Кровные узы

Апартаменты Сокджина пахли старыми книгами, дорогим коньяком и тайной. Чимин и Юнги вошли в этот оазис, чувствуя напряжение последних дней, будто физический груз на плечах. Сокджин встретил их у камина, где уже стоял низкий стол с чайным сервизом. – Садитесь. Чёрный, крепкий, – он разлил чай по тонким фарфоровым чашкам, его движения были медитативно спокойны. – Здесь можно говорить. Эти стены помнят больше, чем кажется, и… умеют хранить секреты. Чимин взял чашку, ощущая её тепло. Юнги, как всегда, занял позицию у стены, но на этот раз он не стоял навытяжку, а прислонился к косяку, сохраняя видимость расслабленности. Его глаза, однако, не упускали ни одной детали в комнате. – Мы были у Чонгука, – начал Чимин. – Он нашёл следы исследований, связанных с каким-то доктором Хан Даён. Её работы по поведенческой химии. Сокджин медленно кивнул, отпивая чай. – Хан Даён. Да. Талантливый учёный. И трагическая фигура. Она работала на проектах твоего отца, Чимин, несколько лет назад. Исчезла со сцены за полгода до смерти твоей матери. Официально – уволилась по собственному желанию. Неофициально… – он развёл руками. – Её больше никто не видел. – Ты думаешь, отец её убрал? – спросил Чимин, чувствуя, как холодная волна прокатывается по спине. – Твой отец редко пачкает руки сам, – уклончиво ответил Сокджин. – У него есть люди для таких дел. Тэхен, например, курировал её отдел. Но что именно там происходило, как далеко зашла Хан в своих открытиях или в своём несогласии… это тёмная история. Тэхен держит карты близко к груди. Он всегда был чёрной лошадкой. Даже для меня. Мы знаем, что он надзиратель, психолог, правая рука Хисона. Но его истинные мотивы, его собственная игра – загадка. Юнги отозвался с места, его голос был низким и ровным: – Он манипулятор. Наслаждается контролем. Но манипулятору для игры нужны фигуры. Он не стал бы просто так подбрасывать Чонгуку эти данные, если бы не хотел, чтобы мы на них вышли. – Ты думаешь, это сделал он? – обернулся к нему Чимин. – А кто ещё? – пожал плечами Юнги. – Он контролирует информационные потоки в этом доме. Ни одна папка не откроется без его ведома. Если Чонгук что-то нашёл, значит, ему позволили найти. Вопрос – зачем? Чтобы подтолкнуть нас в определённом направлении? Или чтобы посмотреть, куда мы побежим? Сокджин задумчиво покрутил чашку в руках. – Это возможно. Тэхен любит сложные схемы. Он мог оставить нам хлебные крошки, чтобы вести по лабиринту, конец которого знает только он. Или… – он сделал паузу, – или он ведёт какую-то свою, двойную игру. Но чью сторону он на самом деле поддерживает – одному богу известно. Он единственный, кто был близок и к Хан Даён, и к твоему отцу в те годы. Он может знать больше, чем кажется. Но доверять ему нельзя ни на йоту. Мысль о том, что Тэхен мог быть не просто тюремщиком, а режиссёром, который направлял их самих, была одновременно пугающей и дающей призрачную надежду. Если у него была своя игра, значит, в системе были трещины. – Мама и Хан Даён, – вернулся к главному Чимин. – Они были знакомы? – Миён интересовалась наукой, благотворительностью. Они пересекались на разных мероприятиях. Были ли они близки… – Сокджин вздохнул. – Твоя мать в последние годы стала скрытной. Что-то её беспокоило, что-то занимало её мысли. Она могла доверять Хан. Могла что-то узнать от неё. И, возможно, даже что-то от неё получить. Какие-то материалы. Доказательства. – И где теперь эти доказательства? – спросил Юнги, и в его голосе прозвучала не привычная усталость, а деловой, острый интерес. – Если бы я знал… – Сокджин отставил чашку. – Миён говорила что-то туманное про «самое безопасное место». Про «то, что всегда со мной». Я думал, она о чувствах, о памяти. Теперь понимаю – возможно, она говорила буквально. Что-то, связанное с тобой, Чимин. С её любовью к тебе. Детская комната в Лондоне была обыскана вдоль и поперёк ещё до твоего отъезда. Значит, не там. Ищи ассоциации. Что для неё значило слово «детское»? Не только комната. Может, игрушка. Книга. Мелодия. Чимин закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти образ матери. Её руки, укладывающие его спать. Её голос, напевающий колыбельную. Что-то щёлкнуло на самой грани сознания, но уловить не удалось. Разговор зашёл в тупик. Они сидели в тишине, слушая потрескивание поленьев в камине. План был прост и сложен одновременно: идти по следам, которые, возможно, нарочно оставил для них Тэхен, и параллельно искать то, что спрятала мать, не зная, настоящий ли это клад или мина. – Чимин, – нарушил молчание Сокджин. – Иди, переоденься. Ужин с отцом сегодня будет формальным. Тебе лучше надеть тот тёмно-синий костюм. И… проверь, не оставил ли Чонгук тебе ещё какие-то заметки. Он, кажется, хотел с тобой кое-чем поделиться. Это был явный предлог, чтобы остаться наедине с Юнги. Чимин это понял. Он кивнул, встал и вышел, бросив на прощание взгляд на телохранителя. Юнги не ответил на него, уставившись в пламя камина. Когда дверь закрылась, Сокджин откашлялся. – Садись, Юн. Ты стоишь как на посту даже здесь. – Привычка, – отозвался Юнги, но через секунду пересел в кресло напротив Сокджина. Он взял свою недопию чашку, но не пил, просто согревал ладони. – Как он? – спросил Сокджин, подливая ему чаю. – Держится. Учится. Иногда слишком много думает. Но это лучше, чем паника. – Он доверяет тебе. Юнги фыркнул, коротко и беззвучно. – Ему некому больше доверять. Я – доступный вариант. – Не прикидывайся циником, – мягко сказал Сокджин. – Я вижу, как ты на него смотришь. Ты привязываешься к мальчишке, Юнги. Юнги не ответил сразу. Он долго смотрел на тёмную поверхность чая, будто ища в ней ответы. – Тебе кажется, Сокджин. Он – мой подопечный. С некоторыми… привилегиями. И повышенным уровнем сложности. Ничего больше. Сокджин встал, прошёлся перед камином, потом остановился прямо напротив Юнги, заслонив ему свет от огня. – Я прожил достаточно, чтобы понимать одну вещь, – сказал он тихо, но очень чётко. – Глаза никогда не вруют. Даже у таких, как ты, кто забыл, что у них есть лицо, а не только функция. Ты смотришь на него, и в твоих глазах не просто долг. Там есть что-то ещё. И это «что-то» – твоя самая большая уязвимость. И, возможно, его единственный шанс. Юнги поднял на него взгляд. Его глаза в полутьме казались совершенно чёрными, пустыми. – У меня уже есть уязвимость, Сокджин. Одна. И её достаточно, чтобы сломать меня навсегда. Больше мне не нужно. А то, что ты принимаешь за «что-то ещё» – это просто раздражение. Он бесит. Своими вопросами, своей упрямой наивностью, своим… светом. Он бесит, потому что напоминает о том, чего у меня нет и никогда не будет. Вот и вся привязанность. Он сказал это с такой ледяной, самоуничижительной убеждённостью, что Сокджин на мгновение замолчал. Потом медленно кивнул. – Как скажешь. Но запомни мои слова. И береги это «раздражение». Иногда именно то, что нас бесит, не даёт нам окончательно сдаться. Теперь иди. И присматривай за ним. А я попробую нащупать старые связи. Узнать, что ещё за игра идёт за нашими спинами. Особенно у нашего общего «чёрного коня». Юнги встал, кивнул на прощание и вышел, оставив Сокджина одного в комнате, наполненной тенями и воспоминаниями. Старый опекун подошёл к окну, глядя на сад, погружающийся в вечерние сумерки. Он думал о Тэхене, о его двойной игре, о том, что тот знал о Хан Даён и, возможно, даже о том, где искать её наследие. И о том, как опасно переплелись судьбы двух раненых душ в соседней комнате. Одна — сжигаемая жаждой правды. Другая — замороженная страхом за то, что дороже жизни. И где-то между ними, в этой смертельной игре, зарождалось что-то, что могло всё спасти. Или погубить окончательно.

***

Формальный ужин с отцом прошёл в натянутой, но безупречной атмосфере. Хисон говорил о планах расширения в Юго-Восточную Азию, о новых партнёрах, о необходимости «поддерживать репутацию семьи». Чимин кивал в нужных местах, задавал обезличенные вопросы, изображая заинтересованного наследника. Юнги, стоявший у стены за его стулом, был статуей — непроницаемой и безмолвной. Тэхен отсутствовал, что само по себе было странно и настораживающе. После ужина Хисон задержал Чимина на пороге столовой. — Завтра утром, в девять, тебя будет ждать машина. Мы посещаем благотворительный аукцион в Национальном музее. Твоё присутствие важно — нужно показать преемственность и социальную ответственность семьи. Будь готов. — А Юнги? — сразу спросил Чимин. — Конечно, он будет сопровождать тебя. Но на самом мероприятии — на почтительном расстоянии. Это светское событие, сын, а не операция. — Хисон похлопал его по плечу, и его пальцы, как всегда, были холодными и тяжёлыми. — Ты хорошо держишься. Я доволен. Это «доволен» прозвучало как высшая оценка от мастера к собаке, выполнившей трюк. Чимин почувствовал, как закипает внутри, но лишь склонил голову. — Спасибо, отец. На обратном пути в восточное крыло Чимин шёл быстро, почти бежал, чувствуя, как стеснила галстук и давила грудь ярость от этой роли. Юнги держался в шаге позади, его шаги были бесшумными, но твёрдыми. — Аукцион, — выдохнул Чимин, как только они вошли в его комнату и дверь закрылась. — Цирк для прессы. Он выставляет меня, как украшение. — Это тоже часть поля боя, — спокойно ответил Юнги, проверяя, закрыта ли дверь на балкон. — Публичное пространство. Камеры, журналисты, свидетели. Здесь сложнее ударить. И проще передать сигнал. — Какой сигнал? — Тому, кто наблюдает. Если предположить, что Тэхен не единственный, кто ведёт двойную игру. Если те письма приходили от кого-то ещё… такое событие — шанс быть увиденным. Ты должен выглядеть не просто послушным сынком. Ты должен выглядеть заинтересованным. Здорово заинтересованным в чём-то конкретном. Чимин понял. Это была их возможность подать знак в темноту. — Но что я должен делать? — Осматривайся. Ищи аномалии. Людей, которые смотрят на тебя не так. Кто пытается поймать твой взгляд. Предметы на аукционе — возможно, что-то связано с твоей матерью, с её интересами. Будь внимателен. Я буду рядом, но не смогу быть ближе трёх метров. Правила светского этикета и безопасности. Юнги говорил деловито, но Чимин поймал в его голосе лёгкое напряжение. Он подошёл ближе. — Ты беспокоишься. — Я всегда беспокоюсь. Это моя работа. — Юнги отвернулся, поправляя манжету. — Но завтра… там будет много людей. Много переменных. Контролировать всё невозможно. — А что насчёт твоего… залога? — рискнул спросить Чимин, понизив голос до шёпота. — Не станет ли завтрашняя публичность для меня угрозой для неё? Юнги резко обернулся, и в его гладах вспыхнуло что-то дикое, почти животное. — Не произноси это слово. Никогда. Не думай об этом. Чем меньше твоих мыслей крутится вокруг этой темы, тем безопаснее. Моя задача — предвидеть угрозы. И я их предвижу. Но твоя задача — не добавлять мне новых. Понял? Он был близко. Слишком близко. Чимин чувствовал его дыхание, слышал сдавленный шёпот ярости и страха. И снова — тот странный толчок под рёбрами, смесь испуга и чего-то другого, тёплого и запретного. — Понял, — выдохнул он. — Прости. Юнги отступил, его лицо снова стало маской. Он провёл рукой по лицу, усталым жестом. — Ладно. Завтра рано вставать. Тебе стоит выспаться. Я проверю периметр и буду в соседней комнате. Он уже поворачивался к двери, когда Чимин неожиданно спросил: — Почему ты всё ещё здесь? Юнги замер. — Что? — Ты мог бы сбежать. Найти способ. Рискнуть. Вместо того чтобы быть наёмной собственностью моего отца. Почему ты не сбежал? Этот вопрос, видимо, застал Юнги врасплох. Он долго молчал, глядя куда-то в пространство за плечом Чимина. — Потому что иногда цена свободы — это чья-то жизнь, — наконец произнёс он, и каждый звук давался ему с усилием. — А я уже однажды заплатил такую цену. И не вынес. Не хочу платить снова. Теперь спи. Он вышел, закрыв за собой дверь. Чимин остался один, с тяжестью этих слов в груди. «Цена свободы — чья-то жизнь.» Он думал о матери. О Хан Даён. О невидимой девочке, чьё существование держало этого сильного человека в рабстве. Цепь обязательств, страха и вины опутала их всех. И чтобы разорвать её, нужно было найти ключ. Возможно, завтра. Утром их ждал лимузин. Чимин был одет в строгий тёмно-серый костюм, Юнги — в классический чёрный, с едва заметным устройством в ухе. В машине царила тишина. По пути Чимин смотрел в окно на просыпающийся Сеул, пытаясь унять дрожь в руках. Это была его первая публичная выход после возвращения. Первый тест. Национальный музей. Мероприятие проходило в большом атриуме. Воздух звенел от смеси французского, корейского и английского, блеска бриллиантов и щелчков фотокамер. Чимин вошёл следом за отцом, чувствуя, как на него обрушивается волна внимания. Шёпот. Взгляды. Юнги растворился в толпе, но Чимин знал — он там. Всегда в поле зрения, но недоступный. Хисон легко вёл его от одной группы важных людей к другой, представляя: «Мой сын, мой наследник, Чимин. Недавно вернулся из Лондона. Перенимает опыт.» Чимин пожимал руки, улыбался, чувствуя, как лицо затекает от напряжения. И тут он увидел её. Вернее, это. Среди лотов на тихом аукционе, размещённых в стеклянных витринах, была небольшая, ничем не примечательная фарфоровая статуэтка — танцующая девочка в традиционном костюме. Подпись гласила: «Парчхви-нури, конец XIX века, из коллекции Пак Миён.» Кровь ударила в виски. Коллекция матери. Его мать собирала старинный фарфор, это была её страсть. Он подошёл ближе, забыв на секунду об отце, о толпе. Он смотрел на изящные черты лица куклы, на тонкую работу. И вспомнил. В его детской в Лондоне, на самой верхней полке, куда он не мог дотянуться, стояла похожая фигурка. Мать говорила: «Это твоя хранительница, малыш. Она танцует, чтобы отгонять плохие сны. И плохих людей.» Хранительница. Сердце заколотилось. Он оглянулся, ища в толпе Юнги. Их взгляды встретились через зал. Чимин едва заметно кивнул в сторону витрины. Юнги, не меняя выражения лица, медленно начал смещаться в ту же сторону, анализируя пространство вокруг лота. В этот момент к витрине подошёл незнакомец. Мужчина лет пятидесяти, в безупречном, но неброском костюме, с седыми висками и внимательными глазами. Он тоже рассматривал фарфоровую куклу. — Прелестная работа, — тихо сказал он, больше себе, чем кому-либо. — Особенно глаза. В них столько жизни. Как будто она что-то видит, чего не видят другие. Чимин почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это был намёк. Или ему показалось? — Да, — осторожно ответил он. — Моя мать любила такие вещи. Мужчина повернул к нему голову, и его взгляд стал пристальным, оценивающим. — Пак Чимин. Я слышал, вы вернулись. Добро пожаловать домой. — Он слегка наклонил голову. — Ваша мать была женщиной с безупречным вкусом. И… твёрдыми принципами. Редкое сочетание. Он протянул Чимину визитную карточку, но в тот момент, когда пальцы Чимина должны были коснуться бумаги, мужчина будто нечаянно уронил её. Карточка упала на пол и скользнула под витрину. — О, простите мою неловкость. Мужчина извинился и отошёл, растворившись в толпе, прежде чем Чимин успел что-то сказать. Он хотел нагнуться, но тут же почувствовал тяжёлую руку на своём плече. — Что ты тут застыл? — голос Хисона прозвучал прямо у уха. — Идём, нужно поприветствовать председателя фонда. Отца увели. Чимин, бросая взгляд под витрину, успел заметить, что карточки там нет. Но рядом с ножкой витрины лежал крошечный, свёрнутый в трубочку клочок пергамента. Кто-то его уже подобрал? Или это было специально? Весь остаток мероприятия Чимин провёл в лихорадочном напряжении. Он ловил взгляд Юнги, который теперь сконцентрировался на том месте у витрины. Когда аукцион подошёл к концу и они наконец сели в лимузин, Чимин не выдержал. — Ты видел? Мужчину у витрины? Карточку? — Видел, — коротко ответил Юнги, глядя в окно. — И поднял то, что он оставил. — Что это? — Адрес. И время. Завтра. Без отца. — Юнги вытащил из внутреннего кармана крошечный свёрток. — Это либо ловушка Тэхена, чтобы выманить тебя. Либо контакт от того, кого мы ждём. — Мы пойдём? — спросил Чимин, чувствуя, как сердце колотится. — Мы обязаны пойти, — сказал Юнги, и в его глазах зажёлся тот самый холодный, опасный огонь. — Но на наших условиях. Сначала — в Лондон. Мы должны проверить твою теорию про «хранительницу». Если там что-то есть, у нас будет козырь. Если нет… значит, это просто фарфор. И завтрашняя встреча — вероятно, западня. Лондон. Вернуться туда, откуда они бежали. Рисковать снова. Чимин посмотрел на Юнги, на его профиль, освещённый мелькающими огнями города. Этот человек, закованный в цепи долга и страха, был готов на ещё больший риск ради призрачного шанса. Ради него. — Хорошо, — тихо сказал Чимин. — В Лондон. Лимузин мчался по ночному Сеулу, увозя их от блеска и лжи аукциона к новой, ещё более опасной авантюре. Но теперь они шли не в слепую. У них была ниточка. И, что важнее, у них было доверие — хрупкое, колючее, рождённое в огне, но настоящее. И это делало их сильнее, чем они могли предположить.