Sorry Sorry Sorry

Темнота в подъезде была иной, нежели в его комнате. Ступеньки холодом просачивались сквозь тонкие штаны. Минхо сидел, прижавшись спиной к шершавой стене, обхватив колени руками, которые мелко и предательски дрожали. Рядом, на ступеньку ниже, сидел парень. Тот самый. Его присутствие, наверное, было настоящим утешением. Он не торопил его. Он пришёл сюда будто знал, что Минхо неспокойно. Что-то не давало ему покоя. — Они… они меня ненавидят, — прошептал он, глядя куда-то в пространство. — С самого моего рождения. Я не такой, как хочется им. Я всё время всё делаю не так. Как видно, Минхо не скончался той ночью. Либо ему всё же помогли, либо просто везение. Он ничего не помнил с той ночи. — Кто? Родители? — тихо спросил парень. Другой кивнул, стиснув зубы, чтобы не зарыдать снова. — Мама говорит, что лучше бы меня не было. А папа… — голос сорвался. Он вытер лицо рукавом, оставив грязную полосу на щеке. — Папа бьёт. Ремнём. За любую мелочь. Наверное, уже и за то, что я дышу как-то неправильно. Вот, видишь? — он указал на рану на губе. — Он сделал. Старший замер. В голове мгновенно сложилась картина. Значит, не просто так он тогда умолял его не отдавать родителям. — Часто? — только и смог выдохнуть он. — Всегда, — ответил Минхо. И после паузы, ещё тише: — А мама никогда не останавливает. Она просто смотрит. Или уходит. А потом говорит, что я сам виноват. Что я их довожу. Что я спровоцировал. Он замолчал, снова съёжившись. Дрожь стала сильнее, пробирая его всего, от кончиков пальцев до сжатых челюстей. Ему было холодно. Ледяной холод шёл изнутри. Мальчик всё же узнал его имя — Хван Хёнджин. В нём ему сразу же пригляделись блондинистые волосы, с которыми он был похож на самого настоящего ангела. Скорее всего, так и было, ведь от него исходило необъяснимое тепло. Явно не в физическом плане. — Минхо, слушай, — начал он, и его голос потерял ту снисходительную мягкость, что была в их первую встречу. В нём появилась твердость, почти суровая. — То, что происходит у тебя дома… Это не нормально. Понимаешь? Так нельзя. — А кто им запретит? Ты? — младший фыркнул. Горько и безнадёжно. — Или расскажешь кому? — Да! — твёрдо сказал Хёнджин. — Обязательно расскажу. Этим нужно заниматься. Есть соцслужбы, есть… — А мне-то что с этого? — перебил его Минхо, и в его глазах, блеснувших в полумраке, вспыхнул настоящий страх. — Мне-то будет лучше? Ты придёшь, нажалуешься, уйдёшь. А я останусь с ними. И они мне… они мне тогда вообще жить не дадут. Они скажут, что я их опозорил. Что я стукач, — он сглотнул ком в горле. — Они уже ненавидят меня просто так. А если я на них жаловаться буду… они меня убьют. По-настоящему. Для меня это уже норма, — прошептал он, уткнувшись лбом в колени. — Кто взрослее — тот и прав. Так было всегда. Так и будет. Разве тебя в детстве не били за плохие поступки? Эта фраза, произнесённая с леденящим спокойствием, оборвала все аргументы Хёнджина. Он понял, что никакие слова о «ненормальности» здесь не сработают. Для мальчика весь его мир и есть эта «норма» — холодная, жестокая, неоспоримая. Он просто молча снял с себя свою объёмную куртку на флисе. Она была теплой от тела. Он накрыл ей ссутулившиеся плечи того и обернул, словно одеялом. Минхо вздрогнул от неожиданности, но не отстранился. Куртка пахла дождём и чем-то чужим, но таким безопасным. Затем парень осторожно, почти нерешительно, положил руку на его голову, начал медленно гладить его по волосам. Младший не помнил таких жестов от слова совсем. А это было самым настоящим утешением для него. — Но я не могу просто уйти и забыть. Понял? Я не могу, — честно признался он, глядя в темноту лестничного пролёта. — Я что-нибудь придумаю. Обязательно придумаю, — сказал он это больше себе, чем кому-то. — Но ты… ты должен продержаться. Держись, Минхо. Хочешь, я буду приходить? Вот так. Сидеть тут с тобой. Тот молча кивнул, уткнувшись носом в колени. Ему не нужны были громкие обещания о спасении. Ему нужно было просто это. Не тепло какой-то куртки, а тепло человека, которого ему так не хватает.

***

— Они меня ненавидят, — быстро выпалил Минхо, испугавшись тишины, которую он нарушил. Старшеклассник рядом медленно повернул голову. Глаза были коричневые — почти такие же, как и у Хёнджина. — Кто? — безразлично спросил он. Они сидели на старой деревянной лавочке за спортивной площадкой. Сзади, за высоким забором с облезлой зелёной краской, неслись крики, свист и гулкий стук мяча о бетон. Шёл урок физкультуры. У него было освобождение. Слабое сердце, сказала врач, нагрузок избегать. Она сказала это скучно, как будто читала инструкцию, а он запомнил лишь взгляд матери. Не испуганный, не обеспокоенный, а усталый и раздражённый. Ещё одна проблема. Ещё одна складка между её бровей. — Одноклассники. Кидают мой портфель по классу. На переменах, когда выбирают команды, я всегда последний. Обсуждают меня. Я ведь им ничего не сделал. Я просто… я есть. Парень кивнул, отведя взгляд. Дым от его сигареты стелился между ними призрачной перегородкой. — Дети — сволочи, — произнёс он отстранённо. — У всех так. — Не у всех. Других же любят. А я чем отличаюсь? И дальше он говорил уже не только об одноклассниках. Теперь речь велась и о его семье. О матери, которая вечно кричала и была недовольна всем. Об отце, который всегда бил его, а после делал вид, что не замечает его. О доме, где его присутствие было, скорее всего, слишком навязчивым. — Если я исчезну, никто и не заметит. Кроме, может, классной, которая будет ставить в журнал «Н». Парень докурил сигарету, раздавил окурок о подошву и швырнул в кусты. Долго молчал. Минхо уже пожалел, что разболтался, почувствовал жгучий стыд. Сейчас он встанет и уйдёт, напрочь позабыв о его словах. — Заметят, — вдруг произнёс тот. Голос всё так же не имел тепла, но теперь в нём появилось что-то металлическое. — Если сделать это громко. И тогда перестанешь быть тенью. Мальчик поднял на него глаза, полные вопросительных знаков. — Всё можно изменить, — старшеклассник повернулся к нему вполоборота. Его лицо всё ещё не выражало ни сочувствия, ни доброты. Был лишь холодный и расчётливый интерес. — Мир любит сильных. А сильным не становятся, ими рождаются. Но иногда… всё иначе, — он помолчал, давая словам просочиться в сознание младшего. — Тебе просто нужен друг. Настоящий. Который покажет, как всё устроено на самом деле. Который научит не бояться. Который сделает тебя видимым для всех. И для тех козлов из твоего класса, и для твоей мамаши. Слово «мамаша» прозвучало очень грубо, но тому, в его состоянии обиды, оно показалось справедливым. — Но… почему ты? — прошептал он. В его голове уже крутились те манящие образы, где на него наконец-то обращают внимание. — Потому что я был таким же. А потом нашёл того, кто мне помог, — парень наконец показал что-то похожее на улыбку. Уголок рта дёрнулся вверх, но глаза остались ледяными. — Это такая цепочка. Доверяешь мне? Вопрос повис в воздухе. Откуда было знать четверокласснику, что доверие не просят у тех, кто действительно в нём нуждается. Его просят те, кто собирается это доверие использовать. Минхо этого не понимал. Он был пуст. И он был готов на всё, чтобы его мучения прекратились. Он кивнул. Сперва еле заметно, а потом увереннее, чувствуя, как в груди загорается странный, но такой желанный огонёк. — Да. Доверяю. — Хороший парень, — старшеклассник хлопнул его по плечу. Рука была тяжёлой. — Завтра после уроков. Жди меня здесь. Он встал, разминая длинные ноги. Его тень накрыла того с головой. — А как тебя зовут? — вспомнил вдруг мальчишка. — Сынмин, — ответил парень, уже отходя. — А тебя мне знать не обязательно. Эта фраза должна была насторожить, но Минхо её не понял. Он был слишком опьянён моментом, обещанием перемен. Неужели его спасение началось? Или же, всё-таки, начался отсчёт до чего-то неисправимого?