Постоянство Полярной.

*** Они идут в полутьме, очертания предметов проступают в ней чернотой, показывают дорогу, но верней её указывает рука, что настойчиво тянет Пиппу за собой и держит так, что не вырваться. Практически затаскивает её в спальню, только там отпускает — ненадолго, чтобы потянуться к светильнику. — Не надо! — тут же просит Пиппа. Света достаточно — он вливается в комнату уличным фонарём, по золотой дороге которого ползают тени от разлапистой листвы платана, что растёт у самой стены, в любопытстве заглядывая сквозь огромное окно внутрь. — Ладно, — соглашается Мэдс, не спорит. И вновь берёт Пиппу за руку. Он сжимает её запястье и начинает к себе подтаскивать — до тех пор, пока они не соприкасаются телами. Тянет на себя, склоняется, толкает щекой её щёку, по-животному потираясь, отчего колко — светлая щетина проезжает по точкам родинок наждаком, но кончик носа тут же вину заглаживает, удивительно мягко ведёт по линии челюсти. Пиппа ничего не может с собой поделать — слабеет от этой простой ласки, запрокидывает голову, чем Мэдс пользуется: трётся о её мочку уха, ныряет носом в ямку на шее. Глубоко вдыхает чужой запах — как тогда, в первый раз по-настоящему увидев — и сразу обратно отдаёт. — Без света так без света, раз стесняешься… — тепло овевает кожу, а низкий шёпот сыпется в неё электричеством, — но тебе не сто́ит. А потом Мэдс Пиппу целует. Ощущая на себе его губы, его тяжёлое жадное дыхание, она закрывает глаза. Отчаянно наслаждается этой близостью, каждым прикосновением, а они становятся всё напористей, всё сильней. Оковы пальцев отпускают запястья, но ложатся на плечи, крадутся к шее, её с двух сторон обхватывают, очерчивают большими горло, возле ямки встречаются. Там считывают судорожное движение, когда Пиппа сглатывает, в ладонях его держат и отпускают — затем, чтоб скользнуть в вихрастые волосы. Мэдс ныряет в них обеими пятернями, пропускает через себя, в кулак сминает — так, что голова дальше запрокидывается — а сам всё целует, не перестаёт, мнётся ртом в её, отчего Пиппа ломко охает… Мэдс тут же себя стопорит. — Твою ж… Отняв от неё руки, он на шаг отступает, обеими гребёт назад свою буйную шевелюру, да так и замирает, схватившись за голову. — Не знаю, что с тобой делать, — вырывается из него со жгущей его самого честностью. Синь глаз стекает на белый корсет, атлас ленты, воздушный фатин: — Ты ж… и впрямь принцесса, дери меня черти. Пиппа совсем не боится, когда тянется к нему и кладёт руки на грудь. Чувствует сквозь ткань, как гулко бьётся большое сердце, как гонит кровь, саму жизнь, и говорит как можно твёрже: — Я тебе доверяю. Она робко улыбается, держась взглядом за лицо Мэдса: — Ты не сделаешь ничего не так. Он молчит, смотрит на неё сверху, медленно дышит — её руки поднимаются и опускаются вместе с ним — а потом порывисто накрывает их обе своей большой, в себя вжимает и который раз Пиппа поражается его твёрдости — и внешней, и внутренней. Тело литое, будто камень, будто оно не плоть и кровь, а резцом высечено. Не от хорошей ведь жизни, это понятно — ему пришлось таким стать, чтобы выжить. Непробиваемым. Неуязвимым. Она гладит сквозь вырез кожу-броню самыми кончиками пальцев, попадает ими на бледные линии шрамов, тут же сердцем заходится. Заменяет пальцы губами, словно так сможет что-то исправить: забрать прошлое, боль, муку, что отпечаталась навсегда рубцами на коже — но душу-то можно залечить, хотя бы попробовать. И она пробует — обнимает, гладит, губами скрадывает — и с Мэдсом это делает невообразимое. Злое как будто бы: руки напрягаются донельзя, плечи вверх едут, вздымаются звериной холкой, дыхание такое тяжёлое, что бьёт горячей волной в лицо — он таким становится, когда напасть готов, в преддверье атаки. И он атакует, да так, что у Пиппы слабеют ноги и коленки плавятся: сгребает за плечи, вверх вздёргивает, сам к ней склоняется. Водит повсюду руками, жадно берёт… Зацеловывает. Цепляет молнию платья на спине, дёргает, пытается вниз тянуть… — Стой! Пиппа едва на ногах держится, в голове туман, но от нахлынувшей боязни тот редеет. — По-погоди ещё… На удивление Мэдс слушает её, разжимает пальцы, убирает их со спины. — Ладно. Он часто дышит, резко забирает назад волосы, но они снова падают. — Прости, разгоняет по привычке, — винится он, глядя в запрокинутое к нему лицо Пиппы. Тяжело сглатывает, а руки кладёт на карманы джинс, цепляет их, за них держится. — Скажешь, как будешь готова. Его дыхание постепенно замедляется, становится всё ровнее — он принуждает к тому себя, — но Пиппа всё равно чувствует в нём невидимую нить накала, сдерживаемый инстинкт, что упрятан пока в клетку, но рано или поздно он выйдет же, встанет перед Пиппой на всех четырёх лапах… Боится ли она?.. Многого, но не этого: она знает, как обращаться со зверьём. Главное, не отводить взгляд — но смотреть нужно в себя, в лицо собственному страху, его укротить. Что Пиппа и делает. Теперь она может. — Обещай только не смеяться… — просит она застенчиво, отступая на шаг назад. — Не будешь? Она делает ещё шаг, другой — ищет, где больше тени — но льющий сквозь окно свет повсюду, растекается янтарным золотом, не даёт скрыться. — Не буду, — обещает Мэдс, глядя на неё из-под волн упавших на лицо волос. Накрывает волненьем, смятеньем, смущением — всем сразу — а ну ему не понравится, посчитает заморышем, как она сама о себе думает?.. И всё же Пиппа не отступает, берётся за застёжку платья. Тянет скованно, слишком медленно, будто так отсрочит пугающий её момент, но всё-таки расстёгивает. Удерживает пока на груди корсет, мнёт его, перебирает пальцами (ей нужно ещё немного передышки перед самым главным), поглубже вдыхает и делает последний шаг — отпускает, отчего фатин летит вниз пышным облаком, укрывая босые ступни. — Ну… вот, — говорит Пиппа едва слышно. И не выдерживает — судорожно обнимает себя руками, пряча покрытые гусиной кожей грудь и рёбра. А остальное-то видно и Мэдс не отказывает себе в том, чтобы смотреть — на плечи, руки, впадинки ключиц, сомкнутые вместе коленки, низ живота в персике и кружевах, остро натянувшихся на косточках… — Не надо так, — вырывается из Пиппы. — Что? — Так… смотреть. — Тебе не нравится? — у Мэдса голос, как тот наждак. Пиппа молчит, все слова растеряла, как вдруг выпаливает ломко, совсем стыдливо — то, чего не собиралась: — А тебе? Он всё не отпускает глазами кружево, атласный треугольник и бледно-тонкую кожу над ним. — Хочешь знать, насколько мне нравится? — Мэдс наконец-то возвращается к её лицу. Цепляет взглядом исподлобья и обещает: — Я покажу. В ту же секунду он начинает раздеваться — так спешно, что пальцы не слушаются, не с первого раза справляются, дерут петли и пару пуговиц с рубашки стреляют куда-то в темноту. Мэдс расстёгивает их лихорадочно, одновременно скидывая с ног казаки — ботинки летят на пол, валятся грудой, а на них сверху белым комом рубашка. Джинсы он оставляет и уж тогда рвёт с низкого старта к Пиппе — подхватывает её, будто она ничего не весит, выдёргивает из балетного платья, держит в руках играючи, пока тащит в сторону кровати — и так же играючи опрокидывает на неё. Немедля за Пиппой следует, проминая коленями матрас, а она тем временем пятится на руках куда-то к изголовью. Всё-таки ей страшно чуть-чуть. Мэдс прёт на неё товарняком, наползает громоздкой тенью — господи, да он попросту раздавит её, если сверху уляжется!.. — но всё происходит иначе. Когда лопатки Пиппы упираются в изголовье и отступать больше некуда, Мэдс замирает, резко остановившись у её ног. Садится там, опираясь на колени, ждёт. И только потом тянется рукой, осторожно дотрагивается. Кладёт ладонь на арку стопы, ведёт ею вниз до поджавшихся пальцев, потом вверх, снова вниз — успокаивает, мягко поглаживает. В какой-то момент застывает, обхватив лодыжку, а взглядом спрашивает «давай дальше?». Пиппа сглатывает, упираясь в постель подрагивающей рукой, второй закрываясь, глядит на него совершенно потерянно и всё же делает это — слегка разводит перед Мэдсом колени. Воздух между ними враз густеет, накаляется, плывёт топким жаром. Плывёт сама Пиппа, когда Мэдс ловит вторую её ногу, тянет вниз, протаскивает по скользкому шёлку, а сам рвётся к ней, ловит ртом губы, собой толкает. Нахраписто вползает меж её ног, опрокидывает навзничь — и всё это, не отрываясь от неё ни на миг. Снова и снова он касается Пиппы, а она тому подчиняется. Сама льнёт, целует порхающе, оголтело. В ней сейчас никаких мыслей, только подчинение общей жажде, которую наконец-то можно из себя вытащить и Мэдс потакает ей, напропалую кормится, пока давит губами губы Пиппы, собирает её вздохи и стоны, глотает их, не разжёвывая. Он объял её лицо рукой — снизу, всю линию подбородка — пока языком исследует, охаживает, вбирает в себя влажное тепло её рта, его вкус. Вздёргивает выше, заставляет сильней раскрыться себе навстречу и довольно рыкает, получив желаемое… В груди горит, нужна передышка и Мэдс даёт её — неохотно отрывается, позволяет ненадолго вернуть дыхание, пока вскидывает взгляд к глазам Пиппы и выше, к запутавшейся в волосах тиаре. Он как-то по-особенному усмехается, поправляя её, и предлагает: — Давай оставим?.. Мне нравится. Пиппа сейчас согласна на всё. Мэдс мягчает, легонько гладит её скулу лёгшими на лицо пальцами, когда признаётся: — Ты ж у меня тоже вроде как… первая. Такая. Он шумно вдыхает, когда утыкается носом ей в шею. Дышит снова и снова, крадёт солоноватый вкус, бьющую по поверхности жизнь, а потом прихватывает натянувшуюся сбоку тонкую жилку. Прослеживает её то вверх, то вниз, губами баюкает, отчего Пиппа совсем тает, безвольно растекается по постели. Мэдс жутко горячий, как печка — топка, в которую бросили розжига — пылает, палит. Ладонями, бёдрами, грудью, ртом — покрывает ими её всю, себе забирает. Отбирает последнее — отстраняется, рвёт окутавший их обоих сладкий морок, хватает ткань мешающего ему белья., отчего Пиппа вздрагивает, невольно прикрывается, но Мэдс на её стеснение внимания не обращает: пальцы ловко цепляют, враз стаскивают тонкое кружево, а после принимаются за себя. Выворачивают болт на тесных джинсах, тащат вниз — лихорадочно, путаясь — а когда от них избавляются, откидывают куда-то за кровать. Он снова с Пиппой — огромный, горячий, неостановимый. Совсем голый. Они оба. — Не смотри, — бросает он, как только она пытается опустить взгляд. Пиппа моргает растерянно: — По-почему? — Вдруг передумаешь, а я ж не дам передумать, — хмыкает он, берёт её за подбородок, удерживает. — На меня смотри. Нет, она не передумает. Хотя успела увидеть и… ну, боязно конечно было от мысли, что такое внутри окажется. Мэдс как-то враз успокаивается. Обводит её ленивым, исполненным жажды взглядом, нависает над ней, вжав предплечья в постель, и так же спокойно говорит — точнее, ставит в известность: — Я сейчас буду делать с тобой… всякое. Не пугайся, так надо. Пиппа замерла, смотрит на него неотрывно, себе сохраняет, а потом поднимает руки, очень мягко убирает свесившиеся вниз кудри. Ладонями их держит, окружает скулы, невесомо обхватывает, а взглядом всё блуждает по склонённому над ней лицу. До сих пор не может поверить — неужели всё взаправду, неужели настоящее?.. — Ладно. Мэдс расплывается в полной довольства ухмылке. Он сгребает в горсть тёмные волосы, мягко перебирает, пропускает сквозь пальцы, свысока любуясь. Наклоняется и снова Пиппу целует, теперь с вязкой неспешностью — арку верхней губы, нижнюю, всю линию рта, проходится по ней кончиком языка, оставляет на ней влагу, отчего его дыхание ощущается не тёплым, а слегка прохладным, но Пиппе это нравится. Ей нравится всё, что делает с ней Мэдс — даже тогда, когда он облапывает своей большой пятернёй её бок, почти берёт ею всю клеть рёбер и поднимается выше. В то же время языком сползает вдоль шеи, пока пальцы обхватывают снизу грудь, бережно проминают, приподнимают себе навстречу — к языку, что уже улёгся на нежную кожу, на самое чувствительное (до того всегда спрятанное, стыдом покрытое) и тянет по ней долгим протяжным движением, накрывая чуть ли не всю ртом. От этого внизу живота Пиппы мигом вскипает, сводит сладостной судорогой, а ноги раскидывает. Становится так тесно в собственном теле, что трудно дышать. Под кожей полыхает, дрожит, а её саму выгибает с резким вдохом — таким жадным, будто ей до того кислород перекрыли. — Да, девочка, — шёпот Мэдса идёт прямо в кожу. — Хорошо же? Это «девочка» совсем сносит ей голову. — Да… да… — только и повторяет она пересохшим ртом. Мэдс возвращается к нему, накрывает своим, влазит внутрь языком, заставляет себя принять и снова ползёт к груди, по-хозяйски берёт её тяжёлой рукой. Натирает, вылизывает, прикусывает. Заставляет Пиппу дрожать, рвёт из неё захлёбывающиеся стоны, пока руками она цепляется за его плечи, спину, длинные волосы, в них путается, не может натрогаться. Остановиться… В голове сплошь туман, время движется скачками, смазано: пропадает, возвращается, потом замирает. Никуда не уходят только прикосновения — нескончаемые, жалящие, прогибающие волю. Рвущие её в клочья, в ничто, в пустоту, после которой остаётся только одно — чистое желание. Воющая потребность в близости… — Давай к главному? — слышит Пиппа где-то вдалеке. — Ч-что?.. Она с трудом выныривает из тумана, в который провалилась. — Говорю — погнали? — низко говорит Мэдс. И смотрит горяще, волчьи. Пиппа смотрит на него в ответ и сразу всё понимает, она не глупая. Ну, может, наивная слишком, но не настолько, чтобы не знать, о чём речь. Внутри невольно сжимается, дыхание перекрывает, но в то же время становится как-то дико, пьяняще свободно. Настолько, что Пиппа отпускает, оставляет позади всё, чем она была, чем могла бы быть, но теперь не будет. Она кивает едва-едва, мазнув волосами по подушке, но Мэдсу того достаточно. — Хочу убедиться, что ты готова. Он опускает руку вниз, невесомо трогает — не так, как в прошлый раз. Проводит пальцами, скользит, мягко поглаживает — сам глядит не отрываясь, ловит её отклик — а потом, отстранившись на миг, касается уже другим. Говорит с Пиппой одними глазами, пока навис над ней всей громоздкой тяжестью, которую удерживает вдавленным в постель предплечьем. Пиппа сглатывает и снова кивает. — Не бойся, — упирается он в неё, пока ждёт. — Я осторожно. Она только крепче сжимает его плечи: — Я с тобой ничего не боюсь. Мэдс смотрит на неё из-под укрывших лицо волос, в воде его глаз плавают звёзды: — Дурёха. Он двигает внизу рукой, отчего давление становится сильней, почти ломает последний предел между ними. — Будет сильно больно, скажешь, — говорит он напоследок. И в самом деле ломает то, что отделяло от него Пиппу. Тело сопротивляется, принимает Мэдса неохотно, с опаской. Отдаёт жжением, тянущей болью, но Пиппа её не выказывает — она умеет. Терпит, не подаёт вида, удерживает себя от побега даже тогда, когда близость с Мэдсом становится чередой саднящих, горяче-коротких толчков. Лишь крепче держится за него, обнимает плечи, а потом и спину — такую широкую, что руки едва сходятся. — Нормально? — спрашивает он, не переставая двигаться. — Да. Вот только его не обманешь — он улавливает правду, чует. — Больно же… Пиппа тихо улыбается, когда гладит его ладонями, словно пытается успокоить: — Больно — это нормально. А вот сейчас Мэдс останавливается. Жёстким весь стал, каким-то холодным, мёрзлым. Прикрывает глаза, морщится — будто больно ему, не ей — лицо в сторону отворачивает и зло тянет: — Чёрт… прибил бы. — Кого? Он произносит совсем тихо, сквозь сцепленные зубы: — Папашу твоего. Мэдс вдруг отступает, стискивая челюсти, пытается от Пиппы отодвинуться, но она не даёт ему, хватает и рвёт на себя: — Нет!!!.. Она держит его своими руками-веточками, впилась со всех малых сил, глазами умоляет: — Ты не он!.. Не он… Она ловит в ладони его лицо, заставляет смотреть в глаза. — Я сама хочу этого. Сама. И в этот момент окончательно убеждается — он «тот самый». Настоящий. Именно его она ждала и всегда ждать будет. Мэдс противится, сомневается, всё ещё отдалён, но он хочет ей верить — Пиппа видит, насколько отчаянно. — Точно? — хрипит он, смаргивая чернотой ресниц. — Точно. Она не знает как, но она заставит его передумать, отбросить мысль от неё уйти — он не сможет. Не сейчас. — Быть с тобой — это всё, чего я хочу, — бросает она твёрдо, почти жестоко. — Я не позволю тебе уйти. Её пальцы зарываются в лён волос, сдавливают виски, линии скул, когда она Мэдса встряхивает: — Не позволю, слышишь? Она смотрит на него отчаянно, подаётся навстречу и со всей решимостью впивается в его губы — в воздухе замирает, прильнув всем телом, всем своим малым существом, рассыпая искры прикосновений в его кожу, каждую его клеточку. Действует сумбурно, суматошно, неумело, но, наверно, есть что-то поважней умения и опыта, потому что каждое её движение Мэдс встречает исполненным муки стоном. И поддаётся, не может ей противиться, словно обмякает в её объятьях… А потом враз твердеет. Отпускает себя — Пиппа это в нём всегда чувствует. И, как всегда в такие моменты, ей становится немного страшно — от того, что в нём открывается. Он дёргается ей навстречу, хватает обеими руками — порывистый, нетерпеливый, жадный. Кладёт её на лопатки, раскладывает под себя на текучей простыни и тут же собой покрывает, налегает всем телом. Наклоняется, пока дерёт руками изголовье кровати, пристраивается и снова делает их едиными. Осторожен недолго — возвращает их в прежний ритм, пока руки Пиппы ложатся на его спину, ползут по перекатывающимся мышцам, на себя тянут… Её бёдра невольно сокращаются под одним из особенно долгих движений. — Если что, кричи погромче, — говорит Мэдс торопливо, часто дыша. — Кричать?.. Ритм постепенно убыстряется, нарастает. — Ну, если совсем худо будет, — хрипит он, облизывая пересохшие губы. Пиппа сейчас удивительно смелая, она вообще ничего не боится — обнимает Мэдса ногами, руками, собой. Говорит, глядя прямо в водную синь его глаз: — Не будет. Мэдс низко стонет и лишь сильней вдавливается в неё, буквально впечатывается тараном-телом… Теперь всё, что есть — только оно, его удары — нескончаемая атака, требование поражения. Вот только Пиппе от того не плохо, ей невообразимо хорошо. Она тонет во всех этих движениях — отрывистых, жарких, покоряющих. Растворяется в Мэдсе — будто проваливается в него, как в зыбучий песок, им захлёбывается, чувствуя, как длинные волосы свесились вниз, касаются её влажных волос, щекочут виски, плечи, шею, а круг свесившегося на цепочке медальона щёкотно достаёт горла, ложится в ямку под ним. Становится одним на двоих, плавно колышется, когда Пиппа зовёт, ей почему-то нужно сейчас позвать: — Мэдс… Назвать его имя. — Мэдс!.. Он не отвечает, лишь склонился к ней, упёрся лбом в лоб — вдавил, вплёл пальцы в тёмные кольца волос, на себя наматывает. Держит её руками, вдохами, голой кожей, постепенно сплетаемой близостью, которая опутывает их, соединяет, неизбежно делает одним целым. Заставляет Мэдса отпустить всякий контроль, себя — он выдыхает совсем сипло, с низким рыком, который чувствуется грудью, кожей и постепенно, с каждым толчком нарастает. Дрожит, разбегается по телу Пиппы вслед за каждым новым рывком Мэдса, гремит в воздухе протяжной нотой. — Твою мать… господи… — выгибается он, запрокинув голову, открывая горло с нитями вен. — Чтоб меня… Он подхватывает Пиппу за бёдра, лапает, мнёт, под себя подстраивает. Движется всё быстрей, напористыми жёсткими рывками, от которых ещё недавно ломало, но теперь на боль плевать. Та отступает, отступает всё, когда Мэдс вот так к Пиппе тянется — одержимо, одурело, себя потеряв. — Охренеть… охренеть ты какая… Он сминает её губы, лишает полностью воздуха, оставляет только себя, а она к тому готова — хоть сейчас умирать. — Чёрт, не могу долго… Мэдс рычит, срываясь в ещё более быстрый темп, отчего Пиппа невольно гнётся под ним, тонко-протяжно стонет, что вовсе не ослабляет его хватку. — Потерпи чуть-чуть, — тянет он на сплошных выдохах. — Потерпишь? Спрашивает, а сам ответа не дожидается — заводит её руки наверх, сграбастывает одной ладонью запястья, а вторую подсовывает под бедро, ещё дальше, подхватывает под крестец широко раскрытой пятернёй, приподнимает себе навстречу и начинает погружаться тяжело, размашисто, задевая внутри что-то такое, отчего Пиппа уже не стонет — вправду кричит. Гнётся тонкой ивовой ветвью, брыкается, задыхается. Хочет освободиться, оттолкнуть Мэдса и в то же время прижать к себе ещё крепче. Внизу живота горячо, сладко, по́лно от чужой тяжести, что распирает, ломает, готова разорвать… Всё резко прекращается — тяжесть и плен уходят вместе с надсадным стоном Мэдса. Живот заливает тёплое… Кажется, в ней правда что-то ломается, с треском крошится. Голова кружится, перед глазами плывёт, а в руках совсем нет силы — всё тело измаяно, невесомо, будто из него каждую косточку вытащили. В нём странная пустота, но и в то же время наполненность — чувство, которое Пиппа не может пока описать. Только быть в нём. Мэдс по-прежнему нависает над ней, уткнулся мокрым лбом в её лоб, в руках держит. Постепенно восстанавливает дыхание и только сейчас открывает глаза, возвращается обратно оттуда, куда провалился. — Чёрт, я… прости… чёрт… — он словно пьяный, языком еле ворочает. Моргает медленно, будто для этого приходится приложить слишком много усилий и вот теперь обмякает — сползает с неё и валится рядом на постель, одной рукой обнимая, а лицом зарывшись куда-то в висок, в спутанные мокрые волосы. Выдыхает в них шумно, разгоняет теплом дыхания. Уставший сейчас, совсем разморенный — рука вон неподъёмная, прижала Пиппу точно бревно свалившееся. — Я когда в раже с катушек съезжаю, — бормочет он напрочь сипло, толкнувшись носом Пиппе куда-то в ухо. — Всё хорошо? — Д-да… — она сглатывает, едва переводя дыхание, обалдело пялясь куда-то в пустоту. — О-чень хорошо. Мэдс прыскает, отдавая смешок ей в кожу шеи, мягко ведёт по ней губами, а Пиппа молчит, принимая это желанное прикосновение. Постепенно расслабляется, погружается в накатывающую истому, но всё-таки решает спросить то, что её беспокоит: — Я… сделала что-то не так? — С чего взяла? — она не видит его лица, но знает, что он нахмурился. — Ты сказал, что… не можешь долго. А надо долго?.. Ну, то есть, я не то что-то сделала? Мэдс коротко хмыкает: — Всё очень даже то. Я бы сказал — слишком… Господи, понятия не имею, как тебе такое объяснять. Он посмеивается, но как-то по-доброму, пока гладит тыльной стороной пальцев её плечо, рассеянно его потирает, а сам непривычно тихий, спокойный какой-то. Помягчел, выдохнул, что ли — даже рука не такой камень, как и тело. Нет, он всё такой же большой и сильный, готовый если надо силу проявить, вперёд сорваться, просто теперь оно… спит в нём будто бы. Наконец-то уснуло, перестало стоять в вечном дозоре. — Погоди, забыл. Мэдс приподнимается, тянется к ящику тумбы, чтоб достать оттуда что-то, вроде салфетку. Возвращается к Пиппе, над ней возвышается, а она уже схватила подушку и ею укрылась, лицом уткнувшись, а ноги свела — словно рачок, пытающийся спрятаться в свою раковинку. — Да ну что ты… Да видел я тебя уже, не бои́сь. Пиппа всё равно закрывается, когда чувствует, как протирают влажное на животе. — Хорош в прятки играть. Мэдс берётся за подушку, неторопливо отбирает, но Пиппа на себя вместо неё простынь натягивает. А он всё смотрит сверху — внимательно, очень спокойно. Упирается ладонью в постель и спрашивает: — Как ты? Пиппа сразу кивает: — В порядке. — Точно? Она раздумывает немного и говорит: — Я рада тому, что случилось. — Ага, — тут же фыркает Мэдс. — Ну просто лучший кандидат на роль первого. Умеешь ты мужиков выбирать. А у самого глаза смеются, тепло в них, мирно и от этого Пиппе удивительно хорошо. Она широко улыбается, тянется к нему, ловит ладонью его лицо и просто смотрит, наглядеться не может. Всё улыбается — ликующе, абсолютно счастливо — не может удержаться, опять и снова целует Мэдса, подаваясь к нему всем телом. Тот принимает её ласку, целует в ответ очень мягко. Так же мягко ведёт ладонью по голой спине, не прикрытой простынью — то вверх, то вниз по линии позвоночника, углубляется в неё кончиками пальцев, соскальзывает на прогиб поясницы, обводит там ими ямочки. Женское раскрывается в Пиппе быстро, и она гнётся, подстраивается под его руку, вливается своими изгибами в его большую ладонь, отчего Мэдс плывёт, его снова накрывает — до дурмана в глазах и сбитого дыхания. Он берёт её за плечо, удерживает, а сам отстраняется, шумно выдохнув: — Та-а-ак, оленёнок, давай-ка притормозим. Рановато для второго раунда. — Второго… раунда? — Господи, будто малолетку совращаю, — качает головой Мэдс. Глядит на неё с теплотой, когда задаёт вопрос: — Тебе сколько вообще? — Двадцать… — отвечает Пиппа сразу, но потом сникает и честно добавляет: — будет. Осенью. Мэдс легонько улыбается, обводя взглядом её черты, убирает назад со лба тёмную прядку, а потом постепенно серьёзнеет, становится каким-то задумчивым, когда говорит: — Не могу поверить, что ты и Фил… Ну, то есть, что вы один человек… В смысле, он совсем другой. Взрослее типа. Пиппа морщит лоб, когда волосы падают обратно и щекочут: — Мы… не один человек. Мы разные. — Как это возможно? Она задумывается ненадолго, а потом ребячливо пожимает плечами: — Я не знаю. Мэдс всё такой же серьёзный, оглядывает её пристально, прикидывает чего-то, прежде чем отводит взгляд, уводит его к брошенным на тумбочке сигаретам с зажигалкой. Сгребает их, слазит с кровати и идёт к окну как есть, в чём мать родила, мелькая голой спиной (и всё же Пиппа замечает, как перед этим он низ живота вроде как прикрыл от неё, чтоб не смущать — вот дуралей). Одна из створок скрипит, когда Мэдс её открывает и садится боком на подоконник, лопатками откинувшись на откос. Тут же вытряхивает из пачки сигарету, поджигает её и выдыхает дым в сторону улицы. Молчит. Неторопливо курит. Его большое тело облито ночным золотом, а глаза блестят, как драгоценные камни под искусственным светом. Он сейчас особенно красивый — как античные статуи, как картины в музеях с запечатлёнными на них старыми богами — нечто нетленное, бессмертное, век от века перерождающееся. Он вдруг говорит немного глухо: — Я тебя ведь сразу почуял, с первой встречи. — Мэдс выпускает дым тонкой струйкой, а лоб морщит, вспоминая что-то. — Ну эти, как там… типа, как у животных… — Феромоны? — осторожно подсказывает Пиппа. — Ага. Он кивает, на неё не глядя. Палит сигарету, отчего та горит красноватым, и добавляет: — Дрянь жуткая — мозгом всё понимаешь, а по телу всё равно основной инстинкт врубает. Видишь одно, а чувствуешь другое. Меня эта хрень просто с ума сводила. Пепел с сигареты сбрасывается в открытую створку, летит куда-то в темноту и Мэдс внимательно следит за ним взглядом, когда произносит ровно, на вид безразлично, крутнув пальцами жёлтый фильтр: — Я как с ранчо уехал, меня совсем размотало. Покатался, называется — конюшня, ночь, звёзды, разговоры эти задушевные — застряло оно во мне, заело, снилось даже. Глаза твои, улыбка, завитки волос на шее… Всё их видел, всё о тебе думал. Решил, совсем башкой поехал. Он заторможенно откидывает назад голову — будто она стала слишком для него тяжёлой — елозит затылком по штукатурке откоса и неотрывно смотрит на замерший у окна платан, пока снова затягивается. Неохотно признаётся: — Там, в баре с той девицей, я ж себя вроде как проверял — всё по-прежнему, работает на баб. А потом как с тобой рядом, так опять клинит — от одного твоего присутствия, запаха что ли — продиралось оно в глотку, нутро… Плыл, короче. По-мужски, понимаешь?.. Заводился. Он раздражённо дёргает крыльями носа, делает две тяги подряд, а потом выдаёт вместе с дымом: — Стыдно было. Думаю — дожил, западаю теперь… Мэдс ухмыляется, но совсем не весело. — Я оттого и вызверился, когда всё открылось — прибить тебя за все мои душевные терзания хотелось. Ох и раскочегарился я… — он всё держит ухмылку, но теперь смущённую, виноватую даже, пока почёсывает костяшками нос: — Не сдержался тогда, ты уж прости. Ей нечего ему прощать, да и злиться тогда тоже было не на что. Мэдс выдыхает дым — мешает серое с золотом — и пока тот туманным облаком плывёт к окну, утекая в его раскрытую створку, хмурится: — А потом смотрю — ты ж ну точно мала́я. Сама себе не рада. А тут я ещё… По его лицу скользит отражение фар проезжающей внизу машины, а когда оно укрывается тенью ожившего под ветром платана, Мэдс произносит много тише: — Я не хотел обидеть. — Я знаю. — И вообще не хотел… Чтобы так. — Как? Он темнеет в лице, сглатывает, заторможенно смаргивая этими своими чернющими ресницами, провожает глазами убегающий свет и говорит: — Воспользоваться. Он морщится, как от боли, от грызущего душу сожаления, прикладывается к сигарете слишком быстро и затягивается так глубоко, будто за раз выпалит. — Ты ж и правда, как дитё малое иногда по рассуждениям, — сигаретный дым течёт из его ноздрей сизым паром, — но ещё… Он медлит, выглядит потерянным каким-то, уязвимым, а потом наконец-то оборачивается к застывшей на кровати Пиппе и смотрит на неё, обволакивает взглядом её всю, прежде чем говорит совеем тихо, хрипло: — Красивая ты, прям вся для меня. Вот и не смог удержаться. Пиппа не сомневается ни секунды: — Я сама хотела. — Повторишь это через пару дней. — И повторю. Мэдс усмехается, горько как-то, роняя пепел на подоконник. — Ты правда не веришь, что я тебя выбрала? — подрывается Пиппа. В порыве чувств поднимается, садится на кровати. — Выбрала, зная всё. Помня каждую минуту с тобой — что ты говорил, что ты делал… — Что я делал… Руки комкают простынь, зло сжимаются в кулаки, но злится Пиппа отнюдь не на Мэдса. — Когда ты уже поймёшь, что гораздо лучше того, что тебе внушили, что заставили о себе думать? — говорит она с абсолютной верой. Он бросает на вид легкомысленно, пока выдыхает дым: — Ага, помню — я не плохой человек. — Так и есть. — Только ты меня таким видишь. — Вижу. Она говорит это громко, твёрдо, смотрит на него со всем упрямством, на которое только способна и видно, что Мэдса это трогает — он улыбается краями губ, немного устало, едва заметно качает головой, прежде чем снова отворачивается к окну и выдыхает дымом в стекло: — Дурёха. Как есть дурёха. Он вкладывает в рот сигарету, продолжает в полной тишине курить, а Пиппа… Она как никогда чувствует Мэдса, связь с ним — всем своим существом. Стёсанной кожей, сердцем… Кровью. И это не закончится, не станет проще, легче, не пройдёт со временем, потому что нет его для них — времени. Нет только одного места, одного мира, одной жизни, где они могут быть вместе. Они — это навсегда. ***