Sorry Sorry Sorry

23 мая. За шесть дней до.

Минхо ждал уже больше часа, нервно перебирая край кофты дрожащими пальцами. Каждая пролетающая мимо тень заставляла его вздрагивать, каждый отдалённый звук — оборачиваться. Сомнения точили изнутри. А вдруг Сынмин не придёт? Вдруг это была просто шутка? Может, пора вернуться домой? Нет. Точно не туда. И вот он наконец увидел его. Он появился не со стороны школы, а из глубины потемневшего сквера. Шёл неторопливо, руки в карманах, взгляд устремлён куда-то сквозь мальчика. Он остановился в двух шагах, молча рассматривая фигуру на лавочке. Его лицо в полумраке казалось ещё более резким, будто высеченным из холодного камня. — Ждёшь, — констатировал он. В голосе не было ни удивления, ни одобрения. Просто факт. Минхо лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — Значит, не передумал. — Сынмин сделал шаг ближе. — Последний раз спрашиваю. Готов к новой жизни? К реальной? Это будет по-настоящему. Слова «По-настоящему» отозвались в душе. Ещё спрашивает? Конечно! Ему естественно хотелось реальности, какой бы колючей она ни была. — Готов, — прошептал он и, собрав всю волю, добавил громче: — Я готов. Взгляд старшего, казалось, на секунду смягчился. Он протянул руку — не открытой ладонью, а сжатой в некий жест, где указательный палец был вытянут, словно указка. Он не предложил руку. Он показал на свою, как на инструмент. — Дай свою. Минхо положил свою холодную ладонь на его раскрытую. Тот не взял его за руку по-дружески. Он сомкнул пальцы вокруг запястья, как будто намертво защёлкивая браслет. Хватка не оставляла выбора. — Тогда пошли. Иди за мной. И молчи. Он резко дёрнул, заставив младшего спрыгнуть с лавочки, и поволок за собой.

***

Они остановились у железной двери. Рядом валялись пустые бутылки от алкоголя, много окурков. Сынмин опустил его руку. По спине Минхо пробежал холодок. Это место дышало безнадежностью и злом. — А что тут? — тихо спросил он, невольно отступая на шаг. Тот повернулся к нему. Его лицо было каменным, но в глазах, в самых их глубинах, плескалось что-то тяжёлое и неприятное. — Не бойся, — сказал он, но его голос звучал механически, как заученная фраза. — Это просто место. Наше место. Тебя там ждут. Он рванул на себя ручку двери. Та со скрежетом и воем ржавых петель подалась, открыв чёрный, пахнущий сырой землёй, плесенью и чем-то химическим, проём. Вниз уходили несколько бетонных ступенек, тонувших в непроглядной темноте. Свет с улицы освещал только первые две. — А теперь вниз, — приказал он, словно собачке. Тот замер. Каждая клеточка его тела кричала об опасности. Этот подвал был не тем местом, о котором он думал. — Я… я не хочу, — прошептал он. — Ты уже здесь. Или ты всё ещё тот самый слабак с лавочки? Докажи, что нет. И он, не церемонясь, толкнул Минхо в спину, прямо в чёрный провал. Тот вскрикнул, потерял равновесие и полетел вниз головой вперёд. Ребро ударилось о бетонную кромку ступени, как и колено, локоть, голова. Он кубарем скатился вниз, пока не рухнул на твёрдый пол. Боль взорвалась в лодыжке, в боку, а по щеке разлилось жгучее тепло. Он дотронулся до неё пальцами — они стали липкими и красными. Содранная кожа. Кровь. Слёзы мгновенно застили глаза. Он лежал, свернувшись калачиком, хватая ртом отвратительный воздух, и сквозь туман боли услышал шаги. Не Сынмина, спускавшегося за ним. Другие. Тяжёлые. Размеренные. В тусклом свете, падающем с улицы, он увидел сначала ботинки — грубые и потёртые. Потом взгляд пополз вверх: тёмные джинсы, кожаная куртка, широкие плечи. И, наконец, лицо. Мужчина. Лет двадцати четырёх или двадцати пяти, не больше. Высокий, с мощной фигурой. Но не это бросилось в глаза. А взгляд. Тёмные глаза, которые смотрели на него не со злобой, а со странным интересом. И в этих глазах было что-то знакомое. Глубоко, в закромах памяти, дёрнулось смутное тревожное воспоминание: тот самый взгляд, который он успел увидеть, когда забежал в тот самый подъезд недели три назад. — Привет, Минхо, — сказал мужчина. Голос у него был низкий, сипловатый, и он произнёс имя с какой-то извращённой интонацией. — Ну наконец-то. Мы же с тобой уже виделись, помнишь? Я тебя давно заметил. Такой тихий, красивый… и одинокий. Его звали Сан. Чхве Сан. Мальчик замер. Его кровь стыла в жилах быстрее, чем рана на щеке успевала сочиться. Это не было случайностью. Это была охота. Он попался в капкан. — Сынмин! — выкрикнул он отчаянно и истерично, задирая голову к проёму в двери. — Сынмин, помоги! Наверху, в рамке двери, показался силуэт. Парень стоял, глядя вниз, руки в карманах. Его лицо было скрыто в тени, но голос донёсся чётко и бесстрастно, разрезая последние остатки надежды: — Сынмин уже не поможет. Неужели доверился, Хо? А что, думал, будут с тобой в песочек играть? Ты слишком наивен, щенок. Слишком доверчив. Он даже не пытался оправдываться или злорадствовать. Он был проводником. И свою работу выполнил. Сан ухмыльнулся, обнажив ровные зубы. — Слышишь? Твой друг… вернее, твой пастушок, уже всё объяснил. — он сделал шаг ближе, и Минхо попытался отползти, но спина упёрлась в стену. Тупик. — Не бойся. Мы с тобой… поиграем. Хорошо? Последнее слово было произнесено с такой ядовитой интонацией, что мальчик со всей дури закричал сквозь рыдания. Мужчина поморщился. — Бешеный какой-то… Надо успокоить. Минхо, захлебываясь слезами дико замотал головой. Нет. Нет. НЕТ. НЕТ. НЕТ. Это слово стучало в висках, но не могло вырваться наружу. Он только сжимался в комок, отчаянно махая перед собой окровавленными руками, как будто мог отмахнуться. Ответом был удар. Не кулаком, а открытой ладонью, но с такой силой, что голова его с хрустом отскочила от стены, в глазах потемнело, а в ушах зазвенело. Он снова рухнул на пол, потеряв ориентацию, не понимая, где верх, а где низ. Потом начался кошмар. Грубые руки схватили его, перевернули. Он снова закричал. Кричал так, как никогда не кричал в жизни. — Заткнись. Не порть атмосферу, — прорычал тот сверху, и его дыхание, пахнущее табаком и чем-то кислым, обожгло Минхо лицо. Сан вцепился в его кофту. Рывок — и молния разлетелась с треском. Младший дёргался, вырывался, но его силы были ничтожны против него. Вся одежда летела прочь. Он лежал на холодном бетоне, мелко дрожа всем телом. Мужчина остановился, рассматривая его. В его тёмных глазах горел неприкрытый хищный восторг. — Красивый, — прошептал он. — Очень. Я не ошибся. Потом он обернулся к двери, к тому силуэту, что всё ещё стоял наверху. — Сынмин! — крикнул Чхве. — Не зевай! Снимай всё. От начала и до конца. Чтобы было видно все подробности. Наверху что-то шевельнулось. Минхо, сквозь опухшие веки и пелену слёз, увидел, как сверху вспыхнул холодный голубоватый свет экрана смартфона. Парень поднял его, нацелив объектив вниз, в темноту подвала. Его лицо, освещённое снизу этим мертвенным светом, казалось лицом призрака. Бесстрастным и пустым. Он не смотрел на мальчика. Он смотрел на экран. Выполнял очередной приказ. Минхо понял всё. Понял, что хотят с ним сделать. Сан же, теперь нависая сверху, прильнул к его губам, пытаясь заткнуть. Язык он толкнул вперёд, водил по его зубам, пока тот мычал и пытался отдёрнуть тело от себя. Руки щупали талию, розовые бусинки на груди, смещались к бёдрам и сжимали их, оставляя огромные красные следы от рук. Следующее движение было грязным — длинные пальцы вошли внутрь, делая движения вперёд-назад. Очень неприятно. Очень мерзко. — ПОЖАЛУЙСТА, ПРЕКРАТИТЕ. Я НЕ ХОЧУ. — Ну, чего ты? — сладко произнёс старший. — Разве это неприятно? Не волнуйся, я подготовлю тебя к главному. Параллельно с этим он начал целовать его живот, бёдра, места ближе к половому органу. Минхо пытался сопротивляться, получалось даже отталкивать мужчину, но после получал удары по спине и лицу. Последнее движения пальцами и… он раздвигает его ягодицы перед тем, как мальчик почувствует внутри себя что-то намного грубее, что сразу же набирало темп с бешенной скоростью. Он слышал раслабленные стоны того, слышал истеричный смех Сынмина, ощущал шлепки грубыми руками. Сану нравилось это. Нравились удары по маленькому телу, нравились движения его члена внутри мальчика, что приносило огромное удовольствие. Тот уже не кричал, лишь тихо плакал, зажмуриваясь в надеждах, что этот ад скоро закончится. Голос и так был сорван. Он чувствовал, как из него вытекает вязкая жидкость — скорее всего, кровь, которую мужчина использовал как смазку и ускорялся. Было невыносимо больно. А теперь ещё и мерзко от самого же себя. Он позволил. Он не вырвался. Он не убежал. Он продолжил терпеть. Его хватали за волосы. С силой тянули на себя. Целовали шею, прикусывали её. Хватали за бёдра, насаживали его глубже. Было больно до такой степени, что в глазах уже мутнело, и Минхо казалось, что он сейчас потеряет сознание. Он пытался ухватиться за что-то, но рядом была только его порванная одежда. Его тошнило. Грубые толчки чувствовались в животе. Сан не останавливался. Ему хочется растянуть это удовольствие на целую вечность. Ему нравится владеть маленьким миленьким мальчиком, который, вроде как, уже и не сопротивляется — не брыкается, не кричит, лишь только текут слёзы и кровь по его телу. К его сожалению, разрядка пришла быстро. Он успевает выйти перед тем, как семенная жидкость пачкает бедро Ли. Сан издаёт довольное мычание. Он рукой дотрагиватся до своего члена, а после касается губ мальчика, пачкая их в своей сперме. На этом съёмка была завершена. Он встаёт, натягивает джинсы обратно, пинает Минхо в живот. — Ну что, понравилось, малыш? — он ухмыляется, проводит большим пальцем по губе. — Жди, мы обязательно повторим это.

***

Время в подвале потеряло всякий смысл. Оно могло тянуться веками, а могло сжаться в одну бесконечную, оглушающую точку боли. Он сидел, прижавшись голой спиной к стене. Колени были подтянуты к подбородку, но не для тепла. Его он уже не чувствовал. Просто чтобы хоть как-то закрыть своё изуродованное тело, которым воспользовались как мягким медвежонком, которого он заметил в углу на шкафу. Но даже это движение причиняло невыразимую боль. Он не плакал. Слёзы высохли на щеках, смешавшись с пылью, кровью и чем-то ещё, образуя грязные дорожки. Он просто сидел и смотрел в темноту перед собой. Его взгляд был пустым и потухшим. Он смотрел, но не видел ни рваной одежды, валявшейся по углам, ни лужи темной крови рядом, ни блестящих следов высохшей белой жидкости у него на губах и на внутренней стороне бёдер. Его сознание отключилось. Оно уползло куда-то далеко. В маленькую норку, где не было ни подвала, ни боли, ни памяти о тяжёлом дыхании, о грубых руках, о свете экрана телефона в дверном проёме. Внезапно, откуда-то сверху, пробился звук. Резкий и громкий, заставивший всё его тело содрогнуться единым болезненным спазмом. Это был скрип. Скрип ржавых петель той самой железной двери. Сердце, казалось, остановилось, а потом забилось с такой силой, что больно отдало в уши. Не он. Только не он снова. Он вжался в стену, пытаясь стать ещё меньше, чтобы его не заметили. Его пальцы впились в холодный бетон до боли. Конец. Он вернулся. Чтобы снова… или чтобы посмотреть… или… Сверху посыпалась пыль, осыпаемая чьими-то быстрыми неосторожными шагами. И потом голос. Не тот, как у Сана или Сынмина. Другой. Сорванный, полный настоящего ужаса, что его невозможно было подделать. — Минхо! МИНХО! Господи… Хош, ты здесь?! Это был Хёнджин. Откуда он здесь? Откуда он узнал? Его появление здесь казалось галлюцинацией. Шаги застучали по ступенькам, слетая вниз. И вот он, возник в тусклом свете, падающем сверху. Он замер на секунду, вглядываясь в темноту, и его лицо исказилось таким страданием и яростью, что младший невольно зажмурился. — Маленький… — парень ахнул, и его голос сорвался на полушёпот. Он ринулся вперёд, к тому комочку в углу, и опустился перед ним на корточки, не касаясь, боясь прикоснуться. — Наконец-то я тебя нашёл… Боже… Он замолк, его глаза бегали по Минхо, сканируя ужасную картину. Мокрое от слёз лицо. Лужу засохшей крови на полу. Белесые разводы на опухших окровавленных губах. Лохматые волосы. Тело, измазанное в крови. И главное — взгляд. Ушедший в себя взгляд существа, которого сломали. — Малыш… — Хёнджин сглотнул комок, его собственные глаза наполнились слезами. — Что… что они с тобой сделали? Кто это был? Минхо медленно перевёл на него свой пустой взгляд. Губы шевельнулись, выдав безжизненное слово: — Ничего. — Ничего? — голос его дрогнул. — Хо, да ты посмотри на себя! Это…— он не находил слов, его палец дрожа указывал на его губы. — Что у тебя на… на губах? Что это? Мозг мальчика, заторможенный и травмированный, выдал самую простую детскую и абсурдную отмазку. Ту, что используют малыши, когда пачкаются за столом. — Молоко пил… Эти два слова, сказанные с абсолютно безучастным лицом, разорвали что-то в парне. Он понял. Понял всё. То, что было сделано с этим мальчиком, было самым страшным, самым гнусным нарушением всех возможных границ. Его лицо побелело. — О боже… Минхо… — его шёпот был полон невыносимой жалости, боли и гнева. Он произнёс его имя с таким надрывом, что тот неправильно истолковал. Ему послышалось не сострадание, а отвращение. То самое отвращение, которого он боялся больше всего теперь. После всего, что с ним сделали, он стал отвратительным. И теперь даже Хёнджин, который пришёл, смотрит на него с брезгливостью. Эта мысль, как раскаленный нож, пронзила его апатию. Он снова заплакал. Безнадёжными рыданиями, которые вылились в сплошной жалобный стон. — Не уходи… — вымолил мальчик, протягивая к тому дрожащую руку, но не дотрагиваясь, боясь осквернить его. — Пожалуйста, не уходи… не бросай… я… я… Он не мог договорить. Он мог только рыдать, трясясь всем своим измученным телом, умоляя не оставить его одного в этом аду. — Да я никуда не уйду! — выкрикнул Хёнджин, и его голос наконец сорвался. В нём прозвучали слёзы. — Да ты что, Минхо, господи… Я же не… Он замолк, поняв, что слова бессильны. Вместо них он действовал. Резким, но бережным движением он вытер рукавом своего свитера ту самую жидкость с губ Минхо. Не брезгливо — ни в коем случае. Только желание стереть и уничтожить следы кошмара. Потом, не раздумывая, он стянул с себя свой собственный толстый свитер — простой, белый, пахнущий стиральным порошком и самим им. Он натянул его на мальчика. Тот беспомощно поднял руки, позволяя одеть себя. Свитер был огромным, он висел на нём как мешок, доходя почти до колен, но он был тёплым. — Одевайся, — тихо, но твёрдо сказал старший, собирая с пола порванные, но ещё годные штаны, натягивая их на худые ноги того, застегивая на нём то, что осталось от кофты. — Одевайся, малыш. Мы уходим отсюда. Сейчас же. Я тебя отсюда вытащу. Он слушался механически. Он позволил тому одеть себя, его руки безвольно висели по сторонам. Когда пришло время встать, он попытался опереться на ногу и тут же вскрикнул от острой боли в лодыжке. Нога подкосилась, и он рухнул бы обратно, если Хёнджин не подхватил его. — Что с ногой? — спросил он, придерживая его. Старый автоматический рефлекс выживания, привычка скрывать и приуменьшать, сработал снова. — На физ-ре… подвернул… Он посмотрел ему прямо в глаза. Его взгляд был уже не растерянным, а довольно взрослым. — Хо. Не ври мне. Не сейчас. Пожалуйста. Тот опустил голову. Правда была слишком тяжела, чтобы её выговорить. Он просто молчал. — Ладно, — вздохнул Хван. Он огляделся, его взгляд упал на чёрный проём в глубине подвала, откуда, видимо, ушёл тот мужчина, и на ступеньки, по которым мальчик свалился. Он всё сложил воедино. — Ничего. Я тебя донесу. И, не дожидаясь ответа, он наклонился, аккуратно, но уверенно подхватил мальчика на руки. Тот был лёгким, почти невесомым. Егор прижал его к себе, завернутого в большой свитер, прикрывая собой, ограждая от темноты подвала. — Всё закончилось, Хош, — прошептал он и понёс его к ступенькам, к тому прямоугольнику серого, сумеречного света.

***

Ванная в квартире Хёнджина была небольшой, обложенной старым, но чистым кафелем светло-голубого цвета. Воздух был наполнен паром и приятным запахом ромашкового геля для душа, который он вылил в воду чуть ли не половину бутылки. «Это успокаивает», — сказал он, но Минхо не чувствовал успокоения. Он сидел в наполненной до краёв ванне, поджав колени к подбородку, так, чтобы вода скрывала его тело целиком. Вода была почти обжигающе горячей, но дрожь, которая сотрясала его с момента выхода из подвала, не прекращалась. Старший сидел на корточках прямо на кафельном полу перед ванной. Он не уходил. Его лицо было бледным и сосредоточенным. Он молча наблюдал, как тот, словно в трансе, пытался оттереть мочалкой кожу на руках, на груди, снова и снова, до красноты и до боли. Стояла тишина нарушаемая лишь плеском воды и прерывистым дыханием мальчика. И вдруг, сквозь стиснутые зубы, сквозь эту дрожь, прорвалось слово: — Везде… Парень вздрогнул. — Что, Хош? — У меня… везде болит, — голос его был хриплым, срывающимся, словно его горло было в занозах. — Везде. Голова. Щека. Рёбра. Нога… — он замолк, его взгляд утонул в воде. Пальцы сжали мочалку. — Особенно… живот. Внутри. Там… там как будто разодрали. И всё горит. Он говорил не для жалобы. Он говорил, потому что эта боль была единственным, что теперь подтверждало его существование. Он был телом, которое болит. И больше ничем. — Я чувствую себя не таким. Грязным… что ли. Оно не смывается. Оно… оно внутри. Под кожей. Оно въелось. Я… — он поднял глаза на Хёнджина, полные ужаса и стыда, что у того сжалось сердце. — Я как фарфоровая кукла. Ты понимаешь? Которую можно взять. Поставить. Положить. Раздеть. С ней можно… играться. Как вздумается. Потому что она же не чувствует. Она же не живая. И ей всё равно. Ей всё равно, что с ней делают. Слёзы снова потекли по его лицу, смешиваясь с каплями воды на щеках. — Я думаю, ты сейчас сидишь и думаешь… что я… что я сам хотел. Что я… как те девушки в фильмах. Что я позволил. Тот резко вскинул голову, его глаза расширились. — Минхо, нет, я… Но младший его не слышал. Поток слов, запертых в нём, хлынул наружу. — Я… я один раз такое видел. По телевизору. Мама с папой… они смотрели кино поздно. А я не мог спать. И я выглядывал из-за угла. Там… там тоже такое было. Но там… там они целовались. И улыбались. И было видно, что они… хотят этого. Это было по желанию. А у меня НЕТ! У меня не было желания! Я не хотел! Я боялся! Он бил меня! Он… — голос сорвался в надрывный, безутешный вой. — Он сказал «заткнись»… а я не мог… а Сынмин… Сынмин снимал… он снимал, Хёнджин! Он стоял и снимал на телефон! Как будто я… я не человек, а так… объект для съёмки! — он зарыдал, захлебываясь слезами и водой, склонив голову на колени. Его плечи тряслись. — Я никому не нужен был… никогда… Маме не нужен… папе не нужен… одноклассникам… а ему… ему я нужен был только так… как эта кукла… чтобы поиграть и выбросить… Я теперь… я теперь сломанный. Я грязный изнутри. Я теперь всегда буду это чувствовать. Его руки. Его дыхание. Его… его внутри меня. Он говорил, рыдая, почти не контролируя слова, выплескивая наружу весь тот ужас, стыд и отвращение к самому себе, которые копились в нём каждый миг с тех пор, как железная дверь захлопнулась, оставив его наедине с насильником и безмолвным глазом камеры. — Я не просил… я просто хотел… чтобы всё прекратилось… чтобы на меня не смотрели… — он задыхался. — А он посмотрел… он посмотрел на меня так... как будто я вещь… красивая вещь… и теперь я не могу выбросить этот взгляд из головы…он прикасался ко мне… а я не мог… я даже ударить не смог… я просто лежал… Хёнджин больше не мог слушать. Он встал на колени и осторожно взял Минхо за плечи, заставляя его поднять голову. — Малыш. Слушай меня. — его голос дрожал, но в нём звучала несгибаемая сила. — Это не твоя вина. Ты слышишь меня? Никогда, ни в коем случае. Ты не хотел. Ты не позволил. Тебя изнасиловали. Это преступление. Ты — жертва. Понимаешь? Жертва. Ты не кукла. Ты живой человек. И с тобой поступили, как с вещью, но это не делает тебя ей. Это делает их чудовищами. Он смотрел на него, не веря. — Но я… — Нет. Виноват в этом не ты. Никогда. — парень вытер его мокрое лицо краем чистого полотенца. Он обнял его через край ванны, не боясь намочить себя, прижимая к себе это дрожащее тело. Минхо больше ничего не сказал. Он просто рыдал у него на плече, сжимая их.

***

Шторы в гостиной были плотно задёрнуты, отсекая враждебную темноту за окном. Посреди комнаты, на расстеленном на полу одеяле и подушках, сидели они. Минхо, одетый в одежду Хёнджина и сам Хёнджин с разложенной вокруг аптечкой. Пахло лекарствами и ромашковым чаем, к которому мальчик не притронулся. Тот вздохнул, стараясь, чтобы голос звучал максимально спокойно. — Хош, слушай. Нужно обработать раны. Синяки, ссадины… Щеку особенно. Чтобы не занеслось ничего. Для этого… тебе нужно снять футболку. Ненадолго. Ладно? Он произнёс это как можно мягче, но эффект был противоположным. Ли, который до этого сидел, уставясь в одну точку на ковре, мгновенно преобразился. Его глаза, только начавшие немного фокусироваться, снова расширились страха. Он вжался в подушки, обхватив себя руками поверх толстой ткани свитера сверху футболки, как будто она была доспехами. — Нет… — вырвался у него перепуганно. — Не надо… не трогай… Тот замер. Он понимал источник испуга. Его собственному сердцу захотелось разорваться от боли. Этот мальчик, почти его друг, думал, что он сейчас попросит его раздеться для того же, для чего раздел его Сан. Мысль о том, что Минхо мог поставить их в один ряд, даже на секунду, заставила неловкие слезы подступить к его глазам. Он сглотнул, заставляя их уйти. — Малыш, — его голос дрогнул, и он сделал паузу, чтобы взять себя в руки. — Посмотри на меня. Пожалуйста. Тот медленно, с трудом перевёл на него взгляд, полный глубочайшего недоверия. — Я не собираюсь делать тебе больно. И я не… не такой, как они. Я хочу только обработать раны. Только йодом и перекисью. Видишь? — он поднял пузырёк с коричневой жидкостью и ватную палочку. — Только это. Больше ничего. Обещаю. Он видел, как в глазах младшего боролись страх и остаточное доверие к тому, кто вынес его из ада. Доверие пошатнулось, но не рухнуло окончательно. — Дай я покажу, — тихо сказал Хван. Он закатал рукав своей собственной футболки, обнажив локоть с небольшим синяком. Он обмакнул палочку в йод и аккуратно нанёс на свой синяк несколько тонких пересекающихся линий. Получилась аккуратная желто-коричневая сеточка. — Видишь? Это всё. Это чтобы синяк быстрее прошёл. Я хочу сделать такую же на твоих. Только на синяках. И всё. Понял? Он протянул руку, чтобы Минхо мог рассмотреть. Тот с опаской посмотрел на сетку на локте другооо, потом на его лицо. Лицо его было открытым, искренним и полным такого сострадания, что оно не могло быть подделкой. Медленно, с видимым усилием, мальчик начал стягивать с себя свитер, а потом и футболку. Он делал это скованно, зажмурившись, как будто готовясь к удару. Тому пришлось снова сглотнуть комок в горле, когда он увидел то, что скрывала ткань. На бледной, почти прозрачной коже проступали сине-багровые пятна на ребрах, на плече, отпечатки грубых пальцев на предплечьях. Смотреть страшнл. Он взял новую ватную палочку, смочил её в йоде и, задержав дыхание, чтобы рука не дрожала, прикоснулся к краю большого синяка на рёбрах. Тот вздрогнул, но не отдёрнулся. Парень начал рисовать. Сначала простую сетку на самом большом синяке. Потом, почти неосознанно, его рука пошла дальше. На другом синяке, поменьше, он вывел что-то вроде солнца с лучами. На третьем — котика. — Вот, — бормотал он, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Теперь у тебя не просто синяки. Ну, взглянь! Он посмотрел на младшего, надеясь увидеть хоть тень отклика. Хоть что-то. Но его лицо оставалось пустым, пепельным. Ему было не до игр. Ему было не до солнц и котов. Но он позволял. Он терпел эти прикосновения, потому что они были осторожными, а не хищными. И потому что Хёнджин что-то тихо, под нос, напевал. Закончив с йодом, он отложил палочку. Наклонился и, быстро, почти незаметно, прикоснулся губами к чистому, не тронутому синяком месту рядом с одной из "татуировок" — поцелуй. — Чтобы быстрее заживало, — прошептал он, смутившись своего порыва. Потом так же, легко и быстро, оставил такой же поцелуй рядом с ранкой на плече. Он не целовал сами раны — это было бы слишком странно, да и тому было бы больно. Потом он просто обнял его. Неплотно, не сдавливая, давая возможность вырваться. Но Минхо этого не сделал. Он замер в этом объятии, его голова уткнулась в плечо, и он снова, уже в который раз за этот вечер, заплакал. Теперь он знал, что он в безопасности. Старший держал его так минуту, две, пока рыдания не стихли. Потом осторожно отпустил. — Теперь самое неприятное, — сказал он, беря в руки пузырек с перекисью водорода и стерильный ватный диск. — Щеку и плечо. Там содрано в кровь. Перекись будет щипать. Но это нужно. Потерпи немного, хорошо? Это будет быстро. Он смочил диск, и бесцветная жидкость тут же вспенилась пузырьками. Минхо, увидев это, невольно отпрянул. — Доверься, — тихо сказал тот. — Сейчас всё пройдёт. Он приложил влажный диск к содранной щеке. Боль была мгновенной и острой. Младший вскрикнул, рванулся назад. Хван был готов. Он не убирал руки, своей другой обнял мальчика за голову, прижал к себе, давая ему укрыться. — Щипет, знаю, знаю… — говорил он, удерживая диск на ране, пока перекись шипела и пенилась, вымывая частички грязи. Ещё секунду. Чувствуешь пузырьки? Это она грязь убивает. Сейчас всё… вот, почти… Когда шипение стихло, он убрал диск, быстро и аккуратно промокнув ранку сухой ваткой. Плечо обрабатывалось так же — с таким же вскриком, с таким же крепким объятием, с такими же успокаивающими словами. Когда всё было закончено, мальчик сидел, прислонившись к тому, дрожа от оставшейся боли. — Всё, — прошептал он. Он натянул на Минхо футболку, потом свитер, укутал его пледом,и просто сидел рядом, положив руку ему на голову, гладя его спутанные, уже почти сухие волосы. Они не говорили. В комнате было тихо. Ли, наконец, закрыл глаза, позволив телу погрузиться в сон.

***

Сон был не отдыхом, а погружением во что-то мутное. Минхо резко проснулся. В голове вновь появлялись те образы из подвала. Они смешивались с ощущением теплого пледа, запахом ромашки и йода. Вокруг темнота. Чужая комната. Чужая кровать. И тишина. Не уютная. Каждый шорох в ней собственного тела звучал как предвестник катастрофы. Сердце забилось в горле, сухо и часто. Он лежал, не двигаясь, впитывая ужас каждой клеткой. А если они знают, где он? Если Сынмин видел, как его уносил Хёнджин? Он мог проследить. Он мог рассказать Сану. Он сказал, что он красивый. Он сказал, что он повторит это. Теперь он его вещь. Вещи возвращают. В голове зазвучал скрип двери. Не воспоминание, а почти реальный звук здесь, в комнате. Он зажмурился, вжимаясь в матрас. А если они уже здесь? В квартире? Стоят в коридоре? Хёнджин спит. Они откроют эту дверь… Сан будет смотреть своими черными глазами… А Сынмин будет снимать… снова будет снимать… Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Воздух в комнате стал ледяным, пронизывающим сквозь ткань чужой футболки. Ему стало казаться, что он снова голый. Что плед — это грубые руки, которые держат его. Ему нужно проверить дверь. Нужно встать. Но если он встану, они услышат. Если он останусь — они войдут. Дрожащими ногами он сполз с кровати. Пол был холодным. Каждый шаг отдавался в тишине громоподобным грохотом, хотя он ступал на цыпочках. Он прислушивался к каждому звуку из темноты, ожидая услышать чужое дыхание, скрип половицы под чужим весом. Он вышел в коридор. Там горел ночник. Этот огонёк позволил ему дышать чуть свободнее. Он проскользнул в гостиную. В слабом свете, падающем из коридора, он увидел парня. Тот спал на диване, скинув одеяло на пол, один вытянувшись на слишком коротком для него ложе. Его лицо в полумраке казалось совсем юным и беззащитным — совсем не такой, какой он был с ним. И очень родным. Минхо подошёл и замер рядом. Страх немного отступил, сменившись другой, щемящей потребностью. Не быть одному. Он не мог вернуться в ту тёмную комнату. Не мог. Осторожно, боясь разбудить грубо, он коснулся Хёнджина за плечо. Тот не шевельнулся. Мальчик наклонился ближе. — Хёнджин. Никакой реакции. Сердце его снова сжалось. А если он не проснётся? А если… — Хёнджин, — он прошептал громче, уже с ноткой отчаяния. Парень на диване пошевелился, сморщился и приоткрыл один глаз. — М-м? Хо? — его голос был густым от сна. Он приподнялся на локте, протирая глаза. — Что такое? Что случилось? Увидев его проснувшимся, Минхо вдруг охватил такой приступ стыда. Он отвлекает его. Он слабый. Он плакса. Он… — Мне… страшно, — выдохнул он, и эти два слова содержали в себе весь ужас тёмной комнаты, все навязчивые мысли, весь леденящий страх перед скрипом двери. Егор сразу же сел, сон как рукой сняло. — Где? Что? — он осмотрелся, инстинктивно встав в защитную позу. — Нигде… — он опустил глаза, теребя край футболки. — В комнате. В темноте. Мне… кажется… что они… могут прийти. Я не могу… один. Он сделал паузу, собираясь с духом, чтобы выговорить просьбу, которая казалась ему наглой и непозволительной. — Можно… можно я с тобой? Можно… чтобы ты тоже пришёл? Спать? Он ждал отказа. Ждал вздоха, усталого объяснения, что неудобно. Но Хёнджин даже не вздохнул. Он просто кивнул, ещё раз потянулся, чтобы окончательно прогнать сон, и встал. — Конечно, можно. Пойдём. Он взял мальчика за руку — не так, как Сынмин, а намного нежнее. Он повёл его обратно в спальню. Они легли на кровать, на которую парень принёс с дивана свою подушку и одеяло. Он улёгся с краю, оставив Минхо больше места. Но как только свет погас, и темнота снова, хоть и ненадолго, сгустилась вокруг. Тот не выдержал. Вся его дрожь, все напряжение вылились в одно движение: он перекатился через небольшое пространство, отделявшее их, и прижался к тому, вжимаясь в его грудь, как будто пытаясь спрятаться в нём. Хван не отстранился. Не сказал «Подвинься». Он просто обнял его. Крепко и надёжно. Одной рукой под его головой, другой — вокруг его талии. Начал целовать его. Не в губы… Боже упаси. Он целовал его в щеку. Легко, нежно, как целуют плачущего ребёнка. Один поцелуй. Потом другой, на виске. Потом ещё один там, где начинаются волосы. Минхо замер. Ему было хорошо. Это тепло, эта нежность были настолько чужды его опыту, что сначала он не мог их распознать. Родители? Мама целовала его в лоб наспех, когда он был совсем маленьким. Папа… папа вообще не целовал. А тут… это было что-то иное. Это было тепло не по обязанности, а по желанию. Тепло защиты. Тепло, которое не требовало ничего взамен, кроме самого факта его существования здесь. Напряжение начало медленно, покидать его тело. Дрожь утихла, сменившись глубокой, усталой расслабленностью. Дыхание старшего было ровным и спокойным у него над ухом, и постепенно мальчик начал подстраивать под него своё собственное. Веки закрылись Он засыпал. Последнее, что он смутно ощутил, уже на самой грани, так это едва уловимое прикосновение губ к его макушке. Хёнджин не спал еще долго. Он лежал и слушал, как дыхание Минхо становится глубоким и ровным, как его маленькое тело наконец полностью обмякло в объятиях. Он поклялся себе тогда, в темноте, держа на руках этого сломанного мальчика, что сделает всё, чтобы они ответили за содеянное. И чтобы это тепло, которое он сейчас дарил, со временем перестало быть лекарством от кошмара, а стало просто… обычным теплом. Тем, которого малыш был лишён так долго.