещ. — Он такой, — улыбается Пиппа, вспоминая вечно всклокоченного суетного ирландца. После этого всё как-то легче между ними становится, проще — а тут ещё очень вовремя приносят заказ. Пиппа чувствует, насколько голодна, но стесняется начать первой, однако, когда Мэдс её опережает, с аппетитом приступает к запечённой с лимоном рыбе. В той же тарелке лежат томаты с кисловатым соусом и тягучим сыром, а в соседней что-то типа вафель из картофеля с разноцветными листьями салата и кусочками мяса. Всё горячее, ароматное, истекающее соком и запахом специй. Насыщенное, пряное, богатое вкусом… — Как же вкусно! — не может удержаться Пиппа. Мэдс согласно мычит, расправляясь с розоватым куском лосося: — М-гм. — Диг и впрямь знает толк в… том, как всё устроить. — Это точно. По нему так не скажешь, но девчонки его всегда любили — за это, наверно. — Охотно верю. Мэдс берёт бутыль, подливает Пиппе и себе и на этот раз они чокаются. — Ничё так лабуда, — признаёт он, скривившись, когда опустошает свой бокал вполовину. Пиппа раскрывает глаза шире: — Только не говори, что тоже его не… — Ага, только этим между мордобоями и занимался. Она усмехается и качает головой: — Да уж. Наверно… то есть точно — мы странные. — Ага, та ещё парочка. Последнее слово толкается в груди теплом, пока Мэдс завершает: — И пофиг. Он тянется к Пиппе, провозглашая тост. Стекло сталкивается, звенит. Сейчас всё непринуждённей, нет того безумного волнения, которое захлёстывало Пиппу ещё совсем недавно, и это приятно, ей в этом очень уютно, так что она совсем расслабляется. Залихватски допивает из своего бокала, небрежно цепляет последний томат с тарелки, собираясь им полакомиться… — Ой!.. Вот же растяпа! Тот срывается, плюхается обратно, взрывается красным и капли падают на полы её блузы. Не успевает она что-либо предпринять помимо того, чтобы огорчиться, как Мэдс уже сообразил, спрашивает проходящего мимо официанта: — А где у вас?.. — По коридору прямо и направо, — понимает тот сразу о чём речь. — Я мигом, — отодвигает Пиппа стул. Она встаёт из-за стола, идёт в указанную сторону и находит дверь с характерной табличкой. Внутри места немного, лишь пара кабинок и фаянсовый умывальник с большим зеркалом, но чисто и уютно, почти как дома — не холод сплошной плитки, а тепло дерева, незаметные сразу так детали: старого образца мыльницы, плетёные подставки под разные мелочи, цветы в мелких вазах, ряд мини-полотенец на всё ещё неуловимо пахнущей сосной полке. Одно из таких Пиппа берёт, смачивает в воде и только тогда осторожно расстёгивает и стаскивает блузу, после чего пробует стереть испачканное. Вроде получается, что её радует — не потому, что это дорогая вещь, а потому что это её первая вещь, а такое всегда сердцу дорого. Пиппа почти закончила, когда раздаётся стук в дверь. Спустя пару секунд после приглашающего «войдите» та открывается. На пороге возникает Мэдс — держит что-то в руке, совсем мелкое, собирается заговорить, но тут замечает Пиппу и замолкает на полуслове. Стоит позади (она видит его в зеркале перед собой), смотрит на неё как-то слишком долго, прежде чем произносит с нехарактерной для него запинкой: — Я тут тебе… это… соль принёс. Сказали, поможет. Он стоит у двери ещё пару секунд, будто раздумывает войти ли, а потом как-то слишком медленно двигается по тесному пространству — шаг, другой — и аккуратно ставит солонку на умывальник. — Спасибо, — благодарит Пиппа. И только сейчас до неё доходит, в каком она положении. Продолжая чистить ткань, смотрит она меж тем на застывшего позади Мэдса — на его отражение в зеркале перед собой, которое крайне заинтересовано её голой спиной и плечами, прикрытыми лишь узкими бретелями топа. Пиппе неловко, стыдливо, возмутительно голо, но… ещё больше ей приятно оттого, как смотрит на неё Мэдс. — Я говорил тебе, что ты сегодня отпадно выглядишь? — произносит он как-то отстранённо, гораздо ниже, смещая взгляд на шею и проступающие позвонки. От такого под ногами зыбко становится, а голос истончается: — Говорил. — Глаз не отвести. Он и вправду скользит ими то вверх, то вниз, ведёт по голой коже со странным вниманием и с Пиппой это делает какие-то невообразимые вещи — её бросает в жар, потом в холод, потом ей снова становится так горячо, будто лихорадкой за секунду накрыло, но этот жар удивительно приятный, желанный. Его хочется ещё, хочется чего-то такого, чтоб распалило сильней — и это происходит, когда Мэдс совсем легонько проводит тыльной стороной пальцев от её плеча до лопатки рядом с атласной бретелькой. — Очень это всё на тебе… идёт. Тебе идёт. Пиппа не может ничего сказать, да и сделать — её руки замерли. Она вся замерла, как олень в свете фар, и может только наблюдать, как медленно Мэдс склоняется к ней, куда-то к вихрам волос на макушке, вбирает в себя над ними воздух и тут же отдаёт его в затылок горячей волной, которая шевелит короткие пряди, щекочет их, достаёт до самых плеч, их касается… А потом он сам касается Пиппы. Мэдс не целует, просто пробует ртом её кожу — забирает с неё тепло, запах, вспыхнувшие мурашки. Вбирает их, когда ведёт губами дальше — выглаживает сбоку шею, верх спины, спускается ими ниже, как вот только что пальцами… Тонюсенькая бретелька, до того удерживаемая на косточке плеча, падает. Этот крохотный, едва заметный для кого-то акт обнажения для Мэдса значим. Он его преображает: выдох, отданный им в линию шеи Пиппы уже иной — тяжёлый. Скорей животный, чем человеческий — готовый к рывку, к охоте. Такой, что самое время бежать, искать укрытие, но Пиппе… Ей невыносимо хочется быть настигнутой. Поверженной. Это так странно — быть… слабой. Позволять себе такой быть. Не бежать, не прятаться в Фила, не прикрываться им, как щитом. Не ставить его на передовую, а самой остаться в тени, закрыв глаза, уши, испуганно притаившись. Таиться больше не получалось. Не хотелось — не с Мэдсом. Рядом с ним хотелось другого — остаться, отпустить страх… соприкоснуться. Перестать быть в ожидании боли, нового удара — хотя, зная Мэдса, это было со всех сторон сущим бредом. С таким нельзя расслабляться, нельзя снимать защиты — иначе за глотку возьмёт, переломит… Всё правда. И в то же время не она — штука в том, что ты выберешь. А Пиппа свой выбор сделала. Ей было не просто хорошо от его жажды — она ею упивалась. То, насколько он был близок со своим нутром, со своими желаниями, насколько им откликался, в то время как она была приучена давить их в себе, гнать прочь, покоряло её полностью. Завораживало, подталкивало к самому краю. Он — всё то, что она себе не позволяла, не разрешала, о чём предпочитала забыть. И принять это, пустить — подпустить его к себе — было чем-то упоительным, пьянящим до головокружения… — Ладно, — вдруг рубит Мэдс. Порывисто отстраняется, смотрит в сторону, а лица не видно — закрыли волосы. — Не буду тебе мешать. Он отворачивается, в те же два шага сокращает расстояние до двери и скрывается за ней, мягко за собой прикрыв. Пиппа будто на поверхность выныривает, просыпается от тягуче-сладкого сна. Очень медленно сморгнув его остатки, ватной рукой она тянется к соли и машинально трёт ею и так чистую ткань. Делает это слишком долго, прежде чем окончательно приходит в себя. И всё равно чувство нереальности происходящего не покидает её, пока она прополаскивает, разглаживает, высушивает под струей тёплого воздуха блузу — и вновь её надевает, на этот раз подвязав полы. Пригладив причёску и отерев ладони, ещё немного постояв в нерешительности, она возвращается обратно за столик. Мэдс ведёт себя, как ни в чём не бывало, разливает по бокалам то, что в бутылке осталось и предлагает заказать ещё что-нибудь, но Пиппа отказывается. Глоток за глотком она пьёт колкое, но такое вкусное шампанское, наслаждается им и… вообще всем — окружившей их темнотой, мелким по сравнению с ней островком света, в котором они с Мэдсом укрылись, шумом листвы заглядывающих на веранду деревьев, землистым запахом с реки и нагретой за день зелени, ленивым ветерком, что приносит с собой прохладу, всегда сопутствующую воде… Играет какая-то тихая музыка, Sade вроде, ресторан почти пуст, а они всё болтают о чём-то незначительном. Мэдс вспоминает разное, рассказывает всякое пустячное, пока Пиппа наблюдает за ним — как он жестикулирует, одним движеньем головы откидывает норовисто волосы, ведёт плечами, потирает ладонью шею. Как двигается золотистый отсвет огня по его лицу, мерцает бликами на медальоне и как отражается уже в глазах Мэдса, дрожит в них солнцами пламенных близнецов… Пиппа думает, что влюблена в него без оглядки. Что отдала бы всё на свете, лишь бы остаться здесь навсегда… — Ну что, пора обратно? — возвращают её в реальность. Им действительно пора. По каменистой тропинке они неторопливо идут вниз, удаляются от охваченного огнями плавучего дома, ныряют в темноту тесно растущих дубов и клёнов, но выныривают вновь на свет, когда доходят до пирса. Там их ждёт всё тот же капитан, он всё так же курит и неспешно выруливает на гладь реки, направляя лодку против течения. Сейчас она окружена темнотой, город светится где-то там за деревьями, но вскоре подступает ближе слепящими прожекторами старых мостов и яркостью фонарей новых, подпорки которых ими густо усеяны, как и линии поддерживающих их тросов. Света слишком много, он едва даёт рассмотреть небо — гнутый серп луны на нём едва различим, а уж звёзды совсем попрятались, видны лишь некоторые. Пиппа успевает рассмотреть Большую Медведицу, прежде чем лодка поворачивает и оказывается среди такого количества огней, что небо становится совсем блёклым. В этот раз они причаливают в другом месте. — Ты же не против пройтись? — запоздало спрашивает Мэдс. — Вовсе нет. — Здесь недалеко, посмотрим немного город. — Я с удовольствием. Сойдя с лодки, они поднимаются на широкую набережную. Тут полно прохожих, туристов, парочек. А они с Мэдсом вроде как одни из них — самые что ни на есть обычные люди. Нормальные. Просто идут, разглядывая город, просто проводят вместе время — и Пиппу снова ноюще колет в сердце это проклятое слово, но она тотчас же отмахивается от него, отгоняет. Сосредотачивается на том, что есть у неё сейчас — украдкой смотрит на Мэдса, что вышагивает рядом, засунув руки в карманы джинс, натянув плечами чёрную кожу куртки. Спокойного, немногословного. — Нам сюда, — кивает он в сторону. Кажется, совсем скоро их вечер подойдёт к концу. Они сворачивают на одну из улиц, узкую и совсем немноголюдную, оставляют реку позади и теперь поднимаются куда-то вверх — что значит, ближе к дому. Здесь сплошь нехоженое, старое: камни мостовой, полузаброшенные подъезды домов, магазины с потрёпанными витринами, сейчас закрытые, несколько пустых кафе на пару столиков, а за углом… — Ух ты! — замирает Пиппа. — Чего? Она смотрит на заставленный, а местами буквально заваленный разного рода вещами тупик, освещённый лампами торчащих прямо из стен фонарей, в котором бродит не так уж много народу, зато весьма колоритного вида. Блошиный рынок. — Пойдём туда? — спрашивает Пиппа с энтузиазмом. Мэдс его не разделяет, но соглашается, пожав плечом: — Ну, если хочешь… — Хочу! — отчего-то уверенно говорит Пиппа и устремляется в ту сторону. Она и сама не знает, что так влечёт её сюда. Пройдя под каменной аркой между домами, Пиппа оказывается в пространстве, поделённом на ряды с узкими дорожками между ними, и выбирает начать с крайней. Идёт слишком медленно, потому что рассматривает по пути всё подряд, почти каждую хранящуюся здесь вещь — какие-то лежат на стендах или хлипких столах, какие-то висят в ряд на вешалках, а то и на растянутой проволоке, а некоторые уложены на покрывалах и цветастых (времён хиппи, наверно) ковриках прямо на земле. Тут куча всего: посуда, одежда, украшения, лампы, рядами виниловые пластинки в кое-где рваных по ребру конвертах, книги… Пиппа наклоняется и забирает из стопки одну. Она какого-то французского писателя, с потрёпанной донельзя жёлтой обложкой, на которой едва видны два мальчика-бродячих музыканта, но когда Пиппа открывает её, то видит на первой странице прописанное чернилами с ошибкой (а может и нет) «Дорогому Коти», рядом нарисованная кошачья лапка, размытая клякса и дата… ого, больше полувека назад. Когда-то это был подарок для кого-то очень дорогого. Интересно, этот человек ещё жив?.. Пиппа бережно закрывает книгу и кладёт её на место. Она двигается дальше, разглядывая выставленные на продажу вещи: зеркало в металлическом обрамлении с потёртой по краям патиной, старая пудреница в виде раковины, шкатулка из тёмного дерева, керамический гном со сколом на ботинке, бусы из жёлтых камней, кусок янтаря с застывшей в нём стрекозой, а у стены за висящей в ряд одеждой притаился старый детский велосипед — наверняка для кого-то он был мечтой, долгожданным подарком, памятью о чём-то волшебном, ведь всё в детстве кажется волшебством… Это место полнится ими — воспоминаниями. Каждая вещь хранит в себе прошлое, чью-то историю, возможно — тайну. Когда-то для кого-то это было частью собственного мира, семейной истории, а теперь люди, которые не видят в этих предметах ничего особенного, отдают их за бесценок, не понимая того значения, загадки и самой хронологии времени, которые в них заключены… Пиппе приходит в голову мысль — интересно, а где оказались мамины вещи? Возможно, они лежат так же где-нибудь на земле, и кто-то вроде неё берёт их в руки, рассматривает, прикидывает, взять ли, на самом деле не понимая, какое же это сокровище. Пиппа отдала бы очень многое, чтобы получить назад хоть что-то. Хотя бы крупицу прошлого. Ведь это крайне важно — хранить семейную историю, касаться её время от времени. Жаль, что у Пиппы от неё совсем ничего не осталось, что она оказалась оторванной от своих корней. Впрочем, она помнила и другое — если древо подрублено, всегда можно взять росток и вырастить новое… Когда она цепляет взглядом ряд выставленной одежды, то застывает на месте. — Что такое? — спрашивает за спиной Мэдс. Кажется, она пялилась слишком долго. — Платье… — говорит она с пережитой когда-то грустью. — Я мечтала о таком, когда была маленькой. Мэдс переводит взгляд с неё на платье из фатина с пышной юбкой и атласной лентой на талии, в котором либо балет танцевать, либо чаепитие принцесс устраивать, потом опять на Пиппу, а после вопрошает совершенно невозмутимо: — Ну так чего ждёшь? Она смотрит непонимающе и он уточняет: — Примерь. — Это глупо, — вырывается из неё тотчас же, а сердце начинает толкаться чаще. — Вовсе нет. И от того, как Мэдс говорит это — будто ей можно всё, стоить только захотеть, будто в этом нет ничего такого — дверь навсегда закрытой комнаты желаний приоткрывается. В первый, на самом деле, раз. — Я буду выглядеть глупо, — повторяет Пиппа, но уже совсем неуверенно. — И что?.. Кому какое дело? А ведь и правда… — Ты ведь хочешь. Так сделай. Вот что в Мэдсе её цепляет больше всего — рядом с ним ей кажется, будто нет ничего невозможного. И вот оно у неё в руках — почти такое же, как в витрине много лет назад, только слегка помятое и белый не такой кипенный, стал сероватым — ну да не беда. Ведь дело-то не в этом. Так что Пиппа заходит в импровизированную примерочную (точней за штору, натянутую на проволоке), стоя на обычной картонке снимает с себя одежду и со странным трепетом надевает платье. Оно немного большевато, молния идёт туго, заедает, а фатин местами в зацепках, но ощущается почему-то особенным. Не модным, не красивым… Совершенным. Воплощением чего-то правильного только для тебя. Пиппа долго не решается, ждёт, а потом всё-таки отодвигает штору — с волнением, предвкушением, почти смятением. Наверно, именно это чувствуют все девушки перед балом — хотя откуда ей знать? У неё такого никогда не было. Не было возможности, платья… парня, который бы ждал. Её никто никогда не ждал. Её вообще не было — все видели только нелюдимого злого мальчика, которым пришлось стать, чтобы выжить. А мальчики не хотят платья. Не хотят чувствовать, плакать, быть уязвимыми. Им нужно только одно — сила. Твёрдость и крепкая броня. Потому что без брони ты — мишень. Пиппа смотрит в такое же старое, как и всё здесь, зеркало. Платье сидит по размеру, юбка тоже, открывает лодыжки, взмывает вокруг ног белым облаком, но думает Пиппа совсем о другом. У неё сейчас очень странное двоякое чувство — в отражении, что смотрит на неё, она видит себя маленькой и в то же время большой, уже взрослой. Наконец-то получившей то, в чём когда-то отчаянно нуждалась — и только теперь осознающей, как же это было важно. Как важно ребёнку получить в своё время ему причитающееся, сущую мелочь — например, ей это дурацкое платье. Ведь когда мы не получаем — игрушечный домик, солдатиков, мишку в кровать, любовь, заботу — мы вынуждены навсегда хранить в себе эту тоску. Так странно понимать, насколько твоё прошлое тобой правит… Пиппа говорит едва слышно, зачарованная откровением момента: — Никогда бы не подумала, что стану принцессой. — Не, — раздаётся рядом низкий голос Мэдса. Он щурится, склоняет голову набок, прикидывает, прежде чем выдаёт: — Чего-то не хватает. Погоди. Он отходит, шерстит по рядам, с удивительным усердием копается в сложенном на них добре, а потом с довольством приносит добытое: — На. На голову Пиппы водружается самая настоящая тиара — то есть, игрушечная, совсем детская, из потёртого на дужках серебристого пластика, зато по-прежнему блестящая вправленными в неё камушками, что искрят под искусственным светом уличного фонаря. — Вот теперь как надо, — говорит Мэдс горделиво. Пиипа поднимает на него глаза и только хлопает ими. — Какая принцесса без тиары? — выдаёт он абсолютно серьёзно. Она в ответ смеётся, пока поправляет ту на голове, а Мэдс ей помогает, глубже запихивает в копну волос. — Ну пошли, — кивает он, двигая в сторону выхода. — В смысле? — теряется она. — А как же… — Это всё твоё. Она теряется ещё больше: — Моё? — Ну да. Ты же хотела это платье? — Когда мне было девять… — Какая разница? — пожимает Мэдс плечом. — Я уже за него заплатил. Пиппу словно ударяет что-то в грудь. Что-то светлое, дрожаще живое, исполненное благодарности. — Зачем? — Затем, что ты его хотела, — отвечает он, как само собой разумеющееся. Будто это не такое уж серьёзное дело — отдать ей в руки её заветную мечту. — Ты… ты правда купил его для меня? Она так растрогана, что горло сжимает, хотя сказать хочется много, очень много, вот только не хватает слов, сил, в груди стеснено и давит, но не болью, а чем-то новорождённым — хорошим, счастливым, — а плакать почему-то всё равно хочется, настолько оно переполняет. Кажется, Мэдс замечает, насколько она растеряна и оттого сам слегка теряется. — Господи, оно стоит пару баксов, — бурчит он, отводя глаза. Разворачивается и идёт с рынка прочь, а Пиппе не остаётся ничего иного, как схватить свои вещи и последовать за ним. Ровно с той же целеустремлённостью Мэдс продолжает идти вверх по улице, поднимается выше, вынуждает Пиппу ускорить шаг, не отставать. Минует один перекрёсток, а на втором, пропуская проезжающую мимо вереницу авто, замечает, когда оборачивается к ней, стоящей рядом: — Замёрзла, что ль? — Нет, — улыбается она почему-то виновато, потирая свободной рукой голое плечо. А потом признаётся под пристальным взглядом: — Немного. Мэдс молча стягивает кожанку и накидывает Пиппе на плечи. Та ощущается тяжёлой, собой укрывающей, надёжной. Не бронёй, а чем-то оберегающим. Опорой, которая была так нужна, которой так не хватало… Всякое в голове придумывается, когда ты влюблён. Теперь Мэдс сбавляет шаг, не спешит: они проходят ещё один перекрёсток, сворачивают за угол и совсем уж неторопливо бредут по охваченной темнотой улице — под раскидистыми, мудро взирающими сверху старыми платанами, мимо спрятавшихся меж их зелени городских фонарей — Мэдс, засунув свои большие руки в карманы тесных джинс, попирая ботинками брусчатку мостовой, а Пиппа рядом в фатиновом платье с барахолки за пару долларов, игрушечной тиаре принцессы в вихрастых волосах и накинутой на голые плечи тяжёлой кожанке Мэдса. А вот и старый «Плимут» и знакомая дверь. Наверх лифт поднимается, скрипя механизмом — кажется, он скоро снова сломается. — Ну что, — говорит Мэдс, когда они доходят до двери. — Вроде как неплохо прошло. — Он шагает всё медленней, тормозит, оказывается позади. — Проводил тебя, вернул в целости и сохранности. Всё честь по чести. Мэдс останавливается и Пиппа разворачивается к нему лицом, а к двери спиной. — Мне всё очень понравилось, — говорит она. — Это хорошо. Он кивает, вынимает руки из карманов и укладывает на бёдра: — Я так и хотел. Чтобы понравилось. Он замолкает, постукивает пальцами по швам и возникает тишина, которая кажется очень густой, насыщенной чем-то предвкушающим и томким — по крайней мере, со стороны Пиппы точно. — Было здорово, — она нарушает её просто, чтобы что-то сказать. — Точно. Мэдс кивает в согласии, приподнимает и ставит обратно мыс ботинка, припечатывая им бетон, переминается с ноги на ногу и, пока трёт ладонями по светло-голубым джинсам, произносит: — Тебе, наверно, пора. Пиппа понятия не имеет, как оно там всё по правилам должно быть, но Мэдс однозначно поболе неё во всём этом разбирается, так что кивает, за ним повторяя: — Наверно. Он же почему-то дёргает крыльями носа — как бывает, когда он зол или напряжён — смотрит вниз на свои ботинки, которыми давит пол, и говорит в этот раз не столь уверенно: — Ну, то есть, если ты не хочешь… — Что? — вырывается из неё. Мэдс поднимает взгляд, глядит внимательно, как-то даже слишком, пока рассеянным жестом берётся за подкатанный рукав у локтя, всё тянет его пальцами, потирает — и тут выдаёт: — Думаю, удачное свидание должно заканчиваться соответственно. Он не оставляет в покое злосчастный рукав, выпрямляется, смотрит сверху из-под упавшей на лоб кудрявой пряди и становится каким-то совсем юным, утратившим то, что делает нас взрослыми слишком рано, когда предлагает вроде как обыденно: — Поцелуемся? Пиппу окатывает горячим. — Это… я должна решить? — Не знаю, — пожимает он плечами. — Я вот тебя спрашиваю. Она тяжело сглатывает, цепляет пальцами змейку на чёрной масляной коже и задаёт свой вопрос, очень страшный на самом деле: — А ты? — Что? — Хочешь? Пиппа уточняет очень робко: — Поцеловаться со мной. Мэдс смотрит на неё — да так, что в животе ухает — и говорит как-то совсем тихо, низко: — Хочу. — Тогда давай. Они стоят какое-то время друг против друга, и Пиппа делает ход первой — храбро шагает Мэдсу навстречу. Поднимает лицо вверх — вытягивается, точно цыплёнок — снизу-вверх на него смотрит. Мэдс смотрит в ответ, сдержанный какой-то, даже холодный и от этого как-то немножко разочаровательно, но тут он начинает склоняться к ней и Пиппа вообще обо всём забывает. Ждёт, волнуется ужасно (не умеет она это всё, тот единственный поцелуй в подворотне не в счёт) и оттого закрывает глаза, отдаваясь чужой воле — будь что будет. Поначалу ничего не происходит, она стоит одна в темноте, но та вдруг отступает — уступает теплу, которое Пиппы касается: Мэдс прижимается к её губам своими и делает это непривычно осторожно, без давления. Почти невесомо. Она ожидала другого, если честно, но так тоже хорошо — очень хорошо, прямо замечательно. Долгожданно, томливо, сладко. Губы Мэдса отдают почти выветрившимся шампанским, совсем немного табаком, терпким цитрусовым, но больше сладостью — такой, которой всё мало, которой хочется больше, больше… Мэдс разрывает поцелуй, в последний момент едва задев нижней губой её верхнюю. — Ну всё, — бросает он хрипло. — Иди. Пиппа медленно открывает глаза, смаргивает, держится ими за синь его: — Се… сейчас? — М-гм. — Ла… ладно. Она нащупывает ослабевшей рукой дверь, тянет её, толкает, и та поддаётся. — Пока. — По…ка, — она всё смотрит на него, а сама постепенно пятится в пустое пространство позади. Дверь едет слишком медленно, постепенно скрывает за собой Мэдса и когда закрывается окончательно Пиппа ждёт какие-то секунды, слушает накатившую тишину, и тут зажмуривается — крепко-крепко. Стоит так, затаив невольно дыхание, а на выдохе срывается: крутится на месте волчком, отчего фатин взвивается вокруг ног пышным облаком, и сразу же обмякает — привалившись к стене спиной в каком-то бессилии, эйфории — кажется, всё её тело стало облачком, совсем невесомым. Улыбается во весь рот и вздыхает совершенно счастливо — боже, столько ощущения счастья на один момент времени у неё в жизни не было! Она замерла так, притихла… Как вдруг вскидывается, разворачиваясь лицом к двери. Прикладывает к ней очень осторожно ладони, затем ухо — припадает, прислушиваясь. А потом зовёт неуверенно: — Мэдс… В следующий раз она делает это громче: — Мэдс! В ответ тишина и Пиппа вопрошает слегка испуганно: — Ты ещё здесь? По ту сторону по-прежнему тихо и тогда она хватается за дверь, резко дёргает… Мэдс на том же месте: стоит у порога, упёрся рукой в косяк и усмехается исподлобья — остро так, в своей манере: — Да куда ж я денусь. И сразу меняется — в его взгляде, в нём самом проявляется некая тяжесть, густая сила. Он гасит усмешку, шальное веселье утекает с его черт и ему на смену приходит обманчиво ровное, почти безмятежное — как затишье перед пришедшей, готовой низвергнуть всю свою ярость бурей: — Пустишь? Ну вот что за глупый… Она давно это сделала. Дверь толкается, бьёт о стену, едет обратно откатом, а Мэдс уже внутри — метнулся к Пиппе, схватил, сграбастал — так жадно, будто хотел собой объять. Склонился, нашёл рот, накрыл, зацеловал — а ей только того и надо было. Она отвечает ему со страстью, голодом, с той жаждой, которую носила в себе по ощущениям давно, очень давно — наверное, лет так тысячу. Эта жажда такая, что вынуждает делать безрассудное, хотеть безумного, подчас нехорошего — и не видеть в этом совершенно ничего плохого. Не зря говорят «любовь слепа» — она и впрямь заставляет остальной мир меркнуть. Не отрываясь друг от друга, они целуются, как умалишённые — молодые, бесшабашные, дикие… Такие, какие есть. — Чёрт… Вот чёрт… — хрипит Мэдс ей в губы. А она взметнулась ввысь, встала на носочки, всё касается его — губ, щёк, глаз, волос. Зарывается в них, обнимает и снова целует — с таким упоением, на которое, казалось, просто не была способна. Куртка срывается вниз, грузно падает на пол. Теперь руки Мэдса на голых плечах, шее, обхватывают её сзади пальцами, а большими ложатся на горло, вверх тянут — себе навстречу. И они с Пиппой встречаются — ртами, языками, оголённой страстью — но и этого кажется мало. Между ними слишком много преград — одежды, воздуха, секунд, мыслей — и хочется смести всё, обнажить правду, оставить лишь чувство… Желание. А оно такое, что у Пиппы душу рвёт. — Стой, — почему-то бормочет Мэдс, пытается отстраниться. — Дай мне… Она бы рада отдать ему всё на свете — только не это. Всё, что угодно, только не отказаться от него сейчас, когда она наконец-то в своём сбывшемся самом сокровенном желании, наслаждается его близостью — отчаянно, безоглядно, понимая всю призрачность момента. Оттого Пиппа не может отпустить, выпустить пойманное ею счастье — она слишком привыкла, что у птиц её мечтаний ломают крылья. И всё же Мэдс выпутывается из её рук — отодвигает, буквально приставляет её к двери, а сам дышит мятежно, шумно, загнанно. — Погодь… погодь… — всё повторяет он ей, вот только уговаривает себя. — Мне охолонуть надо. Пиппа слышит его и не слышит — снова вливается в его руки, губами находит. — Да что ж ты… — хрипит он ей куда-то в уголок рта, пытаясь сопротивляться. А потом снова набрасывается, стискивает, гладит. Мнёт ворох фатина, пытается сквозь него дальше пробраться, щупает бёдра, ползёт выше — по атласной ленте, талии, плотной ткани верха, изгибу груди, его сдавливает — и всё это, не переставая целовать подставленные ему губы… Он отнимает от неё руки резко, будто обжёгшись. Мотает головой, как жеребец от одолевшего его роя: — Слышь, отойди, бога ради, а то я за себя не ручаюсь. Мэдс буквально отдирает себя от Пиппы, гулким ударом впечатывает над её головой в стену руки, будто так найдёт опору, сможет себя удержать — стоит, прикрыв глаза, а сам как струна натянутая. Весь жёсткий, в непокое, грудь ходуном ходит. Он поднимает на неё взгляд слишком медленно, скребёт пальцами по железу, говорит напрочь сипло: — Хочу тебя. Понимаешь, что это значит? Пиппа часто кивает. — Тогда знаешь, что к чему. Его горячее дыхание бьёт ей в лицо, сметает с него волосы. — Ты спала с кем-нибудь? Она машет отрицательно головой. — Твою мать… — тянет он, мученически прикрыв глаза, и тут же кидает поспешное: — Нет, я рад. То есть… Чёрт, у меня от тебя мозги совсем плывут. Он вновь мотает головой, опускает её, а потом вскидывает и бросает как-то устало, душой вымотано: — Ты цепляла меня, ещё когда пацаном была, а уж сейчас… Он неприкрыто ест глазами её губы, шею с кольцами влажных волос, проступившие косточками ключицы, линию груди под натянувшейся тканью, буквально окатывает Пиппу с головы до ног потребностью обладания и с той же вымотанной усмешкой признаётся: — Такой вот я — как вижу, что хочу, тут же охота переть напролом и взять. Пиппа молчит, ни о чём не может сейчас думать, лишь эхом повторяет гулко отдавшееся в животе слово: — Охота? — О, оленёнок, ты даже не представляешь!.. Я в жизни себя за шкирняк так не держал. Она откидывается затылком на дверь, смотрит на Мэдса из-под ресниц и говорит очень тихо, без раздумий: — Не надо. — Что? — Держать. Его почти ничто не выдаёт — лишь контур плеч слегка вздымается. — Уверена? Пиппа кивает. — Точно?.. — а вот теперь его включает — переступает мягко, весь подобрался, едет ладонями по стене к её плечам, в захват берёт. — Смотри, пути назад не будет. Никаких потом «я передумала». Со мной так не работает. Его запястья так близко, что почти касаются голой кожи. И всё ж не касаются. — Решение принимай сама, тут я тебе не помощник. У меня только одно на уме, но всё по-честному. Ну ты и так всё знаешь. Она знает. Потому идёт навстречу своему выбору с открытым и глазами. — Наверно, это и вправду безумие: вчера я была парнем, сегодня девушка, а теперь… — она берёт паузу не из-за неуверенности, а потому что понимает: она на рубеже, который изменит всё. — Я хочу стать женщиной. Пиппа замирает, свыкаясь со сказанным, улыбается с горечью: — У меня ведь нет времени. Ни дня, ни лишнего часа — я отдала их все и не знаю, будут ли другие. Потому я беру, что могу, спрашиваю тебя здесь и сейчас — ты… В её глазах волнение, но ещё больше решимости: — …сделаешь меня женщиной? Мэдс смотрит на неё в упор, молчит и есть в этот момент в нём нечто яростное, сметающее всё на своём пути — и в то же время уязвимое, смертельно раненное. Он совершенно серьёзен, когда обнимает руками её лицо, держит крепко и говорит, глядя глаза в глаза, давая слово: — Я сделаю. ***