Sorry Sorry Sorry

Рана на губе у Минхо постепенно затягивалась, которую он научился прятать, всего лишь опуская голову. Отец и мать разговаривали с ним сухо, отдавая приказы, будто с наёмным работником. В принципе, так было всегда. Для них он был и посудомойкой, и доставщиком прямо до кухни, и нянькой для Черён, и личной кухаркой. — Минхо. Иди сюда. Голос был холодным и ровным, без эмоций. Это было хуже крика. Он медленно побрёл в гостиную. Мать сидела на диване, разложив перед собой его работы по математике и родному языку. Неужели всё-таки наткнулась на итоговые контрольные в его рюкзаке? Красная тройка и три/два пылали на белой бумаге. — Объясни, — всего лишь одно брошенное слово. — Я… Я старался, — пробормотал он, глядя себе под ноги. — Старался? — голос матери внезапно сорвался, набирая высоту и громкость. Она встала, размахивая листками. — Это называется «старался»? Два месяца готовились! Репетиторы! А в итоге? Сплошные тройки! Бездарь! Он вздрогнул. Отец, до этого молча смотревший телевизор, обернулся в кресле. Его лицо выражало привычное усталое раздражение. — Опять? — простонал он. — Никакого покоя с ним. Ни ума, ни старания. Один позор. — Я не бездарь! — вырвалось у Минхо. Он ненавидел это слово больше всего. Оно отрицало в нём всё. — Я просто не понял тему, я… — Молчи! — закричала мать, перекрывая его. Её лицо исказила гримаса гнева и… чего-то ещё. Такого не удивительного для мальчика. — Ты всегда ничего не понимаешь! Ты просто неспособный! Ленивый! Вечно ноющий комок проблем! На тебя силы, деньги, нервы тратятся — а толку ноль! Слёзы предательски застилали ему глаза. Он пытался их сдержать, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он хотел исчезнуть. Раствориться, лишь бы не чувствовать всё это. — Знаешь что? — продолжала мать, и её голос внезапно стал тише, и от этого было невыносимее. — Иногда я думаю… что лучше бы тебя вообще не было. Совсем. Свалился на нашу голову, как наказание какое-то. Всю жизнь на тебя положила… а ты… ты… Она запнулась, искажаясь в рыдании. — Лучше бы я тебя тогда и не рожала. И после этого Минхо уже не помнил, как вышел из комнаты. Эти слова разорвали что-то последнее и хрупкое внутри его груди. Слёзы текли ручьём, смешиваясь с солёным привкусом старой боли на губах. Ему нужно было убежать. Нужно было спрятаться. Нужно было что-то сделать. Что-то, что остановит эту боль. Навсегда. Он ворвался на кухню. Глаза метались по полкам. Искали спасения. Может, наказания. А может быть, и конца. Взгляд упал на верхнюю полку в шкафчике, куда мама убирала разные мелочи. Там, среди старой аптечки с зелёнкой и пластырями, стояла забытая баночка из тёмного пластика. Таблетки. Он не знал, какие именно. Минхо встал на цыпочки, судорожно ухватился за холодный пластик и, прижав его к груди, бросился прочь в свою комнату. Захлопнув дверь, он не включил свет. Он просто свалился на ковёр возле кровати, трясущимися пальцами откручивал крышку. Таблетки, небольшие и белые, высыпались ему на ладонь. Их было много. Он не считал, сколько точно. Поднёс горсть ко рту. Они пахли химической горечью. Заткнуть боль. Заткнуть голоса. Заткнуть этот смех за стеной. Заткнуть собственное существование, которое было такой ошибкой и такой обузой. Всё, что ему было нужно. Первая горсть. Он сглотнул с трудом, почти подавившись сухой и горькой массой. Потом вторую. Рука снова полезла в баночку. Он жевал их, давился, но продолжал. В ушах стоял шум, и в этом шуме снова звучал голос матери. Лучше бы не рожала. Да, она была права. Она просто наконец-то сказала правду вслух. Минхо и сам это всегда знал, где-то в глубине. Он был ненужным. Был пятном на идеальной картине их семьи. Он допил до дна, вытряхивая последние крупинки на язык. Баночка с глухим стуком покатилась по полу. Тело начало наливаться странной тяжестью. В животе заурчало, появилась тошнота. Зажмурился, прижался лбом к прохладной поверхности тумбочки. Он не хотел, чтобы его нашли. Не хотел, чтобы ему "помогали". Он хотел только одного — чтобы всё это прекратилось. Чтобы наступила тишина. Без смеха сестры и криков родителей. Без собственных мыслей о том, что он — ошибка. Химический вкус обжигал язык, внутри поднималось тревожное волнение. Ватная тяжесть, сначала обволакивающая сознание, внезапно отступила, уступив место пронзительному леденящему ужасу. Что он наделал? Темнота комнаты, которая секунду назад казалась такой дружелюбной, внезапно сжалась, стала давящей и враждебной. Волна паники, острая и животная, поднялась из самой глубины, сковывая горло. Первым вырвался тихий сдавленный стон. Потом ещё один. А потом их уже невозможно было сдержать. Минхо зарыдал так, как не рыдал даже под ремнём. Это было не от боли, а от сознания, в какую бездну он шагнул. Он прижал ладони ко рту, стараясь заглушить звуки, чтобы не услышали за стеной. Пальцы были мокрыми от слез и слюны. Ему было стыдно. Дико стыдно и параллельно с этим страшно. Страшно до головокружения. Чтобы хоть как-то заглушить предательские всхлипы, он впился зубами в собственную руку, в мякоть между большим и указательным пальцем. Он не хочет умирать. Мальчик выплюнул собственную кожу, глядя в темноту широко раскрытыми, полными слёз глазами. Это не было желанием жить здесь — в этой квартире, под этим холодным, взглядом. Нет. Это было внезапное осознание ценности самой жизни. Просто жизни. Как воздуха в лёгких, как биения сердца в груди. Тихого, испуганного, но живого. Ему почему-то вспомнился дождь. Не тот, под которым он сидел на ступеньках школы, а летний и тёплый, с огромными пузырями на асфальте. Он, лет семи, в резиновых сапогах с лягушками, бежал по лужам во дворе, наперегонки с самим собой, задирая голову и улыбаясь солнцу. Он любил дождь. Любил этот свежий запах мокрой земли и асфальта. Любил ощущения, когда капли, щекоча, стекают за воротник. Он вспомнил какие-то слова. Большие, непонятные, замудрённые слова из папиных учебников или из случайно увиденного документального фильма. Он не знал их значений, но обожал их звучание. И с них ему было слишком смешно. Когда он в последний раз смеялся? По-настоящему, не из вежливости? Не мог вспомнить. Очень-очень давно. Наверное, тогда даже не родилась его сестра. Ему нравилось наблюдать, как садится солнце, окрашивая облака в невероятные цвета. Персиковый, сиреневый, огненно-рыжий. Он мог подолгу стоять у окна, напрочь забыв о времени. Он обожал ощущение, когда после долгой болезни наконец-то выздоравливаешь и чувствуешь вкус горячего чая с лимоном — он кажется самым вкусным на свете. Это было его жизнью. Грубой, несправедливой, болезненной, но единственной и неповторимой. Минхо не хотел, чтобы всё это кончилось. Он хотел ещё раз побежать под тёплым дождём. Ещё раз услышать, как кто-нибудь, назовёт его не бездарем, а просто по имени и без раздражения в голосе. Что с ним будет? Он не знал. Он не хотел умирать. Он хотел жить. Он искренне хотел жить. Даже если это будет больно. Даже если никто этого не хочет. Он хотел.