Снег над Монако

МАКС ══════════════════════════════════════════════ Часы на камине показывают половину восьмого, и я успел переодеться уже четыре раза. Это так глупо. Это всего лишь рождественский корпоратив компании, то же самое мероприятие, что я посещаю каждый год с тех пор, как начал работать в «Verstappen Maritime» три года назад. То же шампанское, те же канапе, те же вежливые разговоры с коллегами, которых вижу каждый день. Нет никаких причин, чтобы у меня тряслись руки, пока я в пятый раз поправляю галстук. Если бы не Шарль Леклер. Шарль, с его зеленовато-голубыми глазами, острым умом и сокрушительной привычкой смотреть на меня так, будто я самый интересный человек в любой комнате. Шарль, который присоединился к компании полтора года назад в качестве нашего арт-консультанта и с тех пор медленно, методично разрушает мою способность концентрироваться. Шарль, в которого я влюблён ровно семнадцать месяцев, две недели и три дня. Не то чтобы я считал. Я сдаюсь с галстуком и разглядываю себя в зеркале. Тёмный костюм, хорошего кроя, такой, какой одобрила бы моя мать. Хрустящая белая рубашка. Галстук, доставивший столько хлопот, — тёмно-бордовый шёлк. Я выгляжу респектабельно. Профессионально. Как человек, у которого в жизни всё схвачено и который точно не планирует сегодня вечером опозорить себя. План прост: найти Шарля на вечеринке, вступить с ним в беседу и как-нибудь спросить, что он делает в новогоднюю ночь. До неё ещё пять дней. Вполне достаточно времени, чтобы он составил другие планы, если не заинтересован. Вполне достаточно времени, чтобы оправиться от отказа, если уж на то пошло. За одним исключением: у меня уже был этот же план примерно семнадцать месяцев, и мне ни разу не удалось его выполнить. Всегда что-то мешает. Какое-нибудь вмешательство. Потеря смелости. Ужасающая возможность, что я всё неправильно понял, что эти затяжные взгляды и мягкие улыбки не означают ничего большего, чем профессиональная дружелюбность. Шарль добр со всеми. Это одна из вещей, которые я в нём люблю. Но это делает невозможным понять, означает ли его доброта по отношению ко мне нечто большее. Сегодня вечером, — твёрдо говорю я себе. — Сегодня вечером я спрошу его. Часы бьют восемь. Пора.

🎄🎄🎄

Вечеринка в полном разгаре, когда я прибываю. Роскошный бальный зал Отеля Парижа сверкает хрустальными люстрами и рождественскими украшениями. Огромные ёлки фланкируют вход, украшенные золотом и серебром, их огни отражаются в отполированных мраморных полах. Гирлянды из вечнозелёных ветвей и красных лент свисают с балконов, а где-то струнный квартет играет праздничные стандарты, музыка вплетается в гул разговоров и смеха. Я беру бокал шампанского у проносящегося официанта и окидываю зал взглядом, уверяя себя, что просто оцениваю обстановку, а не ищу кого-то конкретного. Я замечаю его почти мгновенно. Шарль стоит у дальних окон, силуэтом на фоне ночного Монако. На нём безупречно сидящий тёмно-серый костюм, который делает его плечи шире, и тёмно-зелёный галстук, подчёркивающий цвет его глаз. Его тёмные волосы зачёсаны назад со лба, и он смеётся над чем-то, что говорит Даниэль, всё его лицо озарено весельем. Он прекрасен. Он всегда прекрасен, но сегодня, в золотистом свете люстр, с падающими за окнами снежинками, он выглядит как нечто из сна. Я делаю укрепляющий глоток шампанского и начинаю пробираться через зал. — Макс! — Даниэль перехватывает меня прежде, чем я успеваю добраться до Шарля, обвивая мои плечи рукой с энтузиазмом человека, уже успевшего опустошить несколько бокалов шампанского. — Вот ты где! Я как раз рассказывал Шарлю про тот кошмар с контрактами на морские перевозки в прошлом месяце. Ты должен был видеть его лицо, когда я дошёл до части про... — Даниэль. — Я высвобождаюсь из его хватки как можно вежливее. — Рад тебя видеть. — Рад меня видеть? Мы работаем вместе. Ты видишь меня каждый день. — Ухмылка Даниэля знающая, его глаза бегают между мной и Шарлем с нескрываемым удовольствием.— Но я понимаю. У тебя есть более важные беседы. Не буду задерживать. Он растворяется в толпе с подмигиванием, которое слишком многозначительно, и вот уже только мы с Шарлем, стоящие в трёх футах друг от друга, а пространство между нами потрескивает чем-то, что я не могу назвать. — Макс. — Улыбка Шарля смягчается, когда он видит меня, его глаза теплеют тем особым образом, от которого сердце спотыкается. — Я надеялся, что ты придёшь. — Правда? — Не было бы настоящей рождественской вечеринки без тебя. — Он отпивает шампанского, наблюдая за мной через край бокала. — Ты хорошо выглядишь. Бордовый тебе к лицу. — Спасибо. Ты выглядишь... — Я ищу слово, которое не будет слишком откровенным. — Великолепно. — Великолепно? — Он смеётся, звук, похожий на колокольчики. — Это заставляет чувствовать себя древним стариком. Мне двадцать восемь, Макс, а не восемьдесят. — Можно быть великолепным и молодым. Шон Коннери — великолепен. — Шон Коннери также значительно красивее меня. — Спорное утверждение. Слово выскальзывает прежде, чем я могу его остановить, и брови Шарля взлетают, лёгкий румянец окрашивает его щёки. Я удивил его. Хорошо. Может, удивление лучше, чем привычная осторожная дистанция, которую мы обычно соблюдаем. — Спорное утверждение, — медленно повторяет он. — Ты говоришь, что я так же красив, как Шон Коннери? — Я говорю, что красота субъективна. — Это очень дипломатичный ответ. — Я очень дипломатичный человек. — Ты вообще не такой. — Он улыбается сейчас, той самой приватной улыбкой, которую иногда дарит мне, когда мы одни. От которой чувствуешь, будто делишь с кем-то секрет. — Ты на самом деле один из самых прямых людей, которых я знаю. Кроме... — Кроме чего? — Кроме того, когда дело касается определённых вещей. — Его взгляд держит мой, что-то мелькает в зеленовато-голубой глубине. — Некоторые вещи тебе, кажется, трудно говорить напрямую. Во рту пересыхает. — Какие вещи? — Не знаю. В этом-то и суть, не так ли? Ты не говоришь их. Струнный квартет переходит к новой песне, чему-то медленному и романтичному, и вокруг нас пары начинают дрейфовать к танцполу. Шарль всё ещё смотрит на меня с тем выражением, которое я не могу до конца прочесть, — вызовом, приглашением и чем-то, что может быть надеждой. — Не хочешь потанцевать? — спрашиваю я, прежде чем могу потерять храбрость. Его улыбка становится шире. — Я думал, ты никогда не спросишь.

🎄🎄🎄

Танцевать с Шарлем — это изысканная пытка. Его рука тёплая в моей, другая лежит на моём плече, и мы достаточно близко, чтобы я мог чувствовать его парфюм — что-то утонченное, с нотами бергамота и кедра. Мы движемся вместе сквозь толпу других танцующих, и он грациозен так, что не должно удивлять, но удивляет, следуя моему ведению с лёгкостью, наводящей на мысль, что он делал это и раньше. — Ты хорошо танцуешь, — замечает он. — Моя мама настояла на уроках. Ей грезилось, что я буду посещать посольские балы и сметать с ног дочерей дипломатов. — И сметал? Дочерей дипломатов? — Ни единой. К её великому разочарованию. — Её потеря... — Он обрывается, словно передумывая говорить то, что собирался. — В общем. Ты хорошо танцуешь. — Ты тоже. — У меня тоже были уроки. Моя бабушка считала, что каждый молодой человек должен уметь вальсировать, танцевать фокстрот и танго. — А танго умеешь? — Это ещё предстоит узнать. Песня сменяется, становится медленнее, и я притягиваю его чуть ближе, почти неосознанно. Он не сопротивляется, просто поправляет хватку, его пальцы почти незаметно сжимаются на моём плече. Мы недостаточно близко, чтобы вызвать скандал, но ближе, чем должны быть коллеги. Ближе, чем друзья. — Шарль, — говорю я, и мой голос звучит хриплее, чем я намеревался. — Макс. — Я пытался спросить тебя кое о чём весь вечер. — Правда? — Его глаза изучают моё лицо. — О чём? — Просто... Мне было интересно... — Слова застревают в горле, все отрепетированные изящные фразы испаряются, как утренний туман. — То есть, если у тебя нет планов... — Макс. — Он останавливается прямо посреди танцпола, другие пары кружатся вокруг нас, словно вода вокруг камня. — Просто спроси меня. — Что ты делаешь в новогоднюю ночь? Вопрос повисает между нами, простой и пугающий. Вокруг вечеринка продолжается смехом, музыкой и звоном бокалов, но я не слышу ничего из этого. Всё, что я слышу, — это стук собственного сердца, грохочущий в ушах, и всё, что я вижу, — лицо Шарля, его выражение меняется от удивления к чему-то более мягкому. — Ты спрашиваешь, не хочу ли я провести новогоднюю ночь с тобой? — Я спрашиваю, свободен ли ты. Не хотел бы ты... не могли бы мы... — Я делаю вдох, заставляя себя сказать это как следует. — Я приглашаю тебя на свидание, Шарль. Настоящее. Не как коллеги выпить, не как друзья посетить одну вечеринку. На свидание. — На свидание. — Если хочешь. Если заинтересован. Если я не понял совсем всего неправильно... — Макс. — Он произносит моё имя так, словно это что-то драгоценное, что-то, что стоит смаковать. — Я ждал, когда ты спросишь меня об этом, месяцами. — Правда? — Неужели ты думал, что я на всех смотрю так, как смотрю на тебя? Неужели думал, что я придумываю отговорки, чтобы зайти в твой офис, потому что меня искренне интересуют судовые манифесты? — Он смеётся, слегка запыхавшись. — Я пытался набраться смелости, чтобы спросить тебя о том же, с того самого дня, как мы познакомились. — Ты шутишь. — Я совершенно серьёзен. Спроси Даниэля, если не веришь. Он грозился запереть нас в кладовке, только чтобы протолкнуть дело. Я смеюсь сейчас тоже, облегчение и радость пузырятся в груди, как шампанское. Все эти месяцы гаданий, надежд, тщательного не-проговаривания того, что я хотел сказать, — а он делал то же самое. Мы кружили друг вокруг друга, как нервные планеты, оба слишком напуганные, чтобы сократить дистанцию. — Так это «да»? — спрашиваю я. — Насчёт новогодней ночи? — Это «да» на новогоднюю ночь и на любой другой вечер, который ты захочешь провести со мной. — Его рука находит мою, пальцы переплетаются, и он смотрит на меня с такой открытой нежностью, что у меня слегка кружится голова. — Я думал, ты никогда не спросишь, Макс Ферстаппен. — Я думал, ты никогда не скажешь «да». — Значит, мы оба дураки. — Счастливые дураки, однако. — Самые счастливые. — Он сжимает мою руку. — Ну что, мы будем стоять здесь всю ночь, или ты собираешься продемонстрировать все, чему научили тебя уроки танцев? Я притягиваю его ближе, ближе, чем прежде, настолько близко, что это, наверное, и вправду скандально, и мне совершенно всё равно. Пусть люди говорят. Пусть шепчутся. Шарль Леклер только что согласился провести со мной новогоднюю ночь, и больше ничего не имеет значения. — Я собираюсь танцевать с тобой до упаду, — говорю я ему. — А потом налью тебе ещё шампанского. А потом, если позволишь, я проведу остаток вечера у твоего плеча, и остаток года после этого, и, надеюсь, ещё много и много лет после этого. — Это звучит серьёзно. — Это проблема? — Ничуть. — Он кладёт голову мне на плечо, и я чувствую его улыбку у своей шеи. — Совсем нет.

🎄🎄🎄

Остаток вечеринки проходит в золотистой дымке. Мы танцуем, пока не заболят ноги, а потом танцуем ещё. Пьём шампанское, едим канапе и смеёмся над ужасными шутками Даниэля. Стоим у окон, наблюдая, как падает снег над Монако, наши плечи соприкасаются, руки переплетаются, — та осторожная дистанция, которую мы так долго сохраняли, наконец, окончательно рухнула. В какой-то момент нас находит Пьер и поднимает брови так высоко, что они почти исчезают в линии волос. — Наконец-то, — вот и всё, что он говорит, а его улыбка теплеет от одобрения. В какой-то момент подруга моей матери, мадам Фортье, зажимает меня в угол и требует узнать, кто этот красивый молодой человек, которого я монополизировал весь вечер. Когда я представляю Шарля, она осматривает его, как лошадь на аукционе, а затем объявляет «приемлемым», что от мадам Фортье — высшая похвала. В какой-то момент струнный квартет сворачивается, и его сменяет граммофон, наполняя бальный зал джазовыми стандартами и праздничными песнями. Шарль снова тянет меня на танцпол, и на этот раз мы не заморачиваемся с правильной формой, просто обнимаемся и покачиваемся, его руки на моей шее, мои — на его талии. — Расскажи мне о новогодней ночи, — бормочет он мне на ухо. — Что ты хочешь знать? — Что ты планируешь? На наше свидание? — Я думал, мы могли бы поужинать в «Золотой козе». У них есть столик с видом на море, и в полночь оттуда видны фейерверки со всех сторон. — Звучит романтично. — Я и надеялся на романтику. — А после фейерверков? — После фейерверков я думал, мы могли бы прогуляться по набережной. Или вернуться в мою квартиру на кофе. Или... — Я сглатываю. — Что бы ты ни захотел. У меня нет никаких ожиданий, Шарль. Я просто хочу провести с тобой вечер. — А у меня есть. — Правда? — М-хм. — Он наклоняется, его губы касаются моего уха. — Я ожидаю, что ты поцелуешь меня в полночь. Ожидаю, что ты расскажешь мне всё, что боялся сказать семнадцать месяцев. К утру мы будем знать наши позиции. — И какие же? — Позиция "вместе". — Он целует меня в щеку тепло и нежно.  Граммофон трещит, включая новую песню. «What Are You Doing New Year's Eve?» — словно сама вселенная вступает в сговор в нашу пользу, и Шарль смеётся, прижавшись к моему плечу. — У кого-то есть чувство юмора, — дразнит он. — У кого-то хороший вкус. — Я крепче обнимаю его. — Хорошая песня. — Теперь это наша песня. — Правда? — Я так решил. Каждый год, на каждом рождественском корпоративе, мы будем танцевать под эту песню. И будем вспоминать этот момент, когда всё наконец началось. — Это очень самонадеянно с твоей стороны. Предполагать, что мы будем годами вместе посещать рождественские корпоративы. — Разве нет? Я смотрю на него. На этого человека, которого люблю семнадцать месяцев, который, оказывается, отвечал мне взаимностью, сам того не зная, — и чувствую, как что-то успокаивается у меня в груди. Уверенность. Покой. Знание, что бы ни случилось дальше, мы встретим это вместе. — Да, — говорю я ему. — Будем.

🎄🎄🎄

НОВОГОДНЯЯ НОЧЬ, 1954 МАКС ══════════════════════════════════════════════ Ресторан — всё, что я обещал, и даже больше. Мы сидим за маленьким столиком у окна, Средиземное море расстилается перед нами, как тёмный шёлк, усыпанный бриллиантами. Между нами мерцают свечи, отбрасывая тёплый свет на белые скатерти, хрустальные бокалы и лицо Шарля, от которого я не могу отвести глаз. — Ты пялишься, — говорит он, не отрываясь от меню. — Я любуюсь. Это разрешено на свидании. — Разрешено, ты прочёл какой-то свод правил? — Любование имеет интеллектуальное обоснование. Он смеётся, откладывает меню и встречается со мной взглядом. — Ты это запомнил. — Я помню всё, что ты когда-либо мне говорил. — Это либо очень романтично, либо очень тревожно. — А не может быть и того, и другого одновременно? Мы заказываем вино, закуски и основные блюда, которые едва пробуем, слишком поглощённые разговором. Я узнаю, что Шарль вырос в Монако, но проводил лето в Италии у бабушки. Что его любимый художник — Караваджо. Что он взял работу в «Verstappen Maritime» отчасти потому, что нуждался в работе, а отчасти потому, что видел меня однажды на открытии выставки и заинтересовался. — Ты видел меня до того, как мы встретились? — Видел тебя стоящим перед Моне, словно в нём были скрыты секреты вселенной. У тебя было такое выражение лица... — Он качает головой. — Я подумал: мне нужно узнать, что заставляет человека смотреть на картину так. — И узнал? То есть, знаешь? — Учусь. — Его рука находит мою поверх стола. — Надеюсь, учиться мне предстоит ещё долго. Время утекает, как вода, ужин сменяется десертом, десерт — кофе, кофе — постепенным исходом остальных посетителей, направляющихся на свои полуночные гулянья. Мы остаёмся, пока не оказываемся почти последними, пока официанты не начинают бросать на нас красноречивые взгляды, пока я не смотрю на часы и не понимаю, что до полуночи двадцать минут. — Нам пора, — с неохотой говорю я. — Если хотим увидеть фейерверки. — Мы могли бы посмотреть их отсюда. — Могли бы. Но у меня была другая идея. — Какая? — Ты доверяешь мне? Его улыбка мягкая. — Безоговорочно. Я оплачиваю счёт и веду его в ночной Монако. Воздух холодный, но не ледяной, небо чистое, звёзды рассыпаны над головой, как бриллианты, что я воображал на море. Улицы полны гуляк, все направляются к гавани на фейерверки, но я веду Шарля другой дорогой, вверх по извилистой тропинке, которую нашёл много лет назад. — Куда мы идём? — спрашивает он. — Увидишь. Тропинка ведёт к маленькой смотровой площадке над городом, тихому месту, которым я никогда ни с кем не делился. Отсюда виден весь Монако, раскинувшийся внизу: гавань, дворец, мерцающие огни казино и за ним тёмная гладь Средиземного моря. — Макс. — У Шарля перехватывает дыхание. — Это прекрасно. — Я нашёл её ещё подростком. Приходил сюда, когда нужно было подумать. — Я встаю позади него, обнимаю за талию. — Я никогда раньше никого сюда не приводил. — Почему я? — Потому что ты — единственный, с кем я хотел этим поделиться. Он поворачивается в моих объятиях, его руки поднимаются, чтобы прикоснуться к моим щекам. В темноте его глаза больше синие, чем зелёные, отражая огни города внизу. — Который час? Я смотрю на часы. — Без трёх минут полночь. — Значит, у меня есть три минуты, чтобы сказать тебе. — Сказать что? — Что я люблю тебя. — Он говорит это просто, будто это очевидно, будто это было правдой так долго, что произнести это — лишь формальность. — Я люблю тебя с третьей недели нашего знакомства, когда ты задержался допоздна, чтобы помочь мне каталогизировать те картины, хотя у тебя был ужин. Я любил тебя все семнадцать месяцев, пытаясь не показывать этого, пытаясь быть профессионалом, пытаясь убедить себя, что дружбы достаточно. — Шарль... — Дай мне договорить. Мне нужно это сказать. — Он делает вдох. — Я любил тебя и боялся всё разрушить, признавшись. Но жизнь слишком коротка для такого страха. Я не хочу тратить ещё один год, притворяясь, что не чувствую того, что чувствую. Я хочу провести его с тобой. Каждый его день. Каждый обычный вторник, каждый особенный случай и всё, что между ними. Вдалеке кто-то начинает обратный отсчёт. Десять. Девять. Восемь. — Я тоже люблю тебя, — говорю я, и слова, которые я сдерживал семнадцать месяцев, наконец вырываются на свободу. — Я любил тебя так долго, что не помню, каково это — не любить. Семь. Шесть. Пять. — С Новым годом, Макс. Четыре. Три. Два. — С Новым годом, Шарль. Один. Фейерверки взрываются над Монако, фонтаны золота, серебра и красного расцвечивают небо. Звук доносится до нас мгновением позже, каскад взрывов и треска, и по всему городу люди ликуют, празднуют, целуют своих любимых. Но я почти ничего из этого не замечаю, потому что Шарль целует меня. Его губы мягкие и тёплые, с лёгким привкусом шампанского, его руки в моих волосах, а я притягиваю его ближе, ближе, насколько могут быть близки двое людей. Это то, чего я хотел семнадцать месяцев. О чём мечтал в тихие моменты, воображал во время долгих совещаний, на что надеялся с каждым случайным прикосновением и затянувшимся взглядом. Это. Он. Мы. Когда мы наконец разъединяемся, запыхавшиеся и улыбающиеся, фейерверки всё ещё гремят, раскрашивая лицо Шарля в сменяющиеся цвета. — Оно того стоило, — задыхаясь, шепчет он. — Чего именно? Фейерверков или поцелуя? — И того, и другого. Но в основном поцелуя. — Он ухмыляется мне, молодой, счастливый и такой красивый, что больно. — Можно ещё раз? — Сколько угодно раз. — Это может быть много раз. — Хорошо, что у нас впереди целый год. — Целый год? — Он притворно задумывается. — Я думал больше в духе «вся